Болеют все

Пустота – это то, что объединяет миллиарды людей. В ней нет ничего интригующего, в ней нет чего то запоминающегося. В ней нет абсолютно, ничего. Она появляется из-за нехватки внимания, из-за неуверенности в себе, из-за травм поставленные в прошлом и из-за разбитого сердца. Многие из неё выходят, а многие теряются и не хотят выбираться из неё. Так и пропадают яркие и счастливые люди. Так и пропала Джебисашвили. Стоя на морозном балконе, в одном пледике и в руках с полуистлевшей сигаретой , Лина вновь глотает слёзы, что скатываются по её щекам. Сегодня ровно год. Год, как она заблудилась в пустой темноте. Кое как докурив, выбрасывает окурок в пепельницу, что чуть не разбивала, в порыве истерик, заходит в квартиру, которая была не менее холоднее самой Джебисашвили. На кухне, чашку кофе допивает, что она терпеть так не может, но почему то пьёт и отчаянно верит, что горький вкус, её к жизни вернёт. Из спальни телефонный звонок доносится, а Лина даже не торопится сходить за ним и тем более поднять трубку. На экране «Неизвестный» виднеется, тут же игнорируется следом и телефон на безвучку летит. Джебисашвили так и уснула на той кровати, рыдая в подушку весь день. Утром привычно с тяжестью просыпается, на время даже не смотрит. На кухне тот самый кофе заваривает и курить на балкон выход. Так и шли все дни, в отчаянии и пустоте, становясь лишь хуже для тела ду́ши. Всё же вновь возвращается в холодную кухню, решается соц.сети полистать. В одну секунду сердце решает ей отказать. «Я в Москву тут приехала. Может быть встретимся?» –Блять! – громко произносит, не веря своим глазам. Телефон в стенку швырнуть хочет, от вида отправителя. Сдерживается,вроде бы как. Сердце быстро бьётся, в глазах плывёт. Лина смахивает на большое количество выпитого кофе, а сердцем это не признаёт. Зачем то, даже положительное «Давай» отправляет, хотя человека этого, прибить была готова. «Вечером, в часов 7 в парке подойдёт?» «Подойдёт.» И Лина этих 7 часов прям ждёт. Ждёт на столько сильно, вплоть до считывания секунд доходит. И боится одновременно. Боится, что сердце её не выдержит вновь. На улице темно уже. Снег под ногами хрустит. В этом году, зима сильно холодная. Джебисашвили к тому самому парку подходит, шаги всё медленнее делая. Фигуру знакомую, до осколков в сердце, наблюдает. Ближе подходит... Нет, подкрадывается, до конца думая, что это сон. Глаза поднять боится, но поднимает, а перед собой эффект «Blur» лишь наблюдает. Всё размыто, ноги подкашиваются. Ничего не слышно, только пульс из-за сильного давления. Всё же зрение в норму приходит. Глазами в чужие впивается. Долго смотрят друг на друга, а Лина тонет в «опьянёном» рассудке. –Здравия чтоль, девонька. –Здравствуй, – у Лины от этого голоса, голова стала ещё больше кругом идти, а сердце было готово выпрыгнуть из груди. Всю прогулку они обе шли в тишине. Каждая в своих мыслях. –Ну, девонька, так и будем молчать? – поглядывает на Джебисашвили, исподтишка. Издевается? Определённо да! –Я не знаю, что вам говорить. –Как у тебя дела хоть? –Хуёво, –Огрызается. Слабость свою, что стоит рядом с ней, показывать не хочет. Но до ужаса больно, – Вы как? –А разговаривать ты так и не научилась. Нормально я. Дальнейший диалог, мягко сказать, выходил никаким. Сухой сильно. От чего Джебисашвили начала мысленно «проклинать» себя, за то что согласилась на эту встречу. –Не вини ты себя, девонька, – Явно мысли читает. Колдовка хренова. Кстати говоря о Колдовке Питерской, холодная такая же, как и Питер её. То слова не вытащишь, то чувства не достанешь. –Зачем приехали? –Тебя повидать, – издевается и не скрывает. Лина тормозит, ту за руку цепляет и останавливает. К себе разворачивая. Она готова на месте умереть, от боли той, что накопилась. Чувства съедают, заживо, тело слабеет, а душа заболевает. Она хочет кричать, рыдать, бежать, но не может. Ангелина, к слову это чувствует и знает, но виду как обычно не подает. –Добить решили? –Наоборот, спасти, – шепчет. У Джебисашвили, эхом всё раздаётся. Падать уже готова. –Избавлением души от мучений? Я не против, – не то что не против, она была готова. –Если бы я хотела твоей смерти, не приезжала бы. Изосимова ближе к непонимающей Лине подходит, обнимает её. Через дутую куртку,понимает, как та сильно похудела, у самой от этого чувства, слёзы катятся. Со слезами всю боль забирает. –Я скучала по тебе, – тихо разносится под ухом. –А я больна тобой. — Так зима же, не время любви. — Зимой, девонька, болеют все, — прижимает к себе, еле стоящую на ногах Лину.