Отсеки корни благого.

То ли дни смешались, то ли мысли. Потому что если вдуматься, то он и не особо помнит, из-за чего они вдруг разругались. Просто оба вспыхнули как спички, а за собой оставили сплошное пепелище. А она злилась так сильно, что закрылась в комнате резиденции часа на три, чтобы выйти от туда в идеальном сари расшитым камнями, с идеальной прической, и просто уйти. Сарасвати тогда кричала на него в саду, чтобы он просто встал, просто отправился за ней, и с таких пор она так переживает за нас ? Деви на голову горячая, Деви глупостей наделает, а потом сама себе их не простит. (Зря, наверное, тогда не послушал.) Спустя неделю горло драло от ревности. Спустя месяц ее фальшивые улыбки сменились настоящими, а он, наверное, всегда был слишком уверенным, потому что был уверен что Деви интересуется этим Англичанином из-за желания позлить Брахмана. Не от желания, как оказалось. Не до конца от желания. (Да и она его лишь до тех пор, пока сама того хочет.) Сара на удивление снова и снова уговаривает поговорить, а Рам только смотрит на Басу каким-то долгим взглядом, так и стоит на месте, пока она сквозь зубы цедит привычное «Ракшас». Но так, наверное, правильно. Потому что Деви улыбается счастливо, прижимая к себе букет из Плюмерий и смотрит с такой обволакивающей нежностью на этого Лорда, а у него даже сил ненавидеть того нет. Как это вообще называется? По всем законам логики он должен до тупых импульсов ненавидеть Кристиана, а сам просто не может. — Сделаешь ей больно… — Не сделаю, — почти с ходу перебивает. — Я люблю Деви, и когда она станет моей женой я сделаю её самой счастливой, мы изменим эту страну, всё будет по другому. Он только глаза закатывает и уходит, пока тому в голову не пришло принести эти глупые европейские клятвы. Злости и ненависти все равно почему-то не находится. Она улыбается, она счастлива, а ему всегда только и надо было, чтобы с ней все было в полном порядке. Только разбивает все дорогие вазы в их семейном поместье Дубеев, когда слышит новость о помолвке, попутно срывая повязку с глаза. Ему плевать, так плевать на все эти неупокоенные души которые так ехидно ухмыляются, даже они в курсе какой он идиот. Всё потерял. Что-то эгоистичное, кажется, все же осталось. — Поздравляю, — выходит как-то глухо. — Спасибо… — у нее растерянность во взгляде; не надо так смотреть, пожалуйста. — Ты же придешь, правда? Рам кивает просто потому, что так правильно. Кивает потому, что она ведь это не серьезно, просто не совсем ожидала его увидеть, просто потому, что на них смотрит дюжина, а значит, она должна вроде как и дальше поддерживать эти дружеские отношения. Он знает, что она всё ещё злится. Деви сметает все бумаги с огромного стола, когда Сара Басу пытается поговорить о чем-то прежнем. Шарма шипит, что слышать ничего не хочет о нем. Проклятый Дубей. Он знает. И уходит поспешно, чтобы ей играть больше не приходилось. С Кристианом ей никогда ведь не придется играть. Притворяться, прятаться, урывать какие-то минуты, жадно целуясь за колоннами. С ним все будет правильно; только почему-то снова выпивает больше чем надо, этого крепкого вина, и продолжает игнорировать все мысли о том, что все еще исправить можно, все еще совсем не поздно. Поздно. Еще как поздно. Знал же всегда, что рано или поздно все закончится. Знал, а все равно как-то резко, больно, слишком издевательски. Ему бы вены из тела вытягивали лучше, все что угодно, но не новости о том, что они дату выбрали, что все уже вот-вот. И чем ближе, тем хуже. Тугая веревка затягивается вокруг горла, а мигрени совсем не от перенапряжения и усталости. Осознание слишком тупое: она навсегда выскальзывает с его рук. Безвозвратно и окончательно. А ему еще и эту гребанную церемонию проводить. Черт, Тёмная мать явно издевается над ним. Настолько задыхается всем этим, что снова в днях путается и теряется. Пока Рита-Шива как-то мрачно не говорит находясь в храме: — Три дня осталось, Дубей. А ведь мне и правда казалось, что ты ее любишь. Ничего он не станет делать. Она счастлива, он не вмешивается. Главное ведь, что она счастлива? Но он не знает, почему он вообще в ее комнате, раз главное что она счастлива. В её взгляде вспыхивает огонь. — Нет, — шипит она так, что хуже удара прямо по лицу. — Ты не смеешь все портить еще больше. Нет, — рычит, идеальные волосы с тикой падают на лицо, когда она его отпихивает, из рук выкрутиться пытается. — Проваливай. Ненавижу, уходи отсюда. Рам как-то слишком спокойно убирает руки от неё. А она дышит тяжело, волосы с лица убирает и взглядом просто насквозь прошивает. Ему это и нужно было, наверное. Потому что у него едва сил хватает на бессмысленное «прости», он просто направляется к двери, открывает ее и дёргает за ручку. Деви хлопает дверью, и не дает до конца ее открыть. Смотрит на него с неприкрытой ненавистью. Она пропитана этой злостью. — У тебя права нет врываться вот так в мою жизнь, ясно тебе? — Ясно, — он повторяет глухо, смотря на нее спокойно, слишком пассивно даже. Принимает ее эту злость, смиряется с ней слишком просто как-то. — Я абсолютно счастлива. — Вижу. Она за шею к себе тянет, как не положено почти замужней даме, и шипит в лицо: — Ты портишь мне все. Рам устало кивает. — Я ухожу уже. — Портишь, — повторяет она тише как-то. До него заторможено как-то доходит, что она всем телом ближе жмется, только когда целует слишком ожесточенно, не боясь что одна из служанок зайдет в эту комнату. Госпожа Шарма встаёт на носочки, цепляясь пальцами за волосы. В себя не приходит даже тогда, когда он наклоняется к ней ближе, когда прижимает за талию, щёлкая дверным замком . Младший Дубей знает, что обязательно будет винить себя снова, но сари слишком просто поддается и буквально сползает на пол, а Деви совсем не против. Он понятия не имеет, что вообще происходит. Все как раньше почти; все как раньше. — Никогда не любила это одеяние. — дышит загнанно куда-то, ощущая губы его на шее, на плече. Он целует её ключицу, прижимаясь губами слишком плотно, рискуя оставить следы. А кожа у неё теперь идеально-чистая, без единого синяка, без засосов. Он дышит хрипло, замирая, когда ее ладонь вверх-вниз пару раз проходится по горячей плоти. И когда взглядом пересекаются, Рам не улавливает ненависть. Только тягучее, что-то плавкое. — Ты пожалеешь, — говорит ей; такая глупая попытка образумить. — С тобой — нет, — улыбается слишком широко как-то. Она буквально выскальзывает из рук и смеется довольно, когда он переступает Шервани, чтобы оставить мешающую ткань на полу, и за собой его тянет. — Ты всегда так делаешь. Целуя её в губы, Дубей точно не соображает, потому что позволяет утянуть себя на пол, прямо на идеально белый ковер. — Ты замуж выходишь, я не могу. — Ты же хочешь этого Рам, мне не быть госпожой Дубей, но ты можешь воспользоваться последним моментом прямо сейчас, — шепчет на ухо, слишком тихо. И улыбается довольно, когда чувствует, что он ее сильнее к полу придавливает. Реакция та самая, на это и рассчитывала. Она жмурит глаза, притягивая за шею к себе как можно ближе; голова совершенно не работает, он слышит её голос через вакуум, не до конца услышанное вообще понимает. — Люблю, когда ты такой, — у нее голос тихий и дурной. Ноги в стороны разводит, ладонью по боку его, на спину. — Мне так хорошо с тобой. Так люблю, когда это ты. Голос ее не улавливает почти. Зато интонации — еще как. Зато то, как она елозит бедрами, вполне. То, как дышать начинает и жмется теснее. Почему нельзя изменить время, он бы сделал всё по другому, но ведь она счастлива, зачем. Деви устало гладит его по голове, а другой рукой по спине. Медленно-заботливо-ласково; в висок целует почти невесомо. Носом трется; и поверить ведь можно, что ничего и никогда не было, что они так вдвоем, что всегда вот так. Пальцы его своими цепляет лишь тогда, когда он ладонью по ее боку ведет. Рам голову не поднимает, и в лицо ей не смотрит, лишь губами шее мажет бездумно. Она накрывает его щеку ладонью, в глаза ей смотреть все же приходится. И он чувствует холод щекой от чертового кольца. (Европейские штучки, серьезно, Кристиан?) — Ты не моя уже, я помню. У нее улыбка такая заботливая. Такая, что ему снова кажется, что он глупый влюбленный в нее мальчишка, а не статный Брахман и наследник семьи Дубей. — Твоя, — шепчет она еле слышно. — Еще целый день, твоя. Рам знает, что чем больше позволяет ей быть с ним, тем хуже затягивает сам в себя в пучину. Напоминает себе, каково быть с ней. Видимо для того, чтобы потом больнее было. Чтобы потом добить себя раз и навсегда. Она гладит его по руке, и смотрит пристально, в самую душу. — Я была такой глупой. Прости меня, Махарадж, — прижимается доверчиво и утыкается в шею. Он лежит дальше, не в силах что-то из себя выдавить. Он сгребает Деви в объятия, и лбом утыкается в ее плечо, просто держит. Пока они оба выдохшиеся, а она вообще не уверена, что ноги свести сможет, что на собственной свадьбе будет тяжко. Не останавливает его только, наоборот даже — подталкивает сама. — Ты счастлива с ним, — напоминает он неожиданно. И она вдруг совсем глупо жалеет, что не выбросила кольцо. Безделушка такая, совсем с традициями их не вяжется, лишь показывает на что обрекает, но в Крис сам по себе не вяжется с Деви. — Неправда. — Правда, — говорит Рам. Отстраняя её от себя, медленно целуя в щеку. Выдавить из себя успокаивающую улыбку не получается. Просто смотрит на нее. Губы Госпожи Шармы трясутся и по телу идут мелкие мурашки. Шепот обречённый и судорожный: — Я не смогу с ним. Слышишь меня, Рам? Не смогу. Это не то. Это другое совсем. Она пальцы к губам прижимает. На выдохе. — Не хочу. Просто не стану этого делать. Мы можем сбежать. — Нет, — коротко. — Рам, не надо геройствовать. Ты же сам говорил раньше, что мы могли бы сбежать. Просто все бросить. Жить там, где никто не знает, кто мы. Быть счастливыми. — Нет. Деви затыкается. Слишком много упрямства и решительности; и он видит, как она закрывает рот. Она бы поспорила с ним в любое другое время, до самого конца бы спорила. Вместо этого только чуть ежится, влезает в новое сари, волосы назад откидывая. Взгляд выдерживает, не отворачивается. Лишь губы облизывает; а он понятия не имеет, откуда в нем вдруг такая принципиальность. Значит спать с чужой невестой можно, а забрать ее себе нельзя. Очаровательная, логика. Что он вообще творит. Деви накрывает своей рукой его холодную кисть, усаживаясь на кровати удобнее. — А сам сможешь? — Что? — не понимающе. — Смотреть на все это завтра. Собственными руками отдать меня другому. Сможешь? Просто взять и отдать меня другому. — Деви, — укоризненно. Она смотрит испытующе, слишком много чего-то такого во взгляде, от чего ему почти физически больно. Не понимает, что сам почти рычит от ревности, а ей только того и надо. — Будешь вспоминать, как я стояла перед тобой на коленях, пока все будут поздравлять уже новоиспечённую Миссис Де Клер, а меня будет обнимать совершенно другой. — Прекрати, — обрывает, - С ним у тебя есть будущее. Со мной у тебя нет ничего. Она усмехается как-то горько. Руками вокруг шеи обвивает. Скашивая взгляд куда-то в сторону. — Может, мне не нужно будущее. Тело от усталости ломит, но она все равно поддается вперед, когда он целует её. Рот приоткрывает, чувствуя его язык. И когда он отстраняется, чмокая ее в губы, а потом в щеку, она совсем себя опустошенной чувствует, кладя голову ему на плечо. Рам гладит её по голове, когда ложится спиной на матрац, притягивая её к своей груди. Просто по голове гладит, стараясь запомнить как можно больше. — Мне кажется, я не люблю его. — Любишь. — Никого и никогда так, как тебя. И он целует ее в макушку. Утыкаясь в её волосы с запахом невероятных пряностей. Пытается собрать все те такие правильные слова, которые острым стеклом ему глотку порвут, если он их скажет. Просто должен их сказать. Просто так правильно, а она пытается совершить все эти ошибки, потому что ей страшно выходить замуж. Говорит: — Ты должна быть счастлива, Махарани. Просто счастлива. С Кристианом получится. Он Лорд. С ним не надо прятаться, с ним не надо делать вид или притворяться. И врать не надо. И я не должен так говорить, но он тебя не обидит. В этом я уверен. А ты была права: я только порчу тебе все. Я только утягиваю тебя за собой куда-то совсем не туда. Она голову вскидывает, взглядом с ним пересекаясь, ладонью по груди гладит и слишком решительно звучит. Улыбка вся с губ испаряется, она кусает нижнюю несколько раз, и на локте приподнимается. — Нам ведь прямая дорога в Нарака. Темная мать подготовит для нас сущие мучения. Рам гладит Деви по щеке. А она тает в его руках, прикрывая глаза. Казалось бы — куда еще хуже; он свою мораль давно похоронил. Завтра она станет чужой женой, а сейчас лежит рядом, в этом идеальном сари подаренным Кристианом. С растрепанными волосами, и со взглядом умоляюще-преданным. А он слишком твердолобый и упрямый, наверное Разрушать ее счастье не имеет права — вот и все. И неважно, что она снова и снова повторяет, что не сможет, не хочет, что останется с ним, что, если он просто посмеет провести церемонию, она поцелует его там же. А Деви под утро, за час или чуть меньше до рассвета выдыхает: — Глупая я. Не стоило мне вообще ту настойку принимать. Могла бы надеяться на то, что у меня останется твой ребенок. Соврала бы, ты бы меня ненавидел, но у меня бы от тебя хоть что-то осталось. Он целует её, а она со слезами, подступающими к горлу, справиться совсем не может. Не получается просто. За плечи его цепляется и снова целует. Когда до рассвета остается почти ничего, они расстаются, и уже навсегда. — Я же никогда тебя не забуду, ракшас, — сдавленно говорит она, снова слезы на лице чувствуя. — Ненавидеть тебя всю жизнь буду за то, что тебе решительности не хватило остаться со мной и быть моим. Он в губы ее целует слишком отчаянно, будто надышаться необходимо. Просто в последний раз глотнуть воздуха. (Потому что сомнений никаких, что он умрет, когда увидит, как ее целует другой.) Для того, чтобы впитать все это, окончательно и навсегда. И она отпускать его не хочет. Совсем и абсолютно точно. Он ее лицо в ладони берет, по чуть влажной коже щек пальцами гладит. — Быть может, — говорит Рам, — мы встретимся у Сансары.