Прошу, скажи это...

Размеренное тиканье часов смешивалось с шуршанием листов и шарканьем перьевой ручки. Большой темный дубовый стол, стоящий рядом с большими окнами, был завален бесчисленным количеством бумаг и несколькими пустыми баночками из-под чернил. Тихая и размеренная обстановка, казалось, что в комнате остановилось время, если бы не мужчина, который подписывал и перекладывал бумаги. Белый военный фрак сидел на нем как влитой, чистые, девственно белые перчатки плотно сидели на руках, черные сапоги, как будто новые. Весь его вид так и благоухал благородством и величием. Высокий рост, как и физический, так и карьерный, благородная внешность и родословная. Таков был полковник Яков Майер. Урожденный аристократ, пошедший против системы своей семьи, поступивший на военную службу обычным рядовым прям в разгар гражданской войны. Показавший поразительные результаты как и на поле боя, так и в государственных делах, Майер всего за четыре года дослужился до полковника — старшего офицерского состава. Заслуживший уважение сослуживцев и народа, особенно знатного сословия, Яков был завидным женихом. Как и ему самому, так и его родителям приходили бесчисленные письма с предложением о женитьбе, но если и родители пытались как-то подтолкнуть любимого и единственного сына остепениться, то сам Майер на отрез отказывал в предложениях о браке. Рабочую атмосферу в кабинете прервал тихи стук в дверь. Пару секунд была тишина, а потом дверь медленно открылась и в щель просунулся хрупкий силуэт. — Яков, — Молодой мужчина прошел в кабинет, закрывая за собой дверь. Тихие и легкие шаги прошли прямо к чайному столу, стоящему посреди комнаты и аккуратно поставили тарелку с сэндвичами, — ты опять пропустил ужин. Яков повернул голову и посмотрел в окно через плечо, на улице стояла темень, не было видно даже дерева, которое в ветренные дни билось своими ветками об окна его кабинета. Бросив взгляд на часы, стоящие на его столе, Яков понял, что снова сплоховал. Время уже давно перевалило за девять вечера, ужин в их семье начинается в семь вечера и осознавая то, что его жена мог прождать его несколько часов за столом в ожидании его, наводило тоску и чувство вины. Он снова погрузился в работу так, что не замечал ничего вокруг — это была его самая плохая привычка. — Прости, — Майер опустил перо и устало протер глаза, — завтра я не забуду и приду поужинать с тобой. — Он снова взял в руки перо и все так же не отрывал глаз от бумаг, создавая видимость, что в комнате кроме него никого нет. — Мне еще нужно кое что закончить, так что не жди меня и иди спать, я приду чуть позже. Молодой мужчина, обиженно скривив пухлые губы, ничего не сказав, тихо развернулся и вышел из кабинета. Прождав еще секунд тридцать, Яков все же поднял глаза и посмотрел на закрытую дверь. — «Боже, — Тяжелый вздох сорвался с его губ и он устало откинулся на стул и задрал голову к верху, накрыв лицо руками, - я снова его расстроил. — Осознание собственных ошибок не поможет решить проблему, Яков понял это еще в детстве. — Какой же он милый.»

***

Я никогда не забуду нашу первую встречу, иногда мне кажется, что даже на пороге смерти, в полном беспамятстве, эта встреча — первое и последнее, что я вспомню. В тот день, морозной зимой, я вернулся в отчий дом после похода на границу страны, все, на что я рассчитывал, принять ванну, поесть и лечь спать, но у моих родителей были другие планы. Их не волновали мои слова о ненадобности знакомства ни с женщинами, ни с омегами, но они были настолько настойчивы, что я не успел заметить, как меня затолкали в машину, а с боков прижали отец и с матушкой, чтобы я не дай Бог выпрыгнул из машины на ходу. С самого рождения я плохо выражал эмоции, даже не так, я вообще не выражал никаких эмоций. Я мог ярко мыслить, воображать невиданные вещи, восторгаться вещами или поступками других людей, но выражать я этого не мог ни лицом, ни словами. В детстве это не вызывало проблем, все говорили моим родителям, что я просто спокойный и тихий ребенок и что они вообще должны радоваться такому чуду как я. Но я рос и эта проблема не проходила. Отец приводил в дом разных врачей, матушка всеми силами старалась изменить мой быт и образ жизни, считая, что в этом вся проблема, но как бы они не старались — все было тщетно. Я люблю своих родителей, но никак не могу им об этом сказать. Со временем они поняли, что это бесполезно и оставили все как есть, но любить меня не перестали, всё-таки единственный ребенок, пускай и с дефектом. Наша поездка была не долгой, выходя из машины я осмотрелся. Богатое и большое поместье, чем-то похожее на наше, посыпанное пушистым снегом. Ничего необычного я не увидел, самый обычный и посредственный дом, как и куча других в столице. Прислуга встретила нас и проводила в дом, там я и познакомился с хозяевами — семьей Шмидт. Фридеманн был веселым и общительным человеком, прям как и моя матушка, Виктория же была тихой и спокойной, как и мой отец. Выяснилось, что наши семьи давно общаются, посредством того, что мой отец и Шмидт учились в одной академии. Удивительно то, что я не помню их в своем детстве. Теперь мне не казалось удивительным, что мои родители решили сосватать мне сына их друзей, это больше укрепит связь наших семей. Только вот мне это было не интересно, я уже хотел огласить свое решение, как старшие мужчины вышли, сославшись на важные дела, а дамы остались обсуждать аристократов и недавно прошедшие балы, в этот момент Виктория, заметив что мне скучно, предложила мне прогуляться. Отказываться я не стал и, вежливо извинившись, покинул их. Мне не было интересно исследовать дом, зная, что я больше никогда сюда не вернусь, так что я решил выйти в сад. Очень хотелось уйти, но понимал, что этим я сильно обижу родителей и оскорблю хозяев, по этому решил дождаться их, при этом не попадаясь никому на глаза. Сад действительно был красив, не смотря на то, что цветы не росли и все покрыто снегом, мне было комфортно. Я гулял достаточно долго, чтобы почувствовать как у меня замерзли руки, да и усталость после долгой поездки сказывалась на мне головной болью и ломкой костей. Я уже решил возвращаться, повернул за угол и застыл. Я увидел его. В такую морозную погоду он был одет только в легкие брюки и рубашку, поверх которой была накинута легкая шаль. Его босые ноги стояли на холодном снегу, его рыжие, даже молочно-розовые волосы развивал легкий ветер, его прекрасные красные глаза смотрели на голую вишню. Я не мог оторвать от него взгляд, он был прекрасной нимфой, самым красивым божеством, человеком, которым мир не достоин любоваться. Я никогда не видел ничего прекраснее, чем его. Его хрупкая фигура стоически стояла на морозе, ни разу ни качнувшись. В этот момент я разрывался от желания подойти к нему и окутать своим теплом или бежать к родителям со словами: «Я согласен!». Я смог пошевелиться только тогда, когда почуял запах. Его тонкий, чистый и девственный аромат сладких и сочных персиков. Я представил один такой у себя в руке, представил, как кусаю его, как его сок обильно стекает по моей руке, а после я понял, что в своих руках я представляю вовсе не персик, а его. Только потом я вспомнил разговор наших родителей. В день нашей первой встречи Вальтеру Шмидту было девятнадцать, мне было двадцать пять. Через три дня отец утвердил наш брак и был очень удивлен моим согласием, но удивление быстро сменилось радостью и в честь этого мои родители чуть не сделали этот день нашим семейным праздником, к счастью, я смог их остановить. Немного позже я узнал от матушки, что моя новоиспеченная невеста ничего не знала об этом браке и, скорее всего, его поставили перед фактом. Было некрасиво так поступать, но я не собирался отступать и, даже если бы понадобилось, настаивал бы до последнего, я был даже готов применить силу. К счастью этого делать не пришлось, он был покладистым и примерным сыном, который в силу своего воспитания не мог перечить своим родителям. Наша первая встреча лицом к лицу состоялась ровно через неделю. О, это было прекрасно. Я был как на иголках, ожидая его перед первым нашим свиданием. Как только мои глаза увидели его я перестал дышать. Он был прекрасен, в белоснежной рубашке с рукавами «фонарями», в серых брюках, облегающих его тонкую талию и круглые бедра, в белых сапогах и серой шинели, накинутой на плечи. Его короткие волосы были уложены набок, закрепленные заколками в виде серебряных лилий с красными драгоценными камнями. В его ушах были серьги с тонкими длинными цепочками, ошейник, который носят все незамужние омеги был украшен золотыми нитями и маленькими камнями, легкий макияж и блеск на его красных, пухлых губах. Он был прекрасней любой богини, его румяные щеки, взгляд украдкой брошенный на меня и неловкая улыбка, я хотел лицезреть это вечно. Наше свидание проходило прекрасно, несмотря на то, что он мялся и боялся смотреть мне в глаза, я понял, что тоже ему не безразличен, что я тоже ему нравлюсь. Мне нравилось слушать его тихий и мелодичный голос, я слушал все что он говорил и впитывал эту информацию как губка, даже не смотря на то, что мы говорили о самых посредственных вещах. Мне нравилось смотреть как он ест, как морщит нос когда хочет чихнуть или кривит губы, когда ему что-то не нравиться. Я замечал перемены в его поведении и прекрасно понимал, что раню его своим безразличным лицом и редкими ответами на его вопросы, но он быстро находил темы для разговора. Даже если бы я мог проявлять эмоции или хотя бы больше разговаривать, я бы все равно молчал. Я был готов вечность слушать как он говорит, не важно о чем, я просто хотел остановить время и остаться в этом мгновении навечно. Следующие два месяца мы встречались у него дома, было немного обидно, что я не могу отвести его в самые красивые места столицы из-за сильных снегопадов, но даже так, он всегда встречал меня с улыбкой на лице и провожал с беспокойством на лице и тихим: «Пожалуйста, будь осторожен». Я не мог спать и есть, только закрывал глаза, сразу видел его хрупкий и утонченный образ, на работе не мог сосредоточиться, все мысли уходили к нему. Только когда я приходил к нему, когда он с улыбкой наливал мне свой любимый жасминовый чай, я начинал расслабляться и дышать. Эти встречи были моей тихой гаванью, я с нетерпением ждал того дня, когда возвращаясь к себе домой, меня будет встречать он, моя любимая жена. И наконец этот день настал, день нашей свадьбы. 29 марта 1879 года. Эту дату я не забуду никогда, в этот день, Вальтер Шмидт, любовь всей моей жизни, взял мою фамилию и был помечен мною. Если бы я мог, я бы прыгал от радости по всей церкви, но я не мог, я хотел кричать всему миру, что это моя омега, моя нимфа, моя жена, моя любовь, но я не мог. Он был прекрасен в своем белоснежном костюме, его волосы украшала длинная фата, закрепленная живыми белыми лилиями. Я не мог оторвать от него глаз, я до конца не мог поверить, что он мой. Метка была самой приятной частью нашей свадьбы, то, как он обнажил предо мной свою чистую шею, заставило мою кровь вскипать в жилах. Мне нравилось, как мои клыки ощущались в его коже, я не хотел его отпускать, я был готов застыть каменным изваянием в этой церкви. Наша первая ночь была прекрасна, он был таким маленьким и хрупким в моих руках. Он был таким мягким и податливым, таким красивым и нежным. Он цеплялся за меня так отчаянно, просил не оставлять его одного, шептал мне о любви. Я никогда не ожидал, что такие посредственные плотские утехи могут принести такое наслаждение. Я постоянно слышал о похождения своих сослуживцах, а позже и своих подчиненных, о их россказнях про самых известных проститутках разных пабов или о собственных женах, в первое время было противно это слушать, потом я перестал обращать на это внимание. В течении пары дней после нашей свадьбы в наш дом привезли все его оставшиеся вещи. У нас была полная идиллия, я старался быстрее уйти с работы или решать все вопросы дома, он изучал домашние дела и знакомился со слугами. Мы проводили время вместе, необязательно куда-то выходили, мы могли пить чай с гостиной или в саду, ели вместе, пока я разбирался с документами в своем кабинете, он мог прийти ко мне и читать книгу на диване. Я был в нирване, ничто не могло испортить этот поток моего счастья. Как же я ошибался. Не прошло и двух недель с нашей свадьбы, как на востоке поднялось восстание. Мятеж крестьян и аристократов в сговоре с соседним прилегающим государством приняла масштабные обороты. Были подняты все силы и мои в том числе. Мне пришлось оставить Вальтера одного и уехать в срочном порядке. Не смотря на всю ситуацию и риски, я ожидал что это восстание мы сможем подавить быстро, мои надежды не оправдались. Их напор был силен, но мы стойко держали оборону, обычное восстание приобрело статут войны — войны между двумя государствами. Я только и был занят солдатами, разработками стратегий, боем, что у меня не было свободного времени. Я пропустил первый совместный день рождения своей жены, да и свой тоже, единственное, на что у меня хватило сил — это отправить посыльного с подарком. Я и не успел оглянуться как заметил дату на календаре в моем шатре. 29 марта 1880 год — первая годовщина нашей свадьбы, а я все так же посреди войны, далеко от дома и от него, в этот день я впервые с начала войны написал ему письмо. Вальтер, моя любимая жена, присылал мне письма каждый месяц, но ни разу не получивший на них ответ. Не смотря на это, я всегда с трепетом принимал конверт от посыльного, бережно хранил все его письма, перечитывал их перед сном и представлял как он, сидя за столом, босой, в своей любимой шали, держал своими утонченными руками перо и писал мне письма. Я представлял его лицо, каждое с разными эмоциями, как он скучает и ждет меня, о чем пишет в своих письмах, в эти моменты я понимал, что если бы у меня не было его, я бы давно сдался, у меня уже не было бы сил, но зная что дома меня ждут, я не мог сдаться. И с такими мыслями и мечтаниями, 8 августа 1881 года, война закончилась нашей победой. Сторона врага подписала акт о капитуляции и объявила манифест «О передачи власти». После этого была колоссальная чистка, под казнь шли все мятежники, неверные и предатели. Под трибунал попали многие как и свои так и чужие солдаты. Вся процессия заняла чуть больше месяца и прежде чем наконец вернуться домой я, и многие другие солдаты, должны были предстать перед Королем. Я не собирался задерживаться на празднестве, по этому в первый удобный случай, я забрал лошадь и помчал домой. Была глубокая ночь, но даже так, меня все равно встретили. За те полтора года что мы не виделись он сильно похудел, его лицо сильно осунулось, но даже так оно не перестало быть прекрасным. Эти объятья были самыми теплыми и родными, только когда он сжал меня своими тонкими руками, я понял как сильно я хочу разрыдаться и кричать о том, что я скучал, но не мог этого сделать. Он сделал это за меня, хотя скорее за нас двоих. Вальтер заливался слезами не желая меня отпускать, вцепился в меня мертвой хваткой и громко кричал. Все, что мне оставалось делать, это молча держать его в своих руках. В ту ночь я еле уложил его спать. После этого все пошло по наклонной, как по щелчку пальцев. Объем работы был неимоверно большим, я засиживался в главном штабе днями и ночами, а если и удавалось попасть домой, то запирался в своем кабинете и не замечал как день сменяется ночью. Даже живя в одном доме мы перестали видеться, я уходил — он еще спал, я приходил — он уже спал. С моего возвращения мы так и ни разу не смогли поговорить, а мне так хотелось посадить его рядом с собой и прижаться к нему, вдохнуть его сладкий аромат персиков, слушать о том, как он тут поживал или хотя бы послушать как он читает, я готов просто сидеть молча, лишь бы он был рядом. В таком холодном молчании мы прожили пол года, скоро должна быть третья годовщина нашей свадьбы, первая годовщина на которой я буду присутствовать. Я просто мечтаю о том, чтобы у нас все было как раньше.

***

— «Все, — отложив последние бумаги, я потер лицо руками и встал, — завтра возьму выходной, я не могу вечно игнорировать его и оправдываться работой, я должен что-то сделать.» Пока мои мысли были заняты планами на завтрашний день я успел быстро приять ванну и вернуться в кабинет. Снова бросив взгляд на часы понимаю, что опять засиделся, уже второй час ночи, раз завтра не работаю, значит могу поспать подольше рядом с женой, хоть что-то хорошее. Взгляд рефлекторно упал на тарелку, которую заботливо принесла моя жена, я не мог проигнорировать эту заботу, так что в течении пары минут тарелка была пуста. Закрыв кабинет на ключ я тихими и шагами пошел по темному коридору в сторону нашей спальни. Только сейчас я понял, что она находится так далеко, но это была самая светлая комната в поместье, Вальтер сам выбрал ее в качестве нашей спальни, даже если бы я и хотел, то не мог возразить ему. Тихо приоткрыв дверь я осмотрелся. Комната была в полной темноте, если бы мои глаза не привыкли к темноте еще в коридоре, я бы ничего не увидел. Я только сейчас заметил, что все осталось точно так же, когда я уезжал. Мягкий синий диван с золотыми подлокотниками, я любил лежать на нем и слушать как жена рассказывает последние новости из столицы сидя на точно таком же кресле, которое стоит рядом, небольшой столик на котором лежит газета и пиала с конфетами из любимой кондитерской моей жены, мягкий белый ковер раскинулся на половину комнаты, два больших и длинных комода в который хранятся украшения Вальтера и мои, две двери — в гардеробную и в ванную, два больших не зашторенных окна на всю стену и большая кровать с синим балдахином. Вальтер лежал с правой стороны кровати ко мне спиной, он уже давно спит, он тихонько сопит неплотно укрывшись одеялом. Не теряя времени я лег рядом с ним, тихо и медленно подползая к нему, чтобы не разбудить. Когда я лег уже вплотную к нему я посмотрел на его лицо, после моего возвращения он стал больше есть и спать, так что выглядит не так болезненно, но темные круги под глазами все равно заметны, это беспокоит меня до сих пор, надо проследить за его рационом и сном, чтобы он не заболел. Тихонько и совсем невесомо я поцеловал его в висок, прижался к его спине и обвив руками, уткнулся носом ему в шею, рядом со своей меткой. — Спокойной ночи, — мой тихий шепот не услышал даже я, ведь так сильно боюсь его разбудить. Все наладиться, надо просто медленно и постепенно, шаг за шагом вернуться к тому, с чего начинали.