Тысяча причин

      Эвтиде было тревожно, а тихая ночь будто насмехалась над ней своим безмятежным спокойствием.       Тревожно, потому что в эту ночь должно было разрешиться все. То, что съедало ее изнутри уже долгое время, пока в сердце происходило затмение, окрасившее ее Ка в черный.       Всю сознательную жизнь — бежать, бежать, бежать. Не дать себя раскусить, не позволить зажать в угол, стать невидимкой, лишь бы ничем не выдать себя и не оказаться на помосте, где пролитая кровь в дерево впиталась, напоминая о себе чуть побледневшими кровавыми подтеками. Выкручиваться, лгать окружающим и самой себе.       Может быть, она с самого начала была обречена?       С чего она вообще решила, что такая жизнь для нее? Жизнь в постоянном страхе, в скитаниях, без возможности дух перевести, иначе снова на хвост сядут, преследовать будут, пока не схватят…       Чужая среди своих.       Наставник предал и сбежал, Рэймсс негласно занимал его сторону даже после всех гнилых деяний, совершенных его братом. Образы Исмана и Дии, покинувших ее, с каждым днем все больше стирались из памяти. Кто остался у нее теперь, кроме него?       «Взамен лишь об одном прошу. Не врать мне».       А Эвтида лгала. Бессовестно, грязно и самозабвенно. Как хотелось ей его речам сладким поддаться, в столицу уехать, позабыть напрочь обо всем, что гложет ее… Сжечь мантию и маску, и никогда больше не вспоминать о том, что она является черномагом.       Да вот только нельзя так просто крест на своем прошлом поставить. Нагонит рано или поздно, постучится в двери, когда меньше всего того ожидаешь и безжалостно разворотит все, разрушит хрупкое равновесие, которое удастся титаническими усилиями выстроить.       В царящем хаосе мыслей лишь одна горела ярче прочих, словно Полярная звезда на ночном бескрайнем небе.       «Не хочу быть рабыней. Не хочу прислуживать, исполнять чужую волю лишь потому, что однажды пожелала кому-то смерти, а желание это исполнилось. Сожалеть о содеянном поздно, но исправить то, что натворила, еще могу успеть».       Под луной, которая ярко светила на небосводе, расстилая свои серебристые лучи по земле, все вокруг казалось наполненным магией. Хрупкая женская фигура, облаченная в черную мантию и маску Анубиса, одиноко стояла посреди клочка буйной растительности в иссохшей пустыне. Примерно в таком же месте они впервые встретились с Сетом, и тогда ей это настоящим чудом показалось. А теперь воспринималось как проклятие.       Перед глазами горели иероглифы из записки, в спешке оставленной на эпистатском столе.

«В полночь приходи к оазису у реки неподалеку от поселения. Там получишь ответ на главный вопрос, который терзает тебя».

      Когда вдали массивный мужской силуэт показался, уверенной поступью к оазису направлявшийся, Эвтида сперва струсила — юркнула за пальму, притаилась, стараясь не издавать ни звука, и с трепетом наблюдала, как приближается ее суженый. Лишь когда он достаточно близко оказался, осмелилась она выплыть из-за дерева и явиться его взору. Ноги сводило судорогой, а пальцы сами вонзались в ткань мантии, сминая ее. Так и застыли они напротив друг друга — две фигуры в мантиях, обрамленные серебряным свечением луны.       На этот раз она не убежит. На этот раз сделает больнее себе, а не ему.       Маска упала под ноги. Лицо обдало прохладным порывом ветра. Но не от этого у Эвтиды кровь в жилах застыла, а от того, как смотрел на нее Амен, ибо взгляд этих глубоких, как воды Нила, глаз прямо сейчас ее в лед превращал.       Ни пошевелиться, ни слова вымолвить. Все самые обыкновенные действия вдруг стали Эве неподвластны. Даже держать зрительный контакт с эпистатом вдруг стало казаться непосильным трудом, требующим немалой выдержки. Впрочем, отвести взгляд тоже боязно было. Не хотела она упустить ни единой эмоции, которая проявится на этом благородном, словно высеченном из камня лице. Пусть даже это будет ненависть.       Ведь именно на это она и рассчитывала.       — Теперь ты знаешь правду, — ее тихий голос смешался с шелестом пальмовых листьев над головой, с журчащим ручейком под ногами.       Стояла пред ним в одеянии, которое все тело закрывало, но чувствовала себя обнаженной. Отчего-то подумалось ей, что лучше будет на встречу прийти в образе шезму — чтобы Амен наглядно увидел, кто она.       И ждала Эвтида, что в эпистатском взоре вспыхнет то единственное чувство, которое было способно столкнуть ее с края пропасти — жажда ее смерти.       Так будет правильно. Так будет честно. Амен не хотел причинять ей никакую боль, но сколько боли ему причинила она? Эва заслуживала того, чтобы умереть, ибо жизнь всякий смысл утратила, и началось это с гибели Исмана. Сколько еще потерь ей придется пережить, пока она не останется одна на пепелище своих сгоревших надежд? То единственное, что могло вдохнуть в нее жажду жизни, было ей недоступно. Невыносимо было видеть, как горела в глазах Амена любовь к ней, как он все сильнее привязывал себя к юной Неферут и наверняка мечтал, как будет она ждать его дома с работы, встречая нежными поцелуями…       Этому не суждено было сбыться. Сегодня Эва вдруг осознала для себя, что все это время вела себя, как отчаянная трусиха. Слишком переживала, что, узнай Амен правду, тут же бросит ее в темницу и казнит, но такое поведение еще можно было бы объяснить логически, все же инстинкт самосохранения у человека в критические моменты очень силен… Но вот чего нельзя было объяснить, так это того, почему Эвтида позволяла своим чувствам к эпистату расцветать, прекрасно зная, что они скоро завянут, осыпятся на землю сухими листьями и разлетятся по ветру.       Она пропала. Но у него все еще был шанс выкарабкаться, и она собиралась даровать ему этот шанс.       Глаза цвета потускневшего неба смотрели на нее почти с отчаянием, таким горьким, что казалось, его привкус можно было почувствовать на кончике языка. Пред ней стоял грозный охотник, чьи руки были по локоть запачканы в крови шезму, но сейчас на ее глазах он превратился в юного мальчика, потерянного и обескураженного.       Сколько раз его предавали? Позволял ли он прежде кому-то подобраться к нему настолько близко, чтобы позволить разбить себе сердце?       Этой ночью разбилось сразу два.       — Я не хотел верить, — его голос был ровным и бесстрастным, но не укрылось от проницательного взора Эвы, как подрагивали его губы, когда он говорил. — До последнего не хотел верить в то, что это может оказаться правдой, — он вдруг стиснул зубы, а брови его сползли к переносице. — Тебя кто-то заставил так вырядиться? Исполняешь чью-то поганую прихоть?       Эвтида почти что рассмеялась — но вместо смеха из нее вырвалась лишь печальная усмешка.       — Нет, Амен, — заставляла себя стоять прямо, в то время как хотелось лишь рухнуть вниз и землю ногтями царапать. — Такая я на самом деле. И такой всегда была.       Весь оазис притих, дабы не вмешиваться в этот разговор. Безмолвная луна стала свидетельницей трагедии, и будь здесь другие зрители, то непременно пустили бы слезу.       — Скажи мне лишь одно, Эва, — Амен сделал решительный шаг в ее сторону, неумолимо сокращая расстояние между ними. — Зачем ждала, пока я чувства свои тебе раскрою? То был твой коварный план? Сделать меня уязвимым, а затем нанести удар?       — Нет, — только и сумела вымолвить Эва, моментально поникнув от его слов.       — Тебе стоило держаться подальше от меня, — каждое слово било наотмашь, оставляя невидимые кровоточащие раны. — Ты не имела права сближаться со мной. А я, — резкий выдох сквозь стиснутые зубы, — не имел права влюбляться в шезму.       — Ты прав, — потускневшим голосом произнесла девушка и рукой потянулась к бедру, отодвигая в сторону мантию. — Все должно закончиться здесь и сейчас. И я знаю способ, как это сделать.       В лунном свете сверкнуло острое лезвие клинка. На мгновение в глазах Амена промелькнула решительная ярость, как будто он собрался защищаться от нападения дикого зверя, но практически сразу погасла, уступая место другим чувствам. Удивлению? Тревоге? Сложно было распознать. Он застыл на месте, приковав свой взгляд к животу Эвы, на который она направила острие кинжала.       — Брось его. Сейчас же, — в любой другой ситуации этот строгий, непреклонный тон заставил бы ее неумолимо подчиниться. Но не сегодня.       — В любом случае мне не жить после того, как призналась, кем являюсь. Меня ждет публичная казнь, а палачом станешь ты. Позволь мне хотя бы умереть на своих условиях, Амен. Я не хочу закончить, как Дия, — на этих словах голос Эвтиды надломился, а перед глазами все поплыло — то были внезапно подступившие слезы, непрошеные гостьи, которых хотелось гнать прочь, лишь бы не позволить им возобладать над собой.       «И все же ты трусиха. Посмотри на себя, жалкая, у тебя ведь руки трясутся, как ты собираешься в себя кинжал вонзить? Это тебе не по силам».       — Быть может, сам хочешь прикончить меня, господин? — проглотив слезы, спросила Эва, посмотрев на Амена пытливо. — Все же это твой долг.       — Опусти клинок, Эва, — не оставлял попыток достучаться до нее Амен. — Я хочу сперва поговорить.       — О чем нам разговаривать, скажи? Я тебе одни несчастья приношу. Мне жизнь не мила, если в ней нет тебя, а вместе нам быть не суждено, так зачем же продолжать пытаться обмануть судьбу? — придав своему голосу твердости, Эва крепче сжала рукоятку кинжала и вплотную его к животу приблизила. — Тебе будет проще, если я уйду. Покину тебя навсегда.       Ее хрупкая фигурка дрожала, а по щекам одна за другой скатывались слезы, но она не позволяла себе отступиться от задуманного. Единственное, что останавливало ее от того, чтобы лишить себя жизни здесь и сейчас — взгляд Амена, на нее направленный, в котором плескалось столько боли и глухого, беспросветного отчаяния, что тошно становилось. Да и сама все насмотреться на него не могла. Как же несправедливо судьба распорядилась, что так мало времени вместе им отвела — Эва не успела насытиться своим господином, а уже пришла пора прощаться. Будут ли ее Ка в загробном мире те же думы терзать, или сможет она отпустить его, позабыть, будто его никогда и не было?       Амен отвел взгляд, сжав челюсти почти до хруста, который даже стрекот цикад заглушить был не способен. Затем вдруг с места сорвался, как ошпаренный, и в два шага напротив нее оказался. Уж было представила Эва, как рука его поверх ее на рукоять ложится и вонзает кинжал ей в живот до упора, как она медленно оседает вниз на его руках, окропляя землю своей молодой кровью…       Вот только этого не произошло, а острие кинжала в следующее мгновение оказалось у горла эпистата, прижатое так плотно, что почти резало алебастровую полупрозрачную кожу.       Эвтида издала испуганный вздох одновременно с тем, как Амен стиснул ее пальцы, не позволяя ей отдернуть руку. Теперь со стороны все выглядело так, будто она его убить собиралась, потому держала оружие у самого уязвимого места.       — Зачем? — шепотом спросила, с волнением наблюдая, как на крепкой жилистой шее проступает красная полоса в том месте, куда давило острие.       — Представь, что я хочу с жизнью расстаться, — голос был непреклонен и одновременно с этим тускл, как посеревшее перед дождем небо. — Прямо сейчас, своими руками убить себя готов. Позволишь?       — Нет, — Эва упрямо мотнула головой. — За что тебе-то умирать, господин? Ты ничего дурного не сделал.       — Это не имеет значения, и за мной грехов достаточно.       — Я не хочу, чтобы ты умирал.       — Тогда скажи мне, как я могу хотеть, чтобы умерла ты?       Эва непонимающе глядела на него снизу вверх, пытаясь понять, что все это значило. Сбылся самый страшный сон эпистата — его возлюбленная оказалась его врагом, так разве мог он в живых ее оставить? Нет, сам не ведает, что говорит, наверняка рассудок помутнел.       — Если не умру сейчас, то мне придется уйти, Амен, — беззвучно всхлипнула Эва, предприняв безуспешную попытку отодвинуть лезвие от горла любимого господина. — Я должна буду бежать из Фив и служить тому, кому мною был уплачен долг. Разве это жизнь? Мной будут помыкать, как марионеткой, а я слова против сказать не смогу. Прошу, убей, — практически заскулила она.       Она не заслуживала жизни. Она не заслуживала находиться рядом с Аменом, не заслуживала его всеобъемлющей, безусловной любви. Она не могла остаться с ним, пусть даже этого ей хотелось сильнее всего на свете.       — Мы что-нибудь придумаем, — твердо заявил Амен, наконец опустив кинжал. Оружие осталось у него в руке, но он отвел его за спину, чтобы держать подальше от Эвы. — Ты не вещь и не трофей. Никто не имеет права распоряжаться твоей жизнью так, словно она ему принадлежит.       — Но она и правда принадлежит, — и это было самым поганым, самым отвратительным, что заставляло ее ненавидеть саму себя.       — Нет. Если кому и принадлежит, то мне. Ты ведь моя, а я твой, помнишь?       Кинжал упал на землю и отскочил от нее, отлетев куда-то в сторону. Ладонями Амен обхватил ее разгоряченное лицо и заставил запрокинуть голову назад, чтобы Эвтида могла видеть, как он неминуемо сокращает расстояние между ними, пока губы его не впиваются в ее, со всей страстью, на которую он только способен. Эва незамедлительно отвечает на его ласки, чувствуя, как глаза с новой силой наполняются соленой влагой.       Разрывало.       Разрывало на куски. До щемящей боли в груди, до дорожек из трещин на сердце.       Самозабвенно целуя эпистата, позволяя себе раствориться в его сильных, надежных руках, Эвтида прокручивала в голове ту единственную мысль, что покоя не давала, служила путеводной звездой в кромешной темноте.       Она — его, а он — ее.       «Неужели этого достаточно, чтобы я могла остаться?»       По коже вдруг пробежал холодок, заставив напрячься, прислушаться к своим ощущениям. Что-то было не так. Продолжая стоять с закрытыми глазами, Эвтида сделала короткий вдох, но это лишь посеяло новые сомнения. И вдруг осознание обрушилось на нее тяжелым грузом, заставив распахнуть глаза, чтобы увидеть, как ее руки обнимали пустоту.       Уже такой привычный, родной запах мирта и граната от масел, которые Амен втирал в кожу каждый день… Его не было. И даже если бы сегодня решил не наносить его, все равно бы шлейф остался, который Эвтида ни с чем спутать не могла.       И тут она поняла, что ее записка не достигла своего адресата.       За ее спиной раздался шорох, заставивший ее резко обернуться и увидеть, как из-за широкой пальмы выходит мужской силуэт. Прищуренные глаза на вытянутом точеном лице горели в ночной полутьме багровыми рубинами.       Сет остановился в нескольких шагах от нее и, скрестив руки на груди, посмотрел на валявшуюся под ее ногами маску. Недовольно цокнул языком, но даже от этого негромкого звука Эвтида вздрогнула, как от звонкой пощечины.       — Ты в самом деле собиралась все ему рассказать? Так не пойдет. Ты мне еще пригодишься, шезмочка.