Клюква (пилот)

Клюква продолжал ползти на болото по разрушенной гравийной дорожке, пока по его обожённой коже ходили резкие болевые импульсы от периодического соприкосновения с колючей галькой. "Тук, тук, тук, тук..." - что-то ритмично пульсировало у него в затылке, заливая зрение свежей кровью. "Оно разъело мои мозги. Чёртова проказа. Как они там говорили - как лоботомия..." Кое-где, особенно на колене, тыльных сторонах ладоней и локтях, глубокие рубцы полностью разъели плоть, обнажая желтоватые кости. У него была абсолютно лысая голова и круглые, блеклые, запёкшиеся кровью глаза, безумно бегающие, словно шарнирные, сделанные из стекла, принадлежащие антикварной кукле. Левую ногу ему пришлось оторвать, когда, выбираясь из разрушенного реактора, на неё вылился целый кислотный баллон, и теперь он передвигался на четвереньках, хромая, а с его оголённого бедра свисали окровавленные лоскуты кожи. "Боже, дай мне забытье хоть какое." Это была весна 1986 года. Катастрофа на ЧАЭС стала лишь началом конца - наступила Третья мировая война, и человеческий мир мгновенно угас, не в силах справиться с настолько неожиданной и мощной силой. Ядерное оружие смело всё живое с лица земли, превратила в руины города, уничтожила памятники природы и человечества. А самое главное - никаких больше границ, глупые человеческие условности разрушены, ты волен идти туда, куда тебя ведёт судьба. Идти куда-то до тех пор, пока ноги всё ещё держат, ползти, пока сердце циркулирует кровь. "Ничё. Пройдёт пара-сотня лет и земля всё забудет, опять всё будет зелено." Он знал эту местность на уровне подсознания, на уровне древнего, животного инстинкта, и он вёл его вглубь, в царство древесных теней, ветками прокалывающих его оголённую плоть. Маленькие кустики клюквы издевательски застыли в туманном моменте, на их листках всё ещё держался военный пепел. Они были совсем недалеко, по ту сторону высохшего болота, они были там, и Клюква мог доползти и прикоснуться до них, аккуратно погладить миниатюрные глянцевые листочки, сорвать круглую ягодку и подержать её во рту до тех пор, пока скорбь былых воспоминаний не возьмёт над ним верх. Тогда Клюква падал на колени, в отчаянии разрывал ослабшими пальцами землю, и молился, молился, молился о том, чтобы пытка закончилась быстрее, о том, чтобы голос Алексея Студенко наконец стих и оставил его разум в покое. У него закололо в груди от очередного воспоминания, и тогда он обессиленно рухнул на землю, выкрикивая лишь: "Ну где же бог?! Ну где же ваш бог теперь?!" Эти же ягодки, на этом самом болоте, он, ещё мальчишкой, собирал в стеклянные банки из-под варенья, босыми ногами утопая в вязкой тине. Собрав нужное количество, и ещё четверть положив в рот, юный Алексей спешил домой, с нетерпения цепляясь за мшистые коряги и небольшие ухабины на тропинке. Потом, уже через несколько часов, он сидел дома, на старой лавке, ступнями ощущая густую траву перед домом, улыбаясь миру и держа в руках кувшин с домашним клюквенным морсом. И тогда выходил отец, слегка сгорбленный, хромающий после войны, а за ним шла мать и несла свежеиспечённый ароматный хлеб, и они ели его втроём, и уносилось вниз светило заката... И весь мир улыбался лишь ему одному. "Восходит солнце, и заходит солнце, и спешит к месту своему, где оно восходит..." ********* Бедному Дмитрию Запружному опять ставят зонд, потому что он, неудавшийся медицинский эксперимент, больше не может питаться самостоятельно - ожоги на слизистой ротовой полости не дают ему нормально жевать, да и зубов у него уже почти и не осталось. Кормят редко, и только мягкой пищей, как младенца. Это один из чётких пунктов, которых они свято придерживались, как минимум в отношении самого Запружного. Впрочем, ему сложно говорить, и позвать на помощь он заведомо не может; иногда он пыхтит, а иногда воет, как раненый, недобитый зверь. Тогда ему затыкают рот тряпкой, воняющей спиртовым раствором, судя по всему, для успокоения, и ему остаётся только шумно сопеть, жадно вдыхая жизнь через маленькие ноздри. Его сиплое, предсмертное дыхание эхом отражается по датчикам и медным проводам, по простынях, измазанных кровью, по бетонным стенам и потолку бункера, по пропитанным страхом стенам... "Да заткнись ты уже, скотина, сколько можно..." - чей-то голос звучит позади. Или справа, или вообще в коридоре? Дмитрий давно потерял ориентацию в пространстве, его реальность превратилась в бездушную киноплёнку, и он даже не может точно определить, обращался ли голос конкретно к нему, или к такому же бедолаге в соседней палате. Таких как он сотни, тысячи, десятки тысяч, низшие в безумной пищевой цепочке, и все они живут без цели, удовлетворяя больные потребности верхушки, умоляя о смерти. Дмитрий был счастливым семьянином и простым работником ЧАЭС; но, оказавшись здесь, ему пришлось быстро привыкнуть к новым правилам, установленным не им. Заповедей было относительно немного: не шуметь, не брыкаться, выполнять все условия быстро и беспрекословно, не плакать в присутствии медработников...Они все были озлобленные, эти странные люди, как голодные гиены, рвали его сознание на кусочки и упивались его страданиями. "Ай! Что-то словно кольнуло под ребром, перебралось пониже, заскользило по грудной клетке и разлилось в поясницу. Боже правый, у меня почечная недостаточность? Как там Лилька моя, где она, как Лёшка?Господи, дай чтобы всё клонило к одному да побыстрее, и я буду самым счастливым человеком в мире! Дай же знак..." ********* Когда Алексей был ещё способен передвигаться на двух ногах, он поставил все свои силы на то, чтобы добраться до Верхнеле́товки из окрестностей Чернобыля, и проведать мать. "Ну, может в погребе где засела, или не долетело до них..." Адекватного транспорта, ожидаемо, не осталось: Алексей закутался в первый же попавшийся балахон, прихватил брошенный кем-то велосипед и по Припяти двинулся домой. Дорогу завалило, береговую линию разрушило, обломки иногда преграждали дорогу, кое-где ему пришлось добираться почти что вплавь, наугад. Несмотря на незнание этих мест, невидимая путеводная нить тянула его за собой, и он послушно следовал по проложенному пути, словно привязанная марионетка. А пока Алексей хромал, его разум разрушался всё быстрее и быстрее, и не было никого, кто мог бы спасти его от вынужденного безумия... Он остался в мире совсем один. На него смотрела осквернённая человеческой рукой пустыня греха. "Я весь измазался и воняю, как навозная куча. Мне полрожи разъебало, пока я полз. Всё усеяно трупами. Вот такая ваша война, господа." "Поздравляю, вы выиграли!" Он никогда не испытывал никаких тёплых чувств ни к своей малой родине, ни к Беларуси в целом... "Страна рабов" - говорил отец. - "Бедность и необразованность рождают моральные болезни. Они всегда были, есть и будут с нами." ...но теперь, наблюдая за безжизненными руинами, на его усталых глазах сама по себе скапливалась влага. Алексей никогда не позволял себе плакать прилюдно, а теперь весь былой люд сравнялся с землёй. Никто его не осудит, поэтому он и дал волю чувствам. Дал волю запрещённой песне свободы, спел всё, что помнил, пел громко и фальшиво. Но пустые оболочки, разрушенные хаты и оторванные конечности никак не могли это прокомментировать. "Сколько эта земля мне боли причинила, и теперь эта боль вернулась к ней в полном объёме. Но счастлив ли я?" Свой дом он нашёл без особых проблем - он был одной из немногих сохранившихся построек в деревне. Как злое, кощунственное напоминание о кошмаре, Дом возвышался над общей серой массой скорбным мемориалом. Вроде тех, которые массово строили после окончания Великой Отечественной, в целях увековечить память испустивших дух в бессмысленной бойне. "Никогда не повторим...черти!" Стоявшая прежде у забора старая липа упала и разрушила сарай и огороды, но не затронула главное строение - кроме нескольких пробоин в крыше, разбитых стёкол и выломанной двери, Дом почти не пострадал. Алексей зашаркал внутрь, опираясь на палку. Разбитое стекло кололо босую ступню, но он лишь тихо мычал от боли, обощначив своей целью грязный клочок обоев персикового цвета, маячившего в конце. "Раньше там висел ковёр, но его съела моль. А ещё он как-то сушился, и его обоссал чей-то кот... Потом его пришлось выкинуть. А стена там почти полностью обдёртая, потому что я там спал. Конечно, я там спал. Я до сих пор это помню." Он медленно преодолел длинный коридор. Будучи заранее подготовленным к тому, что его ждёт, он всё равно закрыл глаза и закричал. Успевшее разложиться тело матери висело на толстой, скрученной вдвое бельевой верёвке, в комнате с телевизором. На полу, под ворохом пыли и копоти, под сломанными досками, валялись разноцветные остатки прищепок, а на них - трёхногий табурет с мягким сиденьем. Под трупом успели натечь вонючие лужи, и Алексея вырвало, когда он понял что вся его нога уже давно вымазана в том, что когда-то давно, несколько жизней назад, было внутренностями его матери. Ужас сковал его, он корчился в болезненных судорогах, опустошая давно пустой желудок: по его подбородку стекала желчь, он захлёбывался и кашлял. Ему удалось прикинуть, что мать провисела так уже около месяца, хотя и не мог сказать наверняка - смотреть на тело без рвотных позывов он всё ещё не мог. Встав на табурет, он дрожащими руками ухватился за верёвку, так, словно собирался повеситься вместе с ней. Задержал дыхание, не вдыхая запах, и на последних силах заработал карманным ножом, найденным на полпути в Верхнелетовку - безжизненное тело наконец плюхнулось в грязную лужу, Алексея снова начало рвать. К своему стыду, он не смог пересилить себя и вынести мать из Дома. Набросав на труп первых попавшихся тряпок, он выполз из дома на четвереньках и больше уже не встал. На обратной дороге он напевал белорусскую калыханку. "Нас предали все. Все предали. Всё, верили, не верили, пропади оно всё пропадом! А думал же, а говорил им...Ну куда, куда спрятаться, куда исчезнуть, где испариться? Везде найдут, вскроют, вычислят, обманут, предадут, подвесят и публично четвертуют. Как скот. Жить то так хотелось, молодостью дышать, в моменте, сегодняшним днём. Пушечное мясо, ну и зачем я выжил, ну и зачем я пережил? Господи, если ты есть, то зачем ты, сука, обрёк нас на такое скотское существование, на эдакую погибель? Мы не падлы, мы люди, творения твои, и мы жить хотим, мы работали, пахали, не заслужили такого... Мне так больно, тварь бесстыжая, а ты смеёшься на этом выженном небе, и я вижу твой лик в военной пыли. И я вижу звезду-полынь, я вижу её! Вот она, милость божия, вот, батюшка и матушка, получайте, праведники. И где же ты, мама, теперь? Где же ты, мама?" ********* Больше всего Дмитрий не любит мерцающую лампу, которую иногда приносит в палату медбрат. Этот длинный и тощий, наголо выбритый человек в рабочем комбинезоне тщательно избегал зрительного контакта, и постоянно пялился в пол, даже когда устанавливал оборудование и ставил катетер. Мерцающие огни проверяют чувствительность его глаз после тестирования на них специальных капель. "Для чего же...?" Любую боль можно вытерпеть, несмотря на мощность импульсов, пускаемых через его тело. Глаза же закрыть было невозможно: крепкие металлические крепления надёжно удерживали веки в открытом положении, притупляя примитивные рефлексы. В том и было основное намерение - если и не он, Дмитрий, то кто-то другой, но такой же как он: плоть, кость, химические вещества в неестественных пропорциях, металлы, примеси, вечная жизнь, безумие, разрушение психики и эмоциональной составляющей. Свет раздражал разрушенный от пережитого кошмара разум, а эксперимент прекращался только тогда, когда из его глазниц начинала хлестать кровавые слёзы. И он кричит. Пытается кричать, но его рот закрыт. Металлические скобы удерживают его руки поднятыми, когда его укладывали в койку. Это - время расслабления, тихий час. Он любил это время больше всего, что осталось у него на этом свете - небольшие периоды отдыха, сладкий сон. У него нет ничего, что можно любить. "Оставьте меня в покое." Медбрат лениво елозил шваброй по полу, покрытому грязными разводами и следами от ботинок, усиленно делая занятой вид. Смотреть на Дмитрия он всё ещё наотрез отказывался, зато тот, наоборот, следил за ним без малейшего смущения. "Видит во мне себя, или же слишком совестлив, или страшится." - думал Дмитрий, бессознательно выделяя медбрата как самого положительного персонажа в истории его бессмысленных медицинских пыток. - Ах, Алёнка, ты... - напевал медбрат, тщательно потряхивая тряпкой перед счётчиком. Гул в ушах. Мысли отстают от реальности. "...любишь меня, невзирая на то, какой я мудак..." - мысленно продолжил Дмитрий, не в силах расслышать его дальнейшие слова. Очевидно, Лиля скучает по нему. По другому и быть не может. Конечно, она жива, и всё хорошо. Ещё были сновающие туда-сюда врачи: одинаковые, смазанные лица, поспешная постать, комичное копошение...Люди в резиновых дождевиках цвета хаки, девушки в защитных очках, низкорослый и коренастый хирург. Человек привыкает ко всему, и в итоге Дмитрий привык, перед своим взором во время пыток неизбежно тая свою зазнобу - Лильку, единственную девушку своего сердца. "Ах, Алёнка, что же ты такое со мной творишь..." ********* "Телевзор" - Лёшка, Лёшенька, ну не ходи! Ну устройся ты у нас погрузчиком или завхозом! Беда близка! Мать заламывала руки в безмолвной мольбе, отчаянно цепляя взглядом выцветшие на солнце волосы сына. Тот, в свою очередь, отвернул голову, категорически не желая отвечать, потом взял её дрожащие руки и отвёл их. Чуть набок, проведя рукой по фланелевому цветастому халату, потом наклонился к её голове и поцеловал в сухой лоб за жидкой чёлкой. Его до сих пор брала дрожь каждый раз, когда его беспокойные глаза выхватывали - Чересчур набожна, мама. - Алексей откашлял дрожь из голоса, приосанился и поднял плечи. - Всё хорошо, там всё безопасно. У меня скоро отпуск, я приеду. - Мне всё батька твой снится. "...ОТДИРАЛИ ВМЕСТЕ С КОЖЕЙ ЛИЦА..." - Мама! Ну не начинай, всё же хорошо. Над дверью висела старая иконка на гвозде; желтоватый лик Мадонны на мгновение пронзила грязная ухмылочка, острая, как иглы, и Алексей отстранился от внезапности. Бесцветные глаза смотрели прямо на него, словно подтверждая слова беспокойной матери, наслаждаясь его потерянностью. Мать с малых лет читала сыну Библию, преподавала жизненные уроки, поучала и водила в церковь, и с самого детства образ Бога преследовал его, убеждённого, но напуганного атеиста. "Боженька, спаси её, неспокойную, спаси же." Дальнейшие события Алексей помнил совсем смутно, по частицам. Разум словно затуманился, он почувствовал себя пьяным. На подкорке сознания, словно весёлые чёртики, плясали примитивные, первобытно-человеческие эмоции. Отвращение, обида, ярость...На кого же? На себя, на старую мать, молчаливо сидящую на пыльном кресле, пропахшем сыростью? На мать, бездумно устремившую смутный взор в телеэкран, следящую за мельканием и смешением чёрно-белых лиц, за шумом, многоголосием, паутинной сетью из лжи и раздоров? Или же на пронзительно зелёные глаза отца, окинутые скорбной пеленой ужаса и отчаяния, печально взирающие с маленькой фоторамочки над дверью? А может, и вовсе на знакомых, коллег, Дмитрия Запружного? На чёртов атомный реактор, на слепых и глупых людей, на мировое правительство, на Бога? "Третий ангел вострубил, и упала с неба большая звезда, горящая подобно светильнику, и пала на третью часть рек и на источники вод. Имя сей звезде "полынь"; и третья часть вод сделалась полынью, и многие из людей умерли от вод, потому что они стали горьки..." ********* Алексей не верил в Бога и политику, так же, как и не верил его отец. Это была одна из самых его главных жизненных установок, и он нёс свою правду на протяжении долгих лет потрясений, старых надежд и новых разачарований. Но, как назло, эти два важнейших аспекта мирского созидания маячили перед его взором каждый раз, когда, измученный, он останавливался приуныть. А унывать было о чём. Родился Алексей, первый и единственный ребёнок в семье, в провинциальном городке Верхнеле́товка, что примерно в десяти километрах на северо-восток от Малориты, Беларусь; оттуда же родом мать и отец. Жил он, правда, в окрестной деревеньке Козичи, но вся какая-никакая инфраструктура находилась в городе, поэтому большую часть времени он проводил именно там. Верхнелетовка, ранее посёлок городского типа, получила величественный статус города лишь из-за постройки там в 50-ых годах литейного завода, на котором работала большая часть населения, в том числе и его отец. Он же - ветеран военных действий, переживший концлагеря в суровые времена ВОВ, воспитывавший сына в умеренной строгости, приучая его к труду и самостоятельности. Опытный, помотанный жизнью человек старательно взращивал в юном Алексее антивоенные убеждения: - Уйдёшь убивать мирных жителей - никто уже не поможет. Боженька не спасёт, а тем более государство. - у отца дрожала нога. В огрубевших, мозолистых пальцах он крутил деревянный брусок, как он сам утверждал, улучшающий мелкую моторику. - Ты не думай, что родина потом тебя поблагодарит. Наши люди пострадали на благо народа, а к нам относятся как к скоту. Защищай себя и свою правду, но не неси ненависть из своей души. Думай и не будь рабом. Никаких диагнозов ставить никто не собирался, но для всех было очевидно послевоенное сумасшествие старого Петра Студенко. Его наставления стояли перед глазами Алексея каждый раз, когда мать включала телевизор. - Мам, выключи это дерьмо. - раздражённо шипел Алексей, прислонившись щекой к дверному проёму. - Мама, пожалуйста, информационная война. Гибридная война. Ну врут они там все, зажравшиеся, а ты им веришь... Алексей закончил десять классов, после поступил в БрГТУ. Учился без энтузиазма, с неохотой, несмотря на живой ум и начитанность, по многим предметам не успевал, часто прогуливал. В школе не был изгоем, но так и не приобрёл себя ни друзей, ни товарищей, держался позади и предпочитал держать язык за зубами. А когда его отец трагически погиб, молодому Алексею был всего двадцать один год. Несчастный случай в литейном цехе, тело насквозь пробило заострённым металлическим штырём, лицо и руки вследствие падения обгорели об расплавленный металл, кожа покрылась коркой и стала похожа на воск. О трагедии тотчас написали в местной газете, страшная новость городской байкой поползла по всей области, и, по слухам, в каком-то виде дошла даже до Минска. Крошечная, почти символическая моральная компенсация семье, поспешное отпевание, похороны в закрытом гробу, суеверно развешанные на всех зеркальных поверхностях платки... Последующие полгода молодой человек прожил словно в зловещем тумане; от хронического стресса и недосыпа ему стала мерещиться горбатая фигура отца в любой тени, он звал его по ночам, за завесой привкуса стучащего металла, раскалённых огней, крови и скорби. Хлипких выплат, поспешно выданных руководством, едва хватило на похоронные расходы, и вскоре мать и сын столкнулись с патологической нехваткой финансов. Мать хватил инсульт, у неё отнялись ноги, начались необратимые изменения в мозговой активности. Работать физически она больше не могла, а на одном шитье одинокой старой женщине с трясущимися руками прожить было практически невозможно. И Алексею, как единственному сыну в семье, пришлось взять проблему заработка на свои плечи. А фигура бога всё маячила у него за спиной. Алексей Студенко в отчаянии метался по всему Полесью, перебиваясь случайными подработками, как грузчик или разнорабочий, но никогда не задерживаясь на одном рабочем месте надолго. Он был человеком конфликтным и вспыльчивым, часто выпивал до и во время работы, иногда сгоряча дрался, однажды несколько недель провалялся с сотрясением мозга после очередной потасовки. Ни один спор никогда не проходил без его участия, обиды он не таил и с местью никогда не затягивал. С женщинами у него не ладилось. Он был хорош собой, сообразителен и добродушен, но было в нём что-то настолько скорбное, что вызывало беспросветную тоску у всех, кто только попытался бы вступить с ним в близкую связь. Руку он не поднимал, но постоянно срывался и поднимал крик, который не смог выдержать ещё никто. В целом, никто одиночку Студенко особо и не жаловал, и он не напрашивался в чужие компании, жил сам по себе, практически отшельником, в глухом деревенском доме рядом с умирающей матерью. Апатию размокшего огорода и монохромной разрухи заливал спиртом, много читал, слушал старый приёмник, иногда меланхолично копался в огороде, не получая от природы ничего в ответ. Алексей был боязлив, иногда даже слишком, настолько, что на всю деревню он прослыл чудиком и едва ли не душевнобольным. Всю жизнь избегая религиозного безумия, на эмоциях после смерти отца, он вынес и сжёг все религиозные книги и иконы, которые он только смог достать, и тем самым окончательно разругался с матерью. "Может это я и виноват в инсульте?" Больше вынести он ничего не смог - мать не дала. Она билась и верещала так, словно на её глазах сжигают её же грудного ребёнка, а не - Ты живёшь в моём доме! - в истерике заливалась слезами она, прижимая обугленные остатки бумаги к нервно вздымающейся груди. Кривые глаза Николая Чудотворца насмешливо следили за испуганным выражением лица Алексея. - Ты меня добъёшь, если ещё раз такое вытворишь! Иуда! Боженька тебя ещё накажет! - мать вымазывала руки об угли, отчаянно ползая вокруг кострища. Тогда Алексей чуть не слёг с делирием, а мать хватил второй инсульт. Вскоре иконы вернулись на прежнее место. Алексей не считал, но их, кажется, стало ещё больше. И теперь одинаковые образы заполонили весь дом: деревянные, вышитые, бумажные, в рамочках или без...везде. У матери иконы вызывали душевный трепет и почти ликование. Алексей же боялся, и даже не скрывал этого. Больше он терпеть такую жизнь не мог, и неизведанный Чернобыль стал его последней надеждой, единственным лучиком света в беспроглядной мгле. Алексей, инженер по образованию, ухватился за шанс и наконец-то смог получить работу. Мать из осиженной деревни переезжать отказалась, и Алексей остался один, в чужой стране и ядерном городе. Там он и познакомился с Запружным. Дмитрий Запружный сам был родом из Житомира, а приехал сюда на работу по наводке одного московского товарища. Этот человек обладал врождённой харизмой, безотказным умением завоёвывать людское внимание, и обезоруживающей улыбкой, которую он использовал каждый раз, когда хотел произвести на кого-либо впечатление. Алексей не стал исключением, и, невольно поддавшись обаянию Запружного, приобрёл себе хорошего товарища и ценного собутыльника, на которого всегда можно было положиться. Но неужели в жизни его украинского напарника по тягостям всё было так хорошо? ********* Дмитрий по своей натуре всегда видел лучшее там, где его и в помине не было, и эта его привычка проявилась ещё в детстве. Отец ушёл из семьи - мать растила сына и двух его старших сестёр сама. Атмосфера в доме всегда была спокойной и дружелюбной, но гостей там не жаловали, семью недолюбливали и остерегались. Когда сёстры выросли и разъехались, мать переключила всю любовь и заботу на юного Дмитрия, и он, обласканный родительским теплом, вырос счастливым и целеустремлённым молодым человеком с большими планами на жизнь. Вырос, уехал в столицу, отучился на архитектора. Вместе с компанией закадычных товарищей - которые, впрочем, с годами все куда-то порастерялись - он отправился покорять Москву, ища новый способ заработать. Красочный порт пяти морей, впрочем, не тронул душу мечтателя так, как тронула её Лиля Беккер, взявшая фамилию отчима после развода родителей. Лиля была коренной москвичкой, хорошенькой, темноволосой, голубоглазой. Вышивала, вязала, выступала со стихами собственного сочинения, мастерски играла на фортепиано... Они ходили на свидания украдкой: то была осенняя пора, и они бродили по набережной, собирая красивые камни и речные ракушки - она любила безделушки. Лиля первая взяла его за руку, уводя вдоль, к бугристой кромке заката, и тогда Дмитрий окончательно расцвёл. Они поженились спустя полтора года после знакомства, в Киеве: Лиля была одной из немногих, кому удалось найти общий язык с Людмилой Запружной, матерью Дмитрия. На одном месте они долго не задерживались, проводя всё время в разъездах. Дмитрий нервничал, не имея возможности обосноваться на одном месте. Вскоре произошло буквально чудо: один из былых приятелей, узнав о его несчастье, помог ему с трудоустройством. Трудоустройством в перспективную, передовую атомную станцию. ********* - Лёшка, ну будь же ты человеком! - не выдержал наконец Дмитрий. - Ей богу, ну сколько уже можно? Как моя Лилька - та тоже всё про реактор этот долбаный заладила, так и ты теперь. Ну вот с чего ты взял, что что-то будет? Они сидели дома у Запружных, пили водку. Лиля с привычным энтузиазмом таскала туда-сюда вёдра со свежей ягодой. Что-то металлическое упало и шумно ударилось о плитку. - Лиль, тебе помочь...!? - неуверенно спросил Дмитрий, всеми силами стараясь избежать неприятного разговора. - Так это не я, а мамка моя. У вас же телека нет, да? У нас тоже не было. И знаешь, не жалею. А вот сейчас жалею. Вот накопил я и мамке подарил, чтобы смотрела, не скучала без меня. Как вперилась в него... Внезапно Алексей, собравшись с духом, начал то, что уже давно хотел сказать: - Димка, ты же верующий, да? - у Алексея нехорошим светом загорелись глаза, и он затараторил, словно пьяный или безумный. - Ну, в церковь же ходишь иногда? Правда, значит. А слышал про "звезду-полынь"? Ну да, Апокалипсис. Третий ангел вострубил, и упала с неба звезда, и имя было её полынь...Ну, короче, за грехи людские водичку ту и потравили всю. И вымер народ. Слышал, а? Точно же должен был. Ну так вот - может, всё таки раз-раз и будет война? Я, конечно, ничё не говорю, но надо быть внимательными. Дима...! Дмитрия окинула крупная дрожь, и вскоре он с удивлением осознал, что глаза его заслезились. Алексей нервно заёрзал на стуле, сердце бешено заколотилось от осознания того, что Дмитрий Запружный впервые в жизни плакал при нём, и это именно он довёл беднягу до такого состояния. Закат дрожал в прозрачном оконном стекле. Холодильник приглушённо гудел, и пол, казалось, вибрировал у них под ногами. Даже часы, к которым он давно привык, застучали с неслыханной прежде частотой, и каждый тик словно "Тик, тик, тик, тик..." Дмитрий внезапно очнулся, нахмурился, поджал губы и зашептал: - А теперь послушай сюда. - его голос был как никогда холоден, в нём легко читался едкий страх и бессильная ярость. - Ни слова больше про реактор в таком ключе, понял? Особенно при Лильке. Она у меня деваха впечатлительная, к тому же как раз последнее время всё с этой темы слезть не может. И про войну тоже молчи, не смей. Мы тут ничё уже не поделаем, а ты просто зря панику несёшь. Усёк? Алексей разломал зубочистку напополам, а после доломал остатки. - Всё, понял. - он почти обиженно шморгнул носом. - Ну ты извини, не ожидал, конечно, такой реакции... "Сиди и помалкивай..." Дмитрий на это лишь вяло отмахнулся и устало потёр виски. "Ещё скажи, что беларусы виноваты в войне...давай, скажи это. Я знаю, как тебе этого хочется. Я не стану тебя обвинять." Они оба вздрогнули, когда старая дверца хлопнула об стенку, и в проходе появилась улыбающаяся Лиля. В руках она держала миску с ароматными, мытыми ягодами. - Вот. - Лиля с грохотом поставила миску на столешницу. - Это мама твоя привозила чорницы и малину. А это ваши журавлины, Лёшка, кисловатые, конечно, как на капусту сквасить ...Все помытые, так, кушайте на здрове, можете сахарку взять. Дмитрий чиркнул спичкой, и огонёк заплясал в его усталых глазах. Алексей повнимательнее присмотрелся к нему, для себя отметив тонкую паутинку морщин и трясущиеся руки. Один зуб у него был покрыт чёрным налётом, вероятно, из-за курения. Он пустил сигаретный дым по комнате. - Фу. - сказала Лиля, плюхаясь на стул между собеседниками. - Димка, не пали. Всё же слышно у соседей. - Ну, эту выкурю и точно всё. - смутился Дмитрий, опустив голову. "Угроза" - шальная мысль мгновенно пронеслась в голове у Алексея. - "Да какая блять угроза, придурок. Совсем уже спятил с этим своим...диссидентством. А звучит-то как!" - Что-то случилось у вас тут, что-ли? - Лиля пытливо попыталась заглянуть в глаза каждому. Она была одета в лиловый сарафан в горошек, тёмные мелкие косички забавно топорщились в разные стороны. В отличие от своих сверстников, Лиля всегда выглядела младше своего возраста, излучая жизненную силу своей бесчисленной внутренней энергией. Улыбка медленно слезла с её лица, когда нагнетающая атмосфера дошла даже до неё. - Ничего не случилось, повздорили чутка. - Дмитрий нахмурился, а потом шумно выдохнул и потёр усталый лоб. - Лёха, тебе постелить? Вскоре Алексею действительно постелили на диване у стенки, выданное накрахмаленное бельё воняло гарью. Спать ему не хотелось, и он развлекался тем, что делал из пальцев рук весёлые фигуры: гуся, корову, кошку, собаку... Этому ещё в глубоком детстве его научила мать, и воспоминания о ней захлестнули его с головой. Алексей уткнулся головой в подушку, едва не дыша. Как она там, в хмурой деревенской хате, совсем одна, с белым шумом вместо мозга? В старой, зловещей хате, завешанной угрюмыми лицами святых и великомучеников? "Так совсем нельзя. Это деструктивные мысли. Она сама захотела остаться там, я её просил. Это не моя вина, что она одна. Я не виноват в смерти отца." Ему не спалось; каждый раз, когда он закрывал глаза, его страшные мысли превращались в злой сюрреализм, почти фантасмагорические образы. Кошмары прошлого снова настигли его, и теперь... Из спальни послышались приглушённые вздохи и скрипы. Он решил даже и не думать об их природе, закрывая уши руками. - Боженька. - прошептал Алексей, приподнимаясь в постели, всё ещё держа руки у ушей. - Если ты меня слышишь...дай нам прожить ещё годиков пять. Ну если не мне, то им! Чем не заслужили? Отложи войну до смерти нашей...аминь. Он усмехнулся и плюхнулся обратно. Стоны влюблённых стали ещё громче, и внезапно стихли, перейдя в смущённое перешёптывание. Перед сном он ещё немного покурил на балконе, задумчиво вглядываясь в лазурную синеву небес и тихие верхушки однообразных жилых домов. Над крышей пролетела одинокая зничка, через минуту к ней присоединилась другая, третья, и вскоре целый поток комет, словно рой белёсых мух, замелькал у Алексея перед глазами. Тот проморгался и удивлённо высунул голову. Небо снова стало чистым, как морская гладь, а его разум заполонил мерзкий зуд нарастающей тревоги. Сигарета выпала из его ослабших пальцев и полетела вниз, на асфальт. Вдалеке послышался истошный детский вопль. Он пошёл на кухню, там в одиночку приговорил остатки водки, и лёг спать, не накрываясь колючим пледом, несмотря на зябкую ноябрьскую пору, и ему снилась вязкая, жидкая топь, и россыпь кроваво-красных ягодок клюквы, выделяющихся на её фоне. Это была тихая беззвёздная ночь с пятого на шестое августа 1985 года. А всего через каких-то полгода, двадцать шестого апреля, произошла авария на Чернобыльской атомной электростанции. И Алексея не стало. Его заменил Клюква. ********* "Лес рук" Небо было необычно белёсое, цвета мёртвых рыбьих глаз. Где же солнце? Дмитрий умер; его уже несколько дней подозрительно тихую тушку обследовали и подтвердили отказ сердца, на этом его предназначение закончилось. Его утилизировали, словно использованные медицинские приборы, и, очнувшись, он узнал Чернобыль. А в нём место, которое сразу же назвал Лесом Рук. То тут, то там валялись останки людей и животных: простые гражданские, работники станции, их родственники...Обломки, старый кирпич, медная проволока, трубы, трубы, шлакоблок. Лохмотья, полуорганические клочки, зловонное дыхание смерти, войны, разрухи. Закат цивилизации, но ещё не конец, далеко не конец. - Господи, помилуй. - прошептал Дмитрий скрипящим, словно шестерня голосом, ощупывая себя. Он снова мог разговаривать, но имела ли смысл такая пустая трата времени, когда разговаривать и не с кем? - Отче наш... - начал он, надеясь получить желанное успокоение. И споткнулся. Знакомая с детства молитва задрожала на устах, эхом ударилась по беззубому рту и внезапно вырвалась в душераздирающий крик. Он забыл то, что знал с детства, его мозг полностью затуманился, и теперь вопль скорби пронзил тишину, густую как кисель. Клюква вздрогнул, навострив уши. Кто-то кричал? "Я вырвался, блять. Наконец-то я..." На слезшей от химических ожогов коже всё ещё оставались присохшие кусочки бинта, а на голове - следы от электродов, но он всё ещё жил, назло закону природы. Скорее существовал, а не жил. "А теперь я здесь!" - Помираю! - радостно взвизгнул Запружный, от боли давно потерявший нормальный голос. - Даст Бог и мне будет быстрая погибель, а им, бесам, адские муки... Он наугад поддался вперёд, ощупывая руками поверхность - свет бил в глаза, бессмысленная агония лилась через край, и открыть глаза он так и не смог. А нужно ли? "Что я там увижу?" Дмитрий наткнулся на оторванную женскую ладонь, торчащую из бурой земли, как иссохший голый куст в зимнюю пору. Тщательно ощупав её, он в горящем беспамятстве ласково поцеловал каждый аккуратный палец супруги, ноготок, покрытый красным лаком, гладкое обручальное колечко. Потом, неподалёку, на остывшем от солнечных лучей пятачке земли, он нашёл её голову и пригладил спутанные волосы, вымазанные в крови - грязные колтуны. Обезглавленный торс, пыльная рубашечка с вышивкой, синяя роза из шёлка. Воротник с мягким кружевом, синяки на шее. Душили, перерезали? Он вспоминал... Лиля носила юбки по колено и блестящую бижутерию - колечки они купили у цыганки на ярмарке в Киеве. Часто танцевала, кружилась, улыбалась. Зубы у неё были совсем неровные, но оттого улыбка становилась ещё искреннее. И на подбородке была ямочка, которой она стеснялась. Лиля плакала часто и без повода, смеялась кристально чисто и искренне... Лиля уехала с ним в Чернобыль. Лиля любила комнатные растения, особенно герань, и обычные полевые васильки, ромашки, миниатюрные лютики, душистый клевер. Шила лоскутные одеяла, вязала и продавала игрушки. Лиля делала прекрасный чай, и между страничек у неё был гербарий, и даже тараканов она выпускала на улицу, когда ловила их на кухне. Лиля была беременна. Лилю разорвало на части ядерной ракетой. Лили больше нет. Несколько горячих как пламя слезинок покатились по щекам Запружного и оросили мёртвую землю под его головой. Больные рёбра бились об безжизненную поверхность планеты, но он больше даже не думал об этом. Ни боли, ни страха больше не чувствовал этот человек; не было нужды ни в чём, в глупом и мирском. Ни в чём, кроме слепого горя, обволакивающего разум. "Сейчас совру самому себе." Внезапно горе его сменилось безмятежным умиротворением, и он подтянул кисть поближе, в забытии перебирая уже покрытые разложением пальцы трупа. Безумие захлестнуло его с головой, и он наконец поддался бессознательному, подняв голову к небу. - Тебе недолго ждать, моя милая, милая Лиля. Свидимся мы там, наверху, где зорьки сверкают в поднебесие... Непокорённую смертью красавицу Лилию ему пришлось собирать по кусочкам и стаскивать к хвойным кустам, всё ещё продвигаясь вслепую. Выжженные Он нащупывал её гниющие останки и засыпал их землёй, пахнущей хищной сыростью и лесными грибами. Родное медное колечко он засунул в складки бесформенного больничного халата. Вскоре он подобрал человеческую кость и начал вскапывать ей. Со стороны казалось, что он начал болезненно похрюкивать, как несчастная свинья. Закидывая вверх голову, превратившуюся в кусок обваренного мяса, он напевал: "Ах, Алёнка, что же ты со мной творишь...?" В то же время потерявший разум Клюква спрятался за шлакоблоком, выжидая, не спуская пристального взора с объекта интереса. Вторженец продолжал медленно волочиться по земле, и вскоре Клюква догадался, что тот ослеп. Это лицо, лишённое кожного покрова, не моргало, покрытые ожогами губы шевелились неестественно, и сам он был весь какой-то не такой, неправильный. Клюква приготовился, ещё раз облизнулся, напоследок проведя языком-наждачкой по острым зубам. Гнойные язвы на щеках, воспалившиеся за времена голода, заболели с новой силой, но тот, необычно сосредоточенный и возбуждённый, не обратил на это никакого внимания. Он тщательно выслеживал цель, потряхивая головой, как болванчик - стараясь, по видимости, унять зуд мутного знакомца в лице существа. Кем оно было, это нелепое создание, и что породило такое чудовище, Клюква боялся даже представить. Страшное, богомерзкое, омерзительное, всей своей сутью отторгающее принятые законы природы, оно психологически доминировало над ним, измывалось над его прокажённым разумом, впивалось острыми иглами зла в его ослабшее тело, и он, необычно сконцетрировавшийся, наконец поклялся остановить это мракобесие. Выработанный во время скотского существования инстинкт самосохранения помог Клюкве сгруппироваться и выпрыгнуть из-за угла, заставая Дмитрия врасплох. Коленями проехавшись по земле, Клюква вскрикнул от нервного импульса, и вторженец завыл в ответ. Неожиданно ловкий и верткий, несмотря на боль, не обращая внимания на травмы и мутации, он легко перегрыз вторженцу горло, задыхаясь от усилия. На остаток его мозга, ещё не поражённый болезнью, давили нечеловеческие, булькающие звуки умирающего лабораторного эксперимента. От Дмитрия несло трупной вонью, которую Алексей однажды услышал от мёртвого пьяницы в деревенской хате, и с тех пор не смог забыть. Дмитрий вонял трупом, пока всё ещё существовал, пока кровь, лишённая лейкоцитов, медленно качала по его разбухшим венам... Запружный умер совсем быстро, всё ещё сжимая в мёртвой хватке аккуратную, но покрытую трупными пятнами кисть его жены. Он не сопротивлялся - то ли от слабости, то ли от желания наконец-то освободиться от Клюква быстро отстранился от его шеи, не в силах смотреть на сожжёное лицо цинично изуродованного радиоактивного подопытного. Несколько раз ударив по ногам, трясущихся в судорогах, тот окончательно избавил того от страдания бытия. ********* Клюкве пришлось пролежать в прострации несколько долгих мгновений, прежде чем он проснулся и внезапно узнал в охладевшем трупе покойного Запружного, а в кисти, зажатой между его опухших пальцев - останки его жены. Зудящее чувство на подкорке сознания наконец стихло, но уступило место жгучей вине и удушающей скорби. Внезапно проснувшийся от предсмертного сна Алексей вновь перехватил контроль. Он схватил заострённую на кончике кость и попытался расчленить мёртвое тело, несколько раз ударив его в живот, но вовремя осознал тщетность этой идеи. Осознание его безумия всё ещё оставалось лежащим на земле, источающим резкую, трупную вонь. - Я избавил Димку от страданий, кажись. Да, вот и оно. Какая прелесть. Когда свидимся, Дима, то ты меня ещё отблагодаришь. Да хер с ним, братец. Ну так знай же, хороший друг выручает своего друга без всякой на то корысти. Ну что, Димка? "Что же ты молчишь...?" Потом он заметил Лилю, и её остатки: его замутило. Перед глазами снова встала чёртова висельница, и его снова начало безостановочно рвать. Как там мать? Живут ли сейчас там те насекомые и микроорганизмы, которые разъедают плоть и кость? - Друзья мои, родненькие. - Алексей заплакал, уставшись на сгрызенную шею лабораторного эксперимента. Спешить ему было некуда; в Лесу Рук не было тех, кто рано или поздно не обрёл бы себе вечный покой. Удушливый воздух позеленел, устоявшиеся цвета расплылись, дешёвой акварелью убивая серый лист небосвода. Не было ничего, что тянуло его сюда; не было ничего, что заставило бы его остаться здесь. И Алексей ушёл, сбрасывая старую оболочку. А где-то в далёких лесах, свободных от звезды раздоров, тихо качал головой чернобыльник. ********* И сказал Господь: за то, что они оставили закон Мой, который Я постановил для них, и не слушали гласа Моего и не поступали по нему; а ходили по упорству сердца своего и во след Ваалов, как научили их отцы их. Посему так говорит Господь Саваоф, Бог Израилев: вот, Я накормлю их, этот народ, полынью, и напою их водою с желчью...