Нежданный гость

Когда Итачи вернулся из глубин сада, в тишине у беседки его уже поджидал распорядитель Марк. Увидев подходящую фигуру старшего Учихи, тот повернулся с лёгкой, профессиональной улыбкой и совершил почтительный поклон. — Уважаемый гость, ваше мастерство достойно восхищения! — начал он, и в его голосе звучала неподдельная искренность. — Как вы вчера превратили старый сарай в функциональные душевые… настоятель шлёт вам свою искреннюю благодарность, как и их величества. Императоры велели мне передать, насколько они довольны и польщены вашим участием в судьбах пострадавших людей. С этими словами и с хитрой, знающей улыбкой Марк протянул Итачи небольшой, но увесистый мешочек из плотной ткани. Внутри при движении раздался явственный, звонкий перезвон монет. «Кажется, я заработал первые деньги на острове?» — промелькнула у Итачи мгновенная, почти удивлённая мысль. Он невольно взвесил мешочек на ладони, оценивая его вес автоматически, как когда-то оценивал вес кунаев. Это было странное, новое ощущение — получить плату не за убийство или шпионаж, а за то, что он построил душевые. — Не стоило, — сказал он ровным голосом, делая движение, чтобы вернуть мешочек. — Помочь было моим добровольным желанием. Но Марк лишь покачал головой, его улыбка стала теплее. — Достопочтимый гость, каждая работа имеет свою ценность. Сделанные вами душевые настолько функциональны, что будут служить ещё долго, настоятель уверен в этом. — Он наклонился чуть ближе, понизив голос до конфиденциального тона. — Ещё вы хотите помочь с починкой крыши дома, а если вам это удастся до весны, то вознаграждение будет… утроено. — Он сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание. — Не подумайте, их величества не пытаются вас таким образом подкупить. Эта награда — одна десятая часть тех расходов, которые может понести казна в случае, если дело затянется. Вдобавок, крыши десятка других жилых домов, расположенных в том же районе, выглядят также, как и обрушившаяся. Есть опасения, что они могут рухнуть, ведь осень только началась и осадки будут идти постоянно. А это новые волнения для людей и новые расходы. «Вот как», — подумал Итачи, его аналитический ум мгновенно выстроил логическую цепочку. «В принципе, это объяснимо. Правители оплачивают ремонт домов из казны, и величина расходов имеет значение. Содержать десять пострадавших семей, оплачивая им проживание, одежду и питание до весны — или решить проблему быстрее, если я что-нибудь придумаю». Это была не манипуляция, а прагматичная экономия. И предложение было более чем щедрым. Он внутренне хмыкнул. Всего несколько дней назад он был легендарным, проклятым ниндзя, а теперь его нанимали как строителя-ремонтника, и он всерьёз обдумывал условия контракта. В этой абсурдности была какая-то здоровая, почти целительная простота. — А где мой брат с Вальмонтом? — спросил он, переходя к более важному. Распорядитель, поняв, что вопрос с вознаграждением решён благополучно, ответил с довольной улыбкой: — Они на встрече в главном павильоне. Там собрались трое старейшин с семьями — им представят жениха первого принца. Без вас его величество велел не начинать, вдобавок, проведут увлекательный обряд с поиском кольца, все в нетерпении! — В его глазах искрилось весёлое оживление. — А ещё первый принц сказал, что вы… отправитесь в город без транспорта, так что мы не готовили повозки или носилок. Всё правильно? «Значит, Саске не стал просить для меня особых условий. Посчитал, что я доберусь сам. Или… Вальмонт предупредил, что мне нужно побыть одному», — подумал Итачи. Последнее было более вероятно и отозвалось внутри тёплой, благодарной волной. Вальмонт, даже будучи втянутым в придворные церемонии, помнил о его потребности в самостоятельности. — Да, — ответил Итачи, прятая мешочек с деньгами во внутренний карман своей просторной туники. Ощущение лёгкого груза у груди было новым и немного обнадёживающим. Его собственные деньги. Заработанные честно. — Можешь проводить меня? — Конечно, идёмте! — Марк жестом указал направление, и они зашагали по ухоженным дорожкам сада. Пока они шли, мысли Итачи работали в двух плоскостях одновременно. Одна часть его сознания, стратегическая, анализировала задачу с крышами. «Десять домов. Одинаковая конструкция, одинаковый износ. Нужно не просто починить одну, а найти системное решение. Возможно, усилить стропильную систему, заменить часть материалов, добавить гидроизоляцию… Нужно осмотреть, составить план, рассчитать необходимое. Деньги с первого вознаграждения можно пустить на инструменты или материалы, если их не предоставят». Это была конкретная, решаемая проблема. Она не требовала убийств или предательства. Только знаний, расчёта и труда. И это было… приятно. Другая часть его сознания была занята тем, что ждало его в павильоне. «Представление жениха старейшинам. Обряд с поиском кольца». Он слышал о подобных традициях в других культурах — символические действия, укрепляющие союз, делающие его публичным и признанным. Мысль о том, что его брат, вечный одиночка и изгой, сейчас проходит через это, вызывала в нём странную смесь удивления и глубокого удовлетворения. Саске обретал не просто партнёра, а место. Дом, семью, признание. И Итачи был приглашён стать свидетелем этого, более того — его присутствие было сочтено важным для церемонии. Это осознание заставило его задуматься о его собственном месте во всём этом. Он был не просто гостем или спасителем брата. Он стал… частью картины. Дядей Сири. Человеком, чьё мастерство ценили и за которое платили. Тем, кого ждали на празднике. Всего несколько дней назад он был призраком, бесплотной тенью прошлого. Теперь у него были деньги в кармане, конкретная работа и приглашение на семейное торжество. Он не знал, что именно его ждёт впереди — ни в павильоне, ни с крышами, ни в его собственных, зарождающихся чувствах. Но впервые за очень долгое время будущее не казалось ему ни пустотой, ни тюрьмой. Оно казалось… интересным. Полным новых, мирных вызовов, простых задач и сложных, тёплых человеческих связей, в которых он только начинал ориентироваться. Когда они приблизились к сияющему огнями главному павильону, откуда доносились приглушённые звуки музыки и смеха, Итачи выпрямил плечи и сделал глубокий, ровный вдох. Он был готов. Готов шагнуть в этот новый, яркий, шумный мир, в котором у него, Итачи Учихи, пусть пока и непривычно, но уже было своё место. Когда они приблизились, распорядитель тихо свистнул, подзывая к себе одного из помощников, и спросил у подбежавшего юноши почти шёпотом: — Первый принц где? — За ширмой, распорядитель, — показал тот в сторону, где стояла высокая резная перегородка из тёмного дерева, отделявшая часть павильона. — Хорошо, ступай. Идёмте, достопочтимый гость, — последнее Марк сказал Итачи, явно решив соединить его сначала с Вальмонтом и Саске, а не «запускать к пираньям» одного. Старший Учиха уже разобрался с характером Марка — опытного царедворца и хозяйственника, занимающегося делами целого Закрытого города, где жили императоры, их слуги и челядь, но при этом не забывавшего про нужды Вальмонта, предпочитавшего жить в доме своей матери отдельно от дворцового церемониала. Марк знал всех, что и когда происходит, ценил людей не высокомерных, умеющих работать руками, — это было видно в его общении с Итачи. И уважение в его голосе, когда он обращался к гостю, было настоящим, лишённым подобострастия, но полным признания заслуг. «Возможно, я буду взаимодействовать с ним на время своего одиночного проживания на острове, пока Вальмонт с Саске съездят на Северный берег», — подумал Итачи, мысленно отмечая полезность такого контакта. «Ещё не стоит забывать об Орочимару…» А вот и Змей. Когда Марк умело провёл Итачи боковой стороной, незаметно от людей внутри павильона за плотную ширму, там они увидели первым саннина в его привычном тёмно-фиолетовом кимоно. Орочимару стоял, прислонившись к деревянной опоре, и наблюдал за происходящим в щель между створками с выражением холодного, научного интереса. — О, Итачи-кун. Кажется, начинается первый день из длинного мероприятия под названием «свадьба наследника» с непосредственным участием Саске-куна. Ты когда-нибудь предполагал подобное? — Змей обернулся, и его узкие глаза блеснули. — И сейчас Саске-куна наряжают в более подходящий случаю наряд, чем чёрная туника и штаны шиноби. — Он хмыкнул. — Эти местные обычаи… могут показаться ему утомляющими и бессмысленными. Однако, вы встретитесь со старейшинами, о которых я уже немного разузнал. Могу рассказать, если хочешь послушать. За их спинами была дверь в небольшую кабинку для переодевания, откуда доносились приглушённые голоса Саске и Вальмонта — один раздражённо-сдавленный, другой успокаивающе-убеждающий. Рядом топталась молодая служанка с Сири на руках. Итачи кивнул ей и, не говоря ни слова, забрал племянника. Малыш, увидя знакомое лицо, улыбнулся и потянулся к нему влажными пальчиками. Было спокойнее, когда Сири находился со знакомым человеком. — Рассказывай, — коротко ответил Итачи, укачивая ребёнка. Змей подошёл к ширме, отделяющей их от центрального помещения, и взглядом попросил Итачи подойти ближе. Через узорчатую перегородку двум шиноби были отлично видны собравшиеся благодаря тренированному зрению и умению вычленять детали. — Я был на официальном завтраке, и там познакомили со старейшинами. Видимо, они похожи на тех, что у нас в Конохе, — начал Орочимару, его голос стал тише, деловитее. — Как объяснил император, Сирения включает цепь из трёх островов, среди которых самый большой и является жилым. Основной источник дохода — туризм и торговля. Если гости приезжают в сезон и не регулярно, то торговля идёт полным ходом. Остров поставляет ткани, вышивку, экзотические фрукты и другие товары, взамен покупает хлеб, рис, мясо и прочее, что не могут вырастить сами. Торговля идёт морскими путями на кораблях семьи Каэде — первого старейшины. — Саннин пальцем указал на высокого темноволосого мужчину лет сорока — сорока пяти с собранными в короткий, аккуратный хвост волосами и пронзительным взглядом. — Мидори Каэде из клана судостроителей и торговец, известен своими амбициями. Его дочь Мэйлин — наложница императора и родила ему наследника. А за младшую, вон она, рядом с отцом, думают сосватать тебя, Итачи-кун, — усмехнулся Змей, наблюдая за реакцией. Итачи не изменился в лице. Его взгляд скользнул по юной девушке рядом с Каэде — Миа, если он правильно помнил из разговора служанок. Она была миловидна, одета в дорогие, но скромные одежды, и смотрела по сторонам с наивным интересом. «Пешка в игре отца. Ещё один инструмент для укрепления влияния», — холодно констатировал его ум. Ни капли раздражения или смущения. Только лёгкое, усталое презрение к такому примитивному манипулированию. Он мысленно отметил, что если разговор зайдёт, его отказ должен быть вежливым, но абсолютно недвусмысленным, без намёка на возможность дальнейших переговоров. Его жизнь больше не была товаром. — Дальше, леди Уя, — перевёл палец Орочимару на женщину тоже лет 35–40, статную, с прямой, как стрела, спиной. — Из семьи архитекторов. Два императорских дворца, этот павильон и другие значимые здания на острове построили умельцы её семьи. Племянница леди Уя — в гареме императора. — Он сделал театральную паузу. — И третий, лорд Кан. Его палец указал на плотного телосложения, лысоватого мужчину с аккуратной седой бородой, который сидел в глубоком кресле и с видом полного философского спокойствия помешивал чай в изящной фарфоровой чашке. Почему-то Итачи задержал свой взгляд на нём чуть дольше, чем на остальных двух старейшинах. В его позе, в отстранённом, но всё замечающем взгляде, в полном отсутствии желания быть в центре внимания, читалась сила иного рода — не от амбиций или богатства, а от глубины знания и внутренней уверенности. Это спокойствие было почти… знакомым. — Из клана священнослужителей, — продолжил Орочимару, понизив голос ещё сильнее. — Настоятель храма на побережье, где ты вчера так активно строил душевые, — его родственник. — Змей снова усмехнулся, и в его глазах вспыхнул знакомый огонёк азарта исследователя. — Я не думал так погружаться в местный колорит, но вы с братом выразили желание остаться на острове дольше, что тоже… по-своему интересно. «Думает за это время стать фаворитом императора и возглавить его гарем?» — с лёгкой, почти незримой усмешкой подумал Итачи, вспомнив сказанное Вальмонтом об интересе Симона к Орочимару. Это было бы логичным ходом для саннина: получить влияние через личную близость к самому могущественному человеку на острове. И учитывая харизму и незаурядность Орочимару, у него были все шансы. «Пусть играет в свои игры. Главное, чтобы он не включал в них нас напрямую», — мысленно отметил Итачи, возвращаясь к анализу трёх столпов власти. Лорд Кан вызывал у него особый интерес. Человек, чья сила исходила не из денег или камня, а из веры и традиций. Возможно, именно через него можно было лучше понять духовную основу острова, ту самую, что питала источник Сиамай. И, возможно, даже узнать что-то о природе своей новой «слабости». Мысль о том, чтобы завязать контакт с этим человеком, не из политических соображений, а из чистого любопытства и поиска знаний, впервые за долгое время вызвала в нём лёгкий, почти забытый импульс — интерес к чему-то новому, не связанному с войной или выживанием. — Итачи! — его размышления прервал голос Саске из-за двери кабинки, с явно звучащим в нём нарастающим раздражением и тенью беспомощности, которую брат уловил мгновенно. — Я же знаю, что ты пришёл уже. Может, зайдёшь? Итачи перевёл взгляд с лорда Кана на дверь. Раздражение Саске было понятно — его запихнули в неудобные одежды и готовили к роли «экспоната» на показе. Вальмонт, вероятно, пытался помочь, но его успокоения лишь сильнее выводили младшего Учиху из себя. — Иду, — спокойно ответил Итачи, передавая Сири обратно служанке, которая за время их разговора стояла неподалёку. Он кивнул Орочимару, давая понять, что разговор окончен — по крайней мере, на сейчас, — и направился к двери, чтобы вытащить брата из его нового, «парадного» плена. Вальмонт, облачённый в новую синюю тунику, расшитую серебряными нитями в виде волн и морских звёзд, открыл ему дверь и пропустил в небольшую, но уютную комнатку для переодевания. Длинная туника с двумя разрезами по бокам позволяла свободно двигаться, но придавала облику оттенок изысканной церемониальности. — Ещё немного, и кажется, он тут всех сожжёт Аматэрасу, — пробормотал Вальмонт, кивнув в сторону Саске, и в его глазах мелькнуло смешанное чувство заботы и лёгкого раздражения. — Дядя решил устроить смотрины общие сегодня и ритуал с поиском кольца тоже, видимо, его прижали старейшины. А Саске ворчит на меня. — Он резко выдохнул, как будто спохватившись. — Ой, извини, я всё не умолкаю. Как ты? Как твои поиски? Принц выглядел непривычно нарядно и… уставшим. Синие волосы были аккуратно уложены, в одном ухе сверкала длинная серебряная серьга с каплей сапфира. Нижняя часть наряда — белые шёлковые штаны и белые же сабо — создавала контраст с глубоким синим верхом. Но под всем этим внешним лоском читалось напряжение человека, разрывающегося между ожиданиями двора и капризами своего избранника. Неподалёку, у огромного зеркала в пол, стоял Саске. Он был облачён в тунику тёмно-красного, почти вишнёвого цвета, расшитую сложным золотым узором, напоминающим языки пламени или перья феникса. Поверх был наброшен лёгкий плащ того же цвета — изящный и практичный способ скрыть отсутствующую руку. Штаны внизу — белые, на ногах — тёмно-красные сабо. Его знаменитый «ёжик» из чёрных волос был чуть приглажен, а чёлка, теперь более ухоженная, всё так же закрывала глаз с Риннеганом. Всё в нём кричало о подавленном протесте. Он поймал отражение Вальмонта в зеркале и бросил на него мрачный, недовольный взгляд, полный немого укора за всю эту ситуацию. Затем его единственный видимый глаз переметнулся на брата, и выражение в нём сменилось на более живое — интерес и нетерпеливый вопрос. — Да, ты… решил вопрос? — спросил Саске, не уточняя, о чём именно, лишь слегка кивнув в сторону двери, за которой, они оба знали, с интересом прислушивался Орочимару. — Вырядили меня, как неизвестно кого, — добавил он с отвращением, дёрнув за воротник туники, которая явно стесняла движений. — Это церемониальные одежды, извини, родной, я же уже объяснил… — вздохнул Вальмонт, в его голосе прозвучала усталая покорность перед неизбежным. — Ты не предупредил, что это будет сегодня, — буркнул Саске, отводя взгляд. — Ну, так дядя говорил же о помолвке в ближайшее время, забыл? — парировал он, и в его тоне впервые прозвучала лёгкая, сдерживаемая досада. — У нас же всё произошло наедине, поэтому сегодня будет лишь ритуал с поиском кольца, это недолго. Сделают пару красивых снимков, представят вас, поедим… — на секунду замялся, вспомнив что-то. — …да, пропадут наши морепродукты на берегу… и поедем! — Всё равно мне претит этот фарс, — пробормотал Саске, снова дернув за ткань у горла. — Ты сделал предложение принцу с острова, — напомнил ему Вальмонт уже серьёзно, без тени улыбки. Его голос стал твёрже. — И старейшины хотят узнать, кто ты. Это не я придумал, такие обычаи! — Он замолчал, сделав усилие, чтобы сбросить напряжение с плеч, и перевёл взгляд на Итачи, явно ища в нём поддержки или хотя бы отвлечения от назревающего спора. — И давай послушаем Итачи-сана. Итачи, стоя на пороге, за считанные секунды оценил обстановку. Напряжение в комнате висело почти осязаемо, как предгрозовая тишина. Саске, загнанный в угол необходимостью соблюдать чужие ритуалы, отыгрывал свою привычную роль — угрюмого, непримиримого одиночки. Но под этой маской Итачи видел не только раздражение, а ещё и смущение, и даже… растерянность. Его брат, привыкший решать проблемы силой или бегством, теперь столкнулся с миром, где правила диктовались традицией и политикой, и чувствовал себя в нём беспомощно. Это задевало его гордость. Вальмонт же явно был на пределе. Он пытался быть мостом между своим миром и Саске, но груз ожиданий со стороны дяди и старейшин, давление необходимости «соответствовать» и постоянное сопротивление самого Саске явно истощали его. Его попытка шутить о морепродуктах была криком о помощи — желанием вернуться к простой, понятной жизни у моря. «Им обоим нужна передышка. Им нужен кто-то третий, кто сможет снять это напряжение», — пронеслось в голове Итачи. Его собственный внутренний покой, обретённый у источника, стал тем якорем, который позволил ему смотреть на эту ситуацию без раздражения, а с лёгкой, понимающей иронией. Он видел в этом не «фарс», как Саске, а ещё один необходимый шаг. Ритуал, снимки, разговоры со старейшинами — всё это было частью цены, которую Саске платил за свой выбор. За право быть с тем, кого он любил, в том мире, где тот жил. И Вальмонт, со своей стороны, платил свою цену, пытаясь уместить непокорного шиноби в рамки своего общества. Итачи медленно вошёл в комнату, его присутствие само по себе действовало успокаивающе. Он позволил лёгкой, почти незаметной улыбке тронуть уголки губ — не насмешливой, а понимающей. — Выглядите… соответствующе случаю, — произнёс он ровным голосом, его взгляд скользнул с одного нарядного жениха на другого. — Оба. — Затем он обратился непосредственно к Саске, поймав его взгляд. — Что касается вопроса… да. Я его решил. — Он не стал вдаваться в подробности, но в его тоне и в спокойствии, исходящем от всей его фигуры, была окончательность, которая не требовала дополнений. Он подошёл ближе к брату и слегка поправил складку на его плаще, движение было неторопливым, почти отеческим. — Этот «фарс», — продолжил он тихо, так, что слова были слышны только им троим, — это всего лишь дверь. Дверь в то, что ты сам выбрал. Пройди через неё один раз — и ты получишь ключ. Ключ к спокойной жизни здесь, с ним и с Сири. Разве не ради этого всё? — Он посмотрел на Саске, и в его тёмных глазах не было осуждения, лишь холодная, безжалостная логика, обращённая к практичному уму младшего брата. — А потом вы сможете вернуться к своим крабам. - Затем он повернулся к Вальмонту и кивнул, его взгляд стал чуть теплее. — Ты справишься. Оба справитесь. Просто помните, зачем вы это делаете. Его слова, произнесённые спокойно и уверенно, не были пустым утешением. Они были напоминанием о цели. Они сняли остроту момента, превратив его из личной драмы в ещё одну стратегическую задачу, которую нужно выполнить для достижения большего блага. И для двух шиноби, какими были братья, такой подход был понятнее и действеннее любых эмоциональных призывов. Вальмонт улыбнулся ему с безмолвной благодарностью, и в его глазах на мгновение исчезла тень усталости. — Саске должен был это услышать, — тихо сказал он. — Волновался, как выглядит в этом наряде. Портные выбрали цвета, ориентируясь по стихии и знаку клана Учиха, хотели вышить и круглый веер для розжига на спине. Но я попросил не делать этого… — Он запнулся и умолк, мысленно добавив: «Скорее, посчитает издевательством и вовсе сожжёт тунику». — Это ведь только начало? — буркнул Саске, но уже с меньшим жаром, смирившись, хотя и не без внутреннего сопротивления. — Увы, родной, — вздохнул Вальмонт, но тут же поспешил добавить что-то обнадёживающее. — Но часть ритуалов будет проведена на Северном берегу, а там тётя Диана. Она проще относится к обычаям, потому что старейшины не имеют над ней власти. Попрошу уместить всё в один день или изменить формат. Твоё мнение будет весомым, ведь мы… соединяем разные обычаи, не только с моей стороны, но и твоей. — Он ободряюще улыбнулся. — Радуйся. Хотя финальный обряд, именно заключение брака, пройдёт здесь, при участии Итачи-сана, императоров и старейшин. — Затем повернулся к Итачи, и его улыбка стала теплее, искренней. — Я рад, что тебе всё удалось. Это главное. Тут они услышали мелодичный, но властный звук гонга, доносящийся из главного зала. Время раздумий закончилось. Оправив напоследок полы своей туники, Вальмонт подошёл к жениху и положил руку ему на предплечье. — Нам пора выходить. — Почему его не вырядили похожим образом? — Саске кивнул на брата, в его голосе снова прозвучала тень несправедливости. — Ну… дядя посчитал, что Итачи-сану будет комфортнее в привычной ему одежде. И он не жених, а ты — да, — Вальмонт слегка подтолкнул его к двери, стараясь говорить шутливо. — Выше нос! А то они подумают, что тебя насильно женят. — Это недалеко от истины, — проворчал Саске, но прежде чем переступить порог, он вдруг резко развернулся, притянул жениха к себе и зарылся лицом ему в шею. Он шумно, глубоко вздохнул, словно пытаясь впитать в себя знакомый запах кожи и моря, единственный якорь в этом море чуждой ему пышности. Он простоял так пару секунд, а затем, отстранившись, уже гораздо спокойнее кивнул. — Пошли. Они вышли втроём: Вальмонт и Саске впереди, Итачи на шаг сзади, как тень, как молчаливый страж и свидетель. Ширму отодвинули, и они очутились в сияющем светом сотен свечей и ламп главном зале павильона. Взоры всех присутствующих мгновенно устремились на них. Императоры, Симон и Сирена, восседали на невысоких тронах в дальнем конце зала. По бокам, на менее возвышенных, но не менее почётных местах, расположились трое старейшин со своими семьями. Воздух был наполнен ароматами цветов, дорогих масел и ожидания. Симон поднялся, и лёгкий шёпот стих. — Дорогие гости, старейшины, — его голос, обычно ленивый, сейчас звучал ясно и торжественно, заполняя пространство. — Сегодня мы собрались, чтобы представить вам человека, которого наш племянник Вальмонт избрал в спутники жизни. Саске Учиха из Конохи. И его брата, Итачи Учиху, который также оказывает нам честь своим присутствием. Все взгляды прилипли к братьям. Саске стоял прямо, его лицо было каменной маской с лёгким, но читаемым оттенком высокомерия, которое он использовал как щит. Итачи же был воплощением спокойной, почти невесомой отстранённости, его тёмные глаза бесстрастно скользили по собравшимся, отмечая каждую деталь. Представление было формальным. Симон представил каждого старейшину, кратко обрисовав их роль. Мидори Каэде кивнул, его пронзительный взгляд изучал братьев с неприкрытым деловым интересом. Особенно Итачи. Когда очередь дошла до него, он поднялся и сделал небольшой, но уважительный поклон. — Добро пожаловать на наш остров, — сказал он, и его голос был гладким, как отполированное дерево его кораблей. — Приятно видеть таких… выдающихся гостей. — Он сделал паузу, и его взгляд задержался на Итачи. — Моя младшая дочь, Миа, также желает выразить своё почтение. Он жестом подозвал ту самую девушку, которую Итачи видел ранее. Миа встала и сделала изящный реверанс, её лицо раскраснелось от смущения и волнения. Каэде положил руку ей на плечо. — Она только недавно достигла возраста, когда девушки нашего острова начинают задумываться о будущем и о достойном союзе, — продолжил он, и в его словах явно звучал намёк. — Было бы прекрасно, если бы уважаемый гость, уже проявивший себя как человек дела и мастер на все руки, мог бы… провести на острове больше времени. Чтобы лучше узнать нашу культуру. И наших людей. В зале повисла тишина. Все поняли, куда клонит Каэде. Взгляды переметнулись с него на неподвижного Итачи, затем на императоров. Именно императрица Сирена мягко нарушила молчание. Она не встала, лишь приподняла изящную руку, и это движение привлекло всеобщее внимание. — Лорд Каэде, ваша забота о будущем дочери делает вам честь, — начала она, и её голос был подобен тёплому мёду, текущему поверх острых камней. — И мастерство господина Итачи, действительно, впечатлило нас всех. — Она улыбнулась, и её улыбка была светлой, но в глубине зелёных глаз читалась сталь. — Однако, мы должны помнить, что наши гости прибыли сюда прежде всего как семья. Как поддержка для Саске в этот радостный и важный момент его жизни. — Она посмотрела прямо на Каэде, и её взгляд стал чуть холоднее. — Навязывать какие-либо планы или ожидания человеку, который ещё только привыкает к нашему солнцу и нашему морю, было бы… невежливо. И противоречило бы духу гостеприимства, который мы так лелеем на Сирении. Пусть господин Итачи наслаждается покоем и свободой, которые он заслужил. А будущее… будущее покажет себя само. Её слова были безупречно вежливыми, но смысл был ясен как день: «Хватит. Отстань. Это не твоя добыча». Каэде слегка нахмурился, но быстро, с мастерством опытного дипломата, взял себя в руки и кивнул. — Разумеется, ваше величество. Я лишь выразил надежду. — Он сел, слегка подтянув за руку смущённую Мию. Пока Каэде говорил, Саске почувствовал, как по его спине пробежали мурашки от глухого, яростного возмущения. «Он уже строит планы. На брата. Как на вещь». Его пальцы непроизвольно сжались в кулак под складками плаща. Мысль о том, чтобы кого-то из этих интриганов связать с Итачи, вызывала в нём почти физическое отвращение. Когда заговорила Сирена, он почувствовал острое, признательное облегчение. Её мягкая, но железная отповедь была именно тем, что было нужно. Он бросил быстрый взгляд на брата, пытаясь прочесть его реакцию, но лицо Итачи было непостижимо, как поверхность ночного озера. Для Итачи эта маленькая сцена была предсказуемой, как по нотам. Он наблюдал за Каэде с тем же холодным интересом, с каким изучал бы новую, но примитивную ловушку. Предложение было не личным, а политическим. Он был для них «выдающимся гостем» и «мастером на все руки» — ресурсом, статусом, а не человеком. Слова Сирены были тактичным, но эффективным щитом. Они показали, что императорская семья, по крайней мере, видит в нём не инструмент, а гостя, чьи желания имеют значение. В её речи он уловил не только защиту, но и намёк на понимание: «…покой и свобода, которые он заслужил». Это было признание его прошлого и его права на настоящее. Он почти незаметно кивнул в сторону императрицы, выражая безмолвную благодарность. Что касается Мии… его взгляд скользнул по её лицу, застывшему в смущении. Ему было её немного жаль. Она, как и он когда-то, была пешкой в чужой игре. Но спасать её не входило в его планы. У него уже была своя, только что обретённая свобода, и он не собирался променивать её на новые, пусть и позолоченные, цепи. Дальше к новобрачным обратилась красивая девушка, внешне похожая на Мию, но с более зрелыми, отточенными чертами лица. Она была облачена в дорогое, но нарочито скромное платье до пола из тончайшего шёлка цвета морской волны, а её тёмные волосы были уложены в замысловатую, изящную причёску с несколькими жемчужными шпильками. — Первый принц, господин Саске Учиха, позвольте мне поздравить вас с этим знаменательным событием. Было очень приятно увидеть вашу половину, — она очаровательно улыбнулась, сделав безупречный, лёгкий реверанс, в котором чувствовалась долгая придворная выучка. Вальмонту пришлось представить её братьям. Его голос прозвучал ровно, но в нём уловилась лёгкая напряжённость. — Мэйлин Каэде. Наложница Мэйлин из гарема императора. — «Та ещё проныра, и наследник родился именно у неё. Прямо ирония судьбы или результат цепочки предугаданных действий?» — мелькнуло у него в голове. Вслух он добавил: — Спасибо вам за поздравления, леди Мэйлин. — Ну что вы! — её улыбка стала ещё шире, но глаза оставались холодными и оценивающими. — Ведь вы порадовали нас долгожданным праздником. Осени на острове хмурые, в такое время согревает душу, когда люди держатся вместе. Со своими родными. — Её взгляд на мгновение скользнул по Итачи, прежде чем вернуться к Вальмонту. — Что ж! — энергично прервал нарастающее напряжение Симон, поднимаясь с трона. — У наших гостей времени не так много, сами знаете, что вчера произошло. Обрушилась крыша многоквартирного дома в квартале мастеров. И они выразили желание помочь нам с этим, так что давайте перейдём к делу? — Он повернулся к третьему старейшине. — Лорд Кан, благоприятное время для церемонии наступило? Третий старейшина, лорд Кан, поднявшись, медленно кивнул. Его движения были неторопливыми, полными внутреннего достоинства. — Да, повелитель. И помолвка была произведена в благоприятный момент, это укрепит будущий союз. — В отличие от Мэйлин, он говорил спокойно, без скрытого подтекста, его голос был низким и бархатистым. Сирена тоже поднялась. В своём красивом, с открытыми плечами, красном платье до пола, она выглядела воплощением мудрой, уверенной в себе женственности. Золотые волосы вились крупными локонами, падая на плечи и спину, а зелёные, как у брата, глаза сияли острым любопытством и мудростью. Она явно заметила, как некомфортно Саске в его нарядном образе, и её взгляд на мгновение смягчился. Затем её взгляд скользнул к Итачи, и она улыбнулась ему — улыбкой, в которой читалось мимолётное наблюдение о том, что старший брат тоже красив, пусть и не так демонстративно, как младший, но сдержанностью, которая говорила о глубине. Пока Симон приказывал Марку принести необходимое для ритуала блюдо, лорд Каэде, воспользовавшись моментом, подошёл к императрице. Их тихий разговор, вёдшийся вполголоса, был тем не менее отлично слышен обоим братьям Учиха с их обострённым слухом, а также Орочимару, стоявшему чуть поодаль с заинтересованной улыбкой. — Ваше величество, я… не хотел действовать опрометчиво, — начал Каэде, его голос звучал подобострастно, но с ноткой настойчивости. — Вы насчёт представления Мии? — хмыкнула Сирена, небрежно взяв бокал с шампанским со столика с закусками и поднося его к губам. — Да, но вы же понимаете, как важно… укрепить связи, — улыбнулся старейшина, но улыбка не дошла до глаз. — Я ведь не прошу провести всё прямо сейчас, но в качестве задела… тем более, как понял, старший не поедет к императрице Диане? — Мидори, — отозвалась Сирена, и её голос потерял всю игривость, став ровным и холодным, как лезвие. — Оставь это. Я серьёзно. — Вы планируете отдать за него наследную принцессу? — явно поняв её по-своему, Каэде упомянул о Шенби — дочери Сирены от первого брака. Императрица лишь усмехнулась, но в её зелёных глазах вспыхнуло раздражение. — Вовсе нет. Я имела в виду лишь то, что сказала ранее. Гости неприкосновенны. Мы не можем воздействовать на них с целью устройства выгодного брака. — Неужели вы… те слухи… — пробормотал старейшина, нервно отпивая вино со своего бокала, его взгляд метнулся к Вальмонту и братьям. — Какие? — Сирена приподняла бровь, её тон стал опасным. — Что первый принц представляет двору не одного, а двух избранников, и вы ему потакаете в этом… Услышав последнюю фразу Каэде, Саске почувствовал, как по его лицу разливается ледяной жар. Его пальцы снова сжались, и он едва сдержал порыв развернуться и послать в сторону старейшины убийственный взгляд. «Двух? Он что, имеет в виду… Итачи?» Абсурдность и наглость этого предположения взорвали его изнутри. С одной стороны, это было оскорбительно — для него, для Вальмонта, для самого понятия их чувств. С другой, в его сознании, всё ещё отравленном тенью давней одержимости братом, эта мысль ударила по какой-то тёмной, запретной струне, вызвав не только гнев, но и вспышку чего-то иного, смутного и тревожного. Он посмотрел на Вальмонта, пытаясь прочесть его реакцию, и поймал себя на мысли, что ему важно, чтобы тот тоже был возмущён. Чтобы это было их общее, личное пространство, куда никто, даже в виде слухов, не мог вторгаться. Слова Каэде о «двух избранниках» не вызвали в Итачи ни гнева, ни смущения. Они вызвали холодную, аналитическую оценку. «Слухи. Самые примитивные и живучие инструменты политики. Они не основаны на фактах, а питаются внешними признаками: близостью, совместным проживанием, его спасением Вальмонтом». Он видел, какую цель преследует Каэде: посеять сомнения, бросить тень на Вальмонта, представить его как человека со странными, непонятными вкусами, чтобы ослабить его позиции и, возможно, дискредитировать его союз с Саске. Это был грязный, но эффективный ход. Внутри него что-то ёкнуло — не из-за слуха как такового, а из-за того, что его возможная, ещё не осознанная до конца связь с Вальмонтом (если она вообще была чем-то большим, чем благодарность и растущая симпатия) могла быть использована против самого принца. Это заставило его впервые задуматься не только о своих чувствах, но и о последствиях их проявления в этом мире интриг. Его взгляд встретился со взглядом Сирены, и в нём он прочитал не только раздражение на Каэде, но и нечто вроде предупреждения — «Видите, во что может превратиться ваша близость в глазах других?». Он отвел взгляд, его лицо оставалось каменной маской, но ум уже работал, просчитывая, как лучше защитить и себя, и Вальмонта, и Саске от этой ядовитой болтовни. Возможно, дистанция, о которой говорил Симон, была нужна не только для его исцеления, но и как щит от подобных сплетен. Старейшине же вместо сестры ответил Симон, — как оказалось, император тоже слышал разговор, и его терпение лопнуло. Он повернулся к Каэде, и его обычно ленивое, насмешливое выражение сменилось на ледяное, исполненное власти. — Мидори, тебе завидно что ли? — фыркнул он, но в его фырканье не было ни капли веселья. — Даже если мой племянник приведёт не одного, а троих женихов или троих невест, мы примем его выбор. Ты ведь помнишь условие? — последнее он произнёс уже тише, но так, что слова прозвучали зловеще чётко. — Право… голоса, — с явной неохотой и подавленной злобой выдавил из себя лорд Каэде. — Верно, — подтвердил Симон, и его голос вновь стал громким, обращаясь уже ко всем. — Раньше человек, обладавший истинным голосом из нашей семьи, считался владыкой острова. Ведь именно ему подчиняются волны, сердца людей, даже само бытие — красивая легенда, не так ли? У моего отца был такой голос. — Он сделал театральную паузу, его зелёные глаза, похожие на глаза хищной кошки, сверлили собеседника. — Напомни мне, сколько у него в гареме имелось красавиц? — Девятнадцать, — пробормотал Каэде, его лицо начало покрываться нездоровым румянцем. — Среди которых были две твоих тёти, если я правильно помню, — безжалостно добил его Симон. В зале кто-то сдержанно ахнул. — Я это к чему. Мы выполняем свои обязательства перед островом. Все. И пока все мы работаем вместе, каждый вносит свой вклад, Сирения будет процветать. А ещё — пока будут действовать те неписаные правила, которые мы же внесли для поддержания порядка. Среди которых — гости неприкосновенны. Это касается и сплетен. — Он теперь не сводил пристального, неумолимого взгляда со старейшины. — Чтобы я больше не слышал никаких сплетен о наших гостях, это понятно? Где ночует Орочимару-сама, с кем встречается Вальмонт из гостей — вас это не касается. Считайте… Змей, наблюдавший за этой сценой из своего укромного уголка, был в восторге. Его узкие змеиные глаза блестели, а на губах играла тонкая, восхищённая улыбка. «Вот она… настоящая, голая власть. Не завуалированная политикой, а прямая, грубая, основанная на силе и страхе. Как прекрасно!» Он смаковал каждое слово Симона. Угроза отрезать языки за сплетни была не просто жестом — это был ясный сигнал о том, кто здесь хозяин и какие правила действуют. И Симон делал это с такой естественностью, словно говорил о погоде. «Он защищает своих. Но не из сентиментальности. Из понимания, что их статус — это отражение его собственной власти. И Орочимару оказался включён в этот круг защиты… “Где ночует Орочимару-сама…” Интересно. Очень интересно». Саннин почувствовал лёгкое, приятное возбуждение. Он не просто гость или учёный здесь. Он стал частью политической игры на самом высоком уровне, и император явно дал понять, что считает его ценной фигурой, достойной защиты от болтовни мелких интриганов. Это открывало новые, восхитительные перспективы для исследований и… влияния. Он повысил голос, чтобы его слышали в самых дальних уголках павильона. Музыка, тихо наигрывавшая на заднем плане, стихла. Атмосфера стала тяжёлой, как свинец. — …что я накладываю вето на любые грязные сплетни о наших гостях. Всякий, кто нарушит это — а я узнаю, если так случится, — будет лично отвечать. И отработает тяжёлым трудом свою несдержанность. У самых ярых болтунов будут отрезаны языки. Да, сделаем как в древности. Сурово, зато эффективно. — Он наклонился чуть ближе к побледневшему Каэде. — Мидори, ты меня услышал? Невольно сглотнув комок, тот кивнул, его глаза были широко раскрыты от страха и унижения. — Конечно, ваше величество. Теперь братья Учиха могли во всей полноте увидеть характеры императоров. Сирена действовала тоньше и хитрее, она могла обходить углы и давить изящно. Симон же был более эмоциональным, прямым и безжалостным, когда чувствовал посягательство на своих — будь то племянник или неприкосновенность гостей, которую он сам же установил. Он шёл напролом, как танк, сметая любые возражения демонстрацией абсолютной власти и жестоких исторических прецедентов. — Император мудр. Мы слушаем императора, — отозвались гулом остальные присутствующие и поклонились, включая слуг и остальных гостей. В их голосах слышалась и покорность, и страх. — Отлично, — кивнул Симон, и словно по волшебству, вся суровая маска с его лица спала, сменившись прежней, слегка ленивой улыбкой. Он знаком дал понять двум слугам, принёсшим большое круглое металлическое блюдо, покрытое тканью, куда его поставить. — Начинаем церемонию. Речь Симона произвела на Саске двойственное впечатление. С одной стороны, его внутреннее чувство справедливости и яростное желание защищать своё (а Вальмонт и Итачи теперь безусловно были его) одобрило такую прямую и жёсткую реакцию. Никаких намёков, никаких дипломатических уловок — просто железный кулак, опускающийся на голову тому, кто осмелился переступить черту. Это был язык, который Саске понимал и уважал. С другой стороны, сама жестокость наказания — отрезание языков — отозвалась в нём холодным эхом его собственного прошлого, полного насилия и крови. Он видел, как это работает: страх — эффективный инструмент управления. Но он также знал, какой яд этот страх может нести в себе. Он взглянул на Вальмонта, пытаясь понять, как тот, с его добротой, воспринимает такие методы своего дяди. Облегчение от того, что сплетни будут придавлены, смешивалось с лёгким, неприятным осадком. Для Итачи слова Симона были мастерским политическим ходом, который он мог оценить по достоинству. Император убил сразу нескольких зайцев: публично унизил и поставил на место самого могущественного из старейшин, продемонстрировал абсолютную власть, защитил своих гостей (и тем самым свой собственный авторитет), а заодно напомнил всем о древних, суровых законах, лежащих в основе их общества. Угроза была чудовищной, но её целесообразность была бесспорной в контексте сохранения порядка и нейтрализации интриг. Итачи обратил внимание на ключевую фразу: «Право голоса». Это было не просто метафорой. Это была конституция Сирении, её основной закон, который перевешивал все амбиции кланов. Вальмонт, обладая этим даром, стоял вне обычной иерархии, и Симон лишь подтвердил это. Что касается личной реакции… он почувствовал не облегчение, а скорее холодное удовлетворение. Проблему устранили эффективно и окончательно. Теперь у него и у Саске появилось чуть больше пространства для манёвра, защищённого самой высшей властью на острове. Он поймал взгляд Симона, когда тот объявлял о начале церемонии, и в его собственных тёмных глазах мелькнуло нечто вроде безмолвного признания: «Хороший ход». Они понимали друг друга — два стратега, знающие цену порядка и тяжесть власти. Глянув на своего жениха, Саске увидел спокойное, почти отстранённое лицо. Вальмонта явно не удивила ни яростная отповедь дяди, ни последовавшая суровая угроза. Но нервозность, тонкая и глубокая, выдавала его: губы были поджаты чуть плотнее обычного, а взгляд устремлён не на присутствующих, не на готовящуюся церемонию, а куда-то вдаль. Посмотрев по направлению его взгляда, Саске увидел лишь бескрайнюю синеву океана, видневшуюся через открытые арочные проёмы павильона. «Смотрит на главную стихию, приносящую острову пищу, нужные товары на кораблях, но и таящую главную опасность», — подумал он, и в этом наблюдении была странная грусть. Вальмонт смотрел на свою судьбу, на свою ответственность, на то, что всегда будет больше его самого. Слуги тем временем установили большое металлическое блюдо у двух украшенных резьбой и подушками кресел, приготовленных для новобрачных. Блюдо было огромным, около метра в диаметре, с неглубокими, но широкими бортами. На его дно уже были уложены душистые лепестки цветов, несколько крупных жемчужин и зелёные, блестящие листья незнакомого растения, похожего на водяную лилию. Вальмонт потянул Саске за руку к этому месту, а затем, не выпуская его, ловко подхватил на свободную руку Сири, чтобы и сын участвовал в происходящем. Вскоре все присутствующие расселись большим полукругом вокруг блюда, создавая атмосферу интимного, семейного ритуала. Ближе всех, прямо на двух толстых шёлковых подушках, уселись Вальмонт с Саске. Вальмонт осторожно посадил Сири перед собой на ковёр, чтобы тот мог всё видеть. По почти незаметному знаку Симона один из слуг аккуратно налил в блюдо густую, молочно-белую жидкость. Она была непрозрачной, с лёгким перламутровым отливом, и пахла кокосом и чем-то цветочным. Затем Симон сам подошёл, и в его пальцах блеснуло то самое кольцо из белого золота, которое Саске подарил Вальмонту утром. — Так, действуйте без своих штучек шиноби, интереснее будет! — весело провозгласил император, и в его глазах, ещё минуту назад полных ледяной ярости, теперь плясали озорные огоньки. — Не смотрим! Саске! — Он строго, но с улыбкой посмотрел на младшего Учиху. «Императоры — как дети, обожают розыгрыши, новых людей и всё новое, что может быть интересным», — вспомнились Саске слова Вальмонта, сказанные как-то вечером. Сейчас это было видно как никогда. Сирена, усевшись на подушку поудобнее, тоже смотрела с неподдельным, весёлым любопытством, её зелёные глаза сияли. Младший Учиха, поймав взгляд Симона, с преувеличенной серьёзностью отвернулся, демонстрируя, что вот, он не смотрит. И в этот момент, парадоксальным образом, он почувствовал не раздражение, а что-то другое. Лёгкость. Принятие. Эти люди, со всеми их интригами и жестокостью, с их ребячеством и странными обычаями, приняли его. Приняли без руки, с его сложным, «колючим» характером, с его тёмным прошлым, о котором они могли только догадываться. Они смотрели на него глазами Вальмонта? Или оценивали перспективы? Или здесь действительно работал тот самый закон Симона — браки только по любви? Возможно, всего понемногу. Но факт оставался фактом: он был здесь, и его присутствие считали важным. Вальмонт тоже, улыбаясь, отвернулся, закрыв глаза для верности. А Итачи, стоявший чуть поодаль, видел всё. Он видел, как Симон перебирал в пальцах кольцо, словно оценивая его вес, а затем ловким, почти невидимым движением бросил его в белую жидкость. Кольцо блеснуло на миг и исчезло. Император взял длинную серебряную палочку и несколько раз помешал содержимое, чтобы украшение окончательно скрылось в глубине среди лепестков и жемчужин. — Итак, правила простые, — объявил Симон, потирая руки от предвкушения. — Ищите колечко! И кто найдёт — тот и будет главным в семье. Можете начинать. И ты, мой внук, можешь участвовать, — улыбнулся он Сири, когда тот с детским любопытством потянулся пухлой ручкой к заманчивой белой воде. Саске первым протянул руку. Его единственная ладонь медленно погрузилась в прохладную, густоватую жидкость. Ощущение было странным, скользким. Он водил пальцами по дну, натыкаясь на гладкие жемчужины и упругие листья. «Главный в семье… Какая ерунда», — думал он, но в то же время какая-то детская, азартная часть его настаивала: «Но если уж искать, то найти!». Он не стал активировать Шаринган, хотя мог бы легко просветить жидкость. Это было бы против правил, да и… неинтересно. Впервые за долгое время он делал что-то простое, почти глупое, и делал это не по необходимости, а потому что так было заведено в семье, в которую он входил. Это ощущение было новым и по-своему приятным. Вальмонт, всё ещё улыбаясь, присоединился к поискам. Его движения были более осторожными, исследовательскими. Он не гнался за победой. Для него этот ритуал был символом, красивой сказкой, которой он был рад поделиться с Саске и Сири. Его пальцы скользили по дну, и он думал не о главенстве, а о том, как тёплая рука Саске где-то рядом, в той же воде, и как их сын с серьёзным видом тыкает пальчиком в жидкость, разбрызгивая её. «Главный… Главный — это тот, кто любит сильнее и заботится больше. А это… мы оба», — пронеслось у него в голове. Сири, тем временем, полностью погрузился в процесс. Он чавкал, хлопал по воде обеими ладошками, поднимая брызги, которые летели и на него, и на родителей. Он что-то радостно лопотал, находя невероятное удовольствие в самой текстуре и возможности всё трогать. И вот, среди этого хаотичного поиска, случилось неожиданное. Не длинные, ловкие пальцы шиноби, а маленькая, пухлая ручонка Сири вдруг ухватилась за что-то на дне. Малыш сконцентрировался, нахмурив бровки, и с видом упорного исследователя вытащил свою находку на поверхность. В его сжатом кулачке, залитом белой жидкостью, блеснул серебряный ободок. — Ва-а-а! — торжествующе закричал Сири, потрясая своей добычей. На секунду воцарилась тишина, а затем громкий, общий смех и аплодисменты наполнили павильон. Даже суровый Каэде не смог сдержать улыбки. Увидев кольцо в руке сына, Саске почувствовал, как что-то тёплое и мощное разливается у него в груди. Все его мрачные мысли, раздражение от одежд и церемоний — всё это растворилось в этой простой, искренней картине. «Он нашёл. Наш сын». И в этом была какая-то идеальная, глубокая правда. Не он и не Вальмонт будут «главными». Главным будет их общее будущее, символом которого и был этот малыш. Его каменное лицо смягчилось, и на губах появилась редкая, настоящая улыбка. Он посмотрел на Вальмонта и увидел в его глазах ту же смесь умиления, гордости и понимания. Сердце Вальмонта готово было выпрыгнуть из груди от переполнявших его чувств. Он видел кольцо в руке Сири и смеющееся лицо Саске, и всё внутри него пело. «Вот он, наш главный. Наше общее сокровище». Это было лучше любого предсказания. Ритуал, который мог обернуться глупым соревнованием, превратился в самый совершенный символ их семьи. Он рассмеялся, чисто и радостно, и протянул руку, чтобы поймать капли с щёк сына. Симон, хохоча громче всех, поднял руки. — Ну что ж! Решение принято высшими силами и самыми чистыми руками! Отныне главой новой семьи объявляется Сираннон, сын Вальмонта и Саске! Да хранят его мудрость и удача! — Он подмигнул новобрачным. — Ну, а вы уж как-нибудь сами там разберётесь, кто кого слушается. Все вокруг смеялись и аплодировали. Итачи, наблюдая за этой сценой, чувствовал, как холодная скорлупа вокруг его сердца тает ещё немного. В этом простом, глупом, но таком человечном ритуале была та самая «тихая гавань», о которой он мечтал. И он был её частью. Подняв Сири на руки, Симон поцеловал внука в пухлую щёчку, оставив на ней след от губной помады, которую тот потом с любопытством потрогал пальчиком. — Какой молодец! — воскликнул император, сияя от удовольствия. — А ещё забыл сказать — кто найдёт кольцо, тому оно и останется, вот так! Я как чувствовал, когда пригласил утром нашего ювелира. — Он сделал лёгкий знак рукой, и Марк, стоявший наготове, шагнул вперёд с небольшим бархатным футляром в руках. Симон открыл его и вытащил оттуда невероятно тонкую, почти воздушную серебряную цепочку. Она была настолько лёгкой и изящной, что казалась сотканной из лунного света специально для ребёнка. Ловким движением он продёрнул через неё только что «добытое» кольцо и аккуратно надел получившийся кулон на шею Сираннона. — Ну вот, победителю — своя награда. Думаю, жених не против, — он с хитрым блеском в глазах глянул на Саске. Довольный Сири, чувствуя всеобщее веселье и одобрение, с важным видом потрогал новое украшение, повертел кольцо на цепочке и что-то торжественно пробормотал на своём тайном языке. Именно в этот момент придворный художник (или фотограф с магическим кристаллом, тут уж как принято на Сирении) запечатлел трогательный кадр: император с внуком на руках, а малыш, сияя, держит в кулачке своё «законное» приобретение. Саске смотрел на эту сцену, и внутри него бушевала целая буря противоречивых чувств. Первым был инстинктивный, животный протест. «Моё кольцо. То, что я подарил ему. Оно теперь… на шее у сына?» Это было его обещание, его знак, его метка, пусть и не такая примитивная, как засос. Отдавать его, даже в таком виде, даже своему ребёнку, поначалу казалось немыслимым нарушением его прав. Но затем он взглянул на Вальмонта. Тот смотрел на Сири с таким безграничным обожанием и нежностью, что сердце Саске сжалось. Он увидел, как Вальмонт улыбается, глядя на кулон на шее сына, и понял: для Вальмонта это не потеря, а преображение. Кольцо перестало быть просто символом их пары. Оно стало символом их семьи. Их маленькой, только что официально признанной троицы (а с учётом Итачи — уже четвёрки). И в этом была своя глубокая, непреложная правда. Именно Сири, их общее создание, нашёл его. И теперь это кольцо, прошедшее через огонь его чувств, через утро примирения, через ритуальное молоко, будет охранять их сына. Мысль об этом внезапно успокоила его. Более того, в ней появилась даже какая-то тёмная, утилитарная поэзия. «Пусть защищает его. Лучше всякой печати». Он поймал взгляд Симона и коротко, почти незаметно кивнул. Не словами, но этим кивком он дал своё молчаливое согласие и даже… одобрение. Его единственный глаз на мгновение встретился с синими глазами Вальмонта, и в этом взгляде было всё: «Ладно. Пусть будет так. Он наш общий. И это — тоже наш общий знак». Блюдо быстро унесли, ритуал был официально окончен. Теперь молодые могли занять свои почётные кресла и начать принимать подарки от присутствующих. Гости подходили по очереди, протягивая коробки, свёртки и букеты, кто что принёс, ненадолго задерживались для церемониального снимка и отходили. Коробки с дарами ловко принимал Марк, аккуратно складывая их на низкий столик перед креслами. Саске и Вальмонту предписывалось лишь кивать и благодарно улыбаться каждому дарителю, что Саске выполнял с каменным выражением лица, а Вальмонт — с лёгкой, несколько уставшей вежливостью. Симон, передав Сири на руки подошедшему Итачи, подошёл первым как самый почётный гость и родственник. — Эсте, — обратился он к Вальмонту, используя его островное имя, означавшее «Надежда». — Хочу подарить тебе это. — Он сделал знак, и слуга принёс прямоугольный предмет, укрытый тёмно-синим бархатом. Симон, с лёгкой театральностью, отогнул края ткани. На портрете, написанном маслом в мягких, тёплых тонах, была изображена молодая женщина. У неё были густые, огненно-рыжие волосы, собранные под изящной шляпкой с небольшими полями, а несколько крупных, непослушных локонов выбивались и падали на одно плечо. Её лицо было живым, с умными, немного грустными глазами цвета морской волны и мягкой, задумчивой улыбкой. — Мама… — выдохнул Вальмонт, медленно поднимаясь с кресла. Его голос дрогнул. — Спасибо… Очень похожа. — Сара не любила позировать для портретов, — тихо сказал Симон, и в его обычно насмешливом голосе прозвучала непривычная нежность. — Но этот успели нарисовать, когда пришлось в качестве подарка на мой день рождения. Я хотел её портрет для семейной галереи. Это второй экземпляр. Пусть хранится у тебя. Пусть Сири видит, какая у него красивая бабушка. Затем он повернулся к Саске. Его взгляд стал оценивающим, но без прежней язвительности. — Саске. Ты воин. И ты защищаешь то, что считаешь своим. — Он кивнул другому слуге. Тот принёс длинный, узкий футляр из тёмного, отполированного до зеркального блеска дерева. — Это не просто церемониальное украшение. Это оружие. Но оружие, достойное того, кто стоит рядом с наследником нашего рода. Прими его как знак того, что твоя сила признана и уважаема здесь. Симон открыл футляр. Внутри на чёрном бархате лежала катана. Она была совершенна. Цуба (гарда) была выполнена в виде стилизованного веера Учиха, но не круглого, а полураскрытого, с тончайшей инкрустацией серебром по тёмному металлу. Сая (ножны) были не просто чёрными, а цвета воронёной стали, с минималистичным узором у устья, напоминающим морские волны. Само лезвие, даже не вынутое, обещало идеальный баланс и смертоносную остроту. Но главное — длина и вес. Они были идеально рассчитаны под одноручный хват, под рост и, казалось, под саму манеру движения Саске. Это был подарок, над которым думали. Его единственный глаз сузился, когда он увидел клинок. Вежливая отстранённость мгновенно испарилась, сменившись острым, профессиональным интересом. Он медленно протянул руку и взял катану за цубу, не вынимая из ножен. Вес был… безупречным. Сбалансированным так, словно клинок был продолжением его собственной кости. Он ощутил текстуру рукояти, обтянутой чёрной кожей ската — она не скользила бы в ладони даже в крови. Это был не просто дорогой подарок. Это было понимание. Кто-то (скорее всего, сам Симон через мастеров) потрудился изучить его, понять его стиль, его недостаток и превратить его в преимущество. Это был жест уважения на языке, который Саске ценил больше всего — на языке оружия и боя. Он кивнул, и в этом кивке было больше искренней благодарности, чем во всех его предыдущих формальных поклонах. — Спасибо, — сказал он просто, но в его голосе звучало настоящее признание. Стоя с Сири на руках, Итачи наблюдал за этой сценой. Его аналитический ум мгновенно оценил качество и продуманность подарка. «Идеальный баланс для одноручного фехтования. Цуба с символикой клана, но выполненная в местном стиле. Это не просто подарок — это интеграция. Признание его силы и предложение места в новой иерархии». Он отметил про себя хитрость и дальновидность Симона. Такой подарок привязывал Саске к острову не только через чувства, но и через его профессиональную гордость. Взгляд Итачи скользнул по лезвию, и на мгновение в его памяти всплыли образы его собственного меча, верной катаны, которая прошла с ним через всё. Ностальгии не было — только холодная констатация: эпоха сменилась. Теперь у его брата было новое оружие для защиты нового дома. И это было правильно. Змей, наблюдавший из тени колонны, не мог сдержать тонкой, восхищённой улыбки. Его язык на мгновение мелькнул, касаясь губ. «Браво, ваше величество. Браво», — думал он. Этот подарок был шедевром политической и психологической инженерии. Он видел, как меняется выражение лица Саске — от натянутой вежливости к genuine interest. Симона не просто купил расположение, он завоевал уважение на том поле, где Учиха был непревзойдённым экспертом. Это укрепляло альянс куда сильнее, чем любые клятвы. А для Орочимару это был ещё один ценный data point о том, как управлять сильными, гордыми и повреждёнными личностями. «Изысканно. Просто изысканно». Следом подходили и другие присутствующие — императрица, старейшины по очереди. Подарки были богатыми, но более стандартными: украшенные часы, золотые кубки с гравировками, дорогие безделушки. И вот подошёл лорд Кан. В его руках был не футляр, а длинный, узкий свёрток из простого, но качественного тёмно-синего холста. — Я слышал, вы воин, господин Саске, и больше всего цените оружие, — сказал он своим низким, бархатным голосом без тени лести. — Позвольте преподнести этот простой дар. Надеюсь, он не покажется вам слишком любительским, ведь я — самурай, хоть и из семьи священнослужителей. Он развернул холст. Внутри лежала катана. Но в отличие от торжественного, почти парадного клинка от Симона, эта была иной. Её цуба была простой, железной, в форме скрещённых ветвей сакуры. Сая — из тёмного, нелакированного дерева, прочного и не боящегося влаги. Но когда Саске взял её, он почувствовал то же самое — безупречный, живой баланс. Лезвие, вынутое из ножен всего на палец, блестело холодным, матовым светом идеально закалённой стали. Это было оружие не для показа, а для работы. Простое, смертоносное, выверенное до миллиметра. Оружие мастера, понимающего суть боя. Саске снова кивнул, на этот раз ещё более уважительно. — Благодарю, — сказал он, и в его голосе звучало признание коллеги. Этот подарок говорил: «Я понимаю, что такое настоящее оружие, и уважаю в тебе воина». Для Саске, знавшего цену простоте и эффективности, такой подарок от скромного священнослужителя значил не меньше, чем роскошный клинок от императора. Итачи, наблюдавший и за этой сценой, мысленно переоценил лорда Кана. Этот человек, казалось, обладал глубиной, не уступавшей его спокойной внешности. «Мне стоит найти к нему подход. Если кто и знает о тайнах острова, о его духовной части, то это, несомненно, лорд Кан», — пронеслось в голове у Итачи, пока он наблюдал за старейшиной. Его аналитический ум уже успел собрать и просеять информацию. Лорд Каэде излучал амбиции, деловую хватку и некую жёсткость — это читалось не только в нём самом, но и в поведении его дочерей и старшего брата, тоже присутствовавшего на празднике. Ещё императрица Сирена, проходя мимо, успела шепнуть Итачи на ухо, что Мидори — средний из трёх братьев и в своё время сделал всё, чтобы оттеснить остальных двоих ради места главы клана. Типичный карьерист, движимый жаждой власти и влияния. Леди Уя, как пояснила Сирена, была её старшей подругой и строго придерживалась традиций, считая их основой стабильности в обществе. Девушки-помощницы в храме на берегу — её ученицы. Клан Уя готовил исполнительных и трудолюбивых служанок, таким образом ловко вплетая свои нити в ткань жизни Закрытого города. Полезные связи, но довольно прямолинейные. Лорд Кан же был личностью совсем другого плана. На праздник он пришёл в дорогом, но невероятно простого, почти аскетичного кроя тёмно-сером кимоно, без каких-либо вышивок или украшений. В его неторопливых, плавных движениях, в прямой, несуетливой посадке головы угадывался воин. «Бывших самураев не бывает», — отметил про себя Итачи. Перемещаясь по павильону, он также успел уловить обрывки разговоров: лорд Кан, пусть и выглядел плотным, каждое утро совершал пробежки, соблюдал посты, имел свою небольшую школу подготовки самураев. И, что важно, не расставался с оружием в случае необходимости — часть стражи во дворце состояла из его учеников. А ещё Вальмонт как-то обронил, считая именно лорда Кана «самым нормальным, но и самым… своеобразным». О значении последнего слова ещё предстояло подумать. «Своеобразным» — любопытным? Интересным? Или… вызывающим смутную тревогу? Продуманным до мелочей? Эта неопределённость манила, как тёмная вода источника. Лорд Кан был связан с императорской семьёй напрямую — за его сыном была замужем сестра императоров, императрица Северного берега Диана. Двое её детей, внуки лорда Кана, остались после того, как его единственный сын погиб. В этой личной трагедии, спокойно принятой и перенесённой, также читалась глубина и сила характера. Праздник продлился ещё около часа. Гостей наконец пригласили за длинные столы, ломившиеся от яств. Симон, усадив молодожёнов на почётные места рядом с собой, наклонился к ним и сказал тихо, с понимающей усмешкой: — Как наедитесь, можете выходить. Официальная часть завершена. Подарки Марк потом пришлёт к тебе домой, Эсте. Если хотите сбежать — сейчас удачное время. Или оставайтесь до конца — как пожелаете. На часах было около трёх пополудни. За окнами павильона погода окончательно испортилась: небо заволокло свинцовыми тучами, начал накрапывать мелкий, холодный дождь. Но, как успел узнать Итачи, на острове это считалось благоприятным знаком. Дождь — чистая вода с неба для полей и садов, признак благоденствия. А ещё, как с уважением заметил кто-то из слуг, «прогнозы настоятеля храма не обсуждались». Лорд Кан, видимо, знал, о чём говорил, планируя праздник на этот день. Когда Итачи направлялся к своему месту за столом, стул ему ловко и почтительно подвинула Миа, младшая дочь Каэде. Казалось бы, просто дружеский, вежливый жест, но девушка каждый раз, встречаясь с ним глазами, заливалась румянцем и тут же отводила взгляд. Это заметил и Вальмонт, сидевший напротив, но он лишь слегка улыбнулся про себя, не комментируя. Ему было интересно, как сам Итачи отнесётся к этому наивному, но настойчивому вниманию. Саске же предложение быстро поесть и отправляться проверять дом показалось единственно возможным спасением. За время празднества он успел устать до изнеможения — не физически, а ментально. От постоянных улыбок, пустых комплиментов, оценивающих взглядов, от необходимости хоть как-то поддерживать видимость участия в этом фарсе. Его терпение было на исходе. Сидя рядом с Вальмонтом, он мрачно, почти механически ел, наблюдая, как слуги ловко разносят сначала лёгкие супы, а затем горячие блюда. Вкусный, дразнящий запах жарящегося мяса витал над столом, и Саске, уже успевший понять, что на острове мясо — редкий и дорогой ингредиент, оценил масштаб пиршества. Для праздника на жаровнях готовились сочные шашлыки, поставили большое блюдо с ароматным жарким, а потом внесли и вовсе целого, зажаренного до золотистой корочки барашка на вертеле. Будучи отъявленным мясоедом, Саске решил, что сбегать сразу было бы глупо. Сначала — как следует распробовать это мясное изобилие, восстановить силы, а уж потом можно было и выдвигаться прочь от этой толпы. Сидя за столом, Итачи продолжал наблюдать. Его тарелка была заполнена умеренно — он пробовал понемногу, оценивая не столько вкус, сколько обстановку. Взгляд Мии, постоянно на него устремлённый, он регистрировал, но не более того. Для него она была элементом фона, частью игры её отца. Его интересовал лорд Кан, сидевший в противоположном конце стола. Старейшина ел медленно, смакуя каждый кусок, и время от времени обменивался тихими репликами с императрицей Сиреной. Итачи ловил себя на мысли, что анализирует его жесты, манеру держать палочки, тон голоса — всё, что могло рассказать о внутреннем мире этого человека. «Воин. Аскет. Глубоко верующий. Связанный с семьёй императоров трагедией и родством. И при этом — один из трёх столпов власти. Как он совмещает эти роли? Где источник его влияния — в силе оружия, в духовном авторитете или в чём-то третьем?» Мысль о том, чтобы вступить с ним в контакт, крепла. Возможно, через него можно было бы понять природу источника Сиамай или получить совет по тренировкам с камертоном. Но подход нужен был осторожный, уважительный. Не как шиноби к цели, а как ученик к учителю. Пока Итачи размышлял о духовных тайнах, мысли Саске были куда приземлённее и конкретнее. Он сосредоточенно уничтожал порцию баранины, ценив её сочность и пряный маринад. Каждые несколько минут его взгляд находил Вальмонта — проверял, всё ли с ним в порядке, не утомился ли он, не докучают ли ему. Вид Сири, мирно спавшего теперь на руках у одной из служанок, вызывал у него чувство глухого удовлетворения. Главное было позади — церемония, представление, этот дурацкий ритуал с кольцом (хотя его финал тронул даже его). Теперь оставалось доделать эту формальность с едой и можно было, наконец, заняться делом. Проверить дом, оценить масштаб работ, возможно, уже сегодня начать что-то планировать. Это было понятно, измеримо, и не требовало пустых разговоров. Он ловил себя на том, что с нетерпением ждёт момента, когда они втроём (вчетвером, с Сири) выйдут на пустынный, омытый дождём берег, и от всего этого шума и блеска останется только шум прибоя и привычное, комфортное молчание между ним, братом и Вальмонтом. Это и был его рай — не пиры и не наряды, а тишина и действие рядом со своими. Гастрономические предпочтения Саске были давно и хорошо известны его близким. Вальмонт, сидевший рядом, с мягкой, почти незаметной улыбкой подкладывал ему на тарелку самые сочные и ароматные куски жареного мяса, выбирая их из общего блюда. Хороший, почти звериный аппетит жениха не остался незамеченным и другими присутствующими. Для них это был безмолвный, но красноречивый знак: гость не брезгует местной пищей, ест с удовольствием — а значит, проявляет уважение к обычаям и кухне острова. В их глазах это добавляло Саске баллов. — Я тебе потом другое кольцо надену, — тихо, почти шёпотом пробормотал Саске, кивая в знак благодарности, когда Вальмонт налил ему в стакан терпкого клюквенного морса. Зная, как его жених терпеть не может мельтешение вокруг себя посторонних, Вальмонт взял на себя роль личного слуги, ухаживая за Саске, но не забывая при этом и о себе. Этот «праздник желудка» Саске отметил и Орочимару, наблюдавший за ними с противоположного конца стола с лёгкой, снисходительной усмешкой. Для саннина любовь бывшего ученика к мясу также не была секретом. — Спасибо, — тихо улыбнулся ему Вальмонт в ответ на обещание о кольце и на мгновение прикоснулся кончиками пальцев к его руке, лежавшей на столе. В целом обед прошёл хорошо, а главное — достаточно быстро для братьев, которые в душе уже рвались на волю. Насытившись, Саске бросил вопросительный взгляд на Вальмонта, молча убедившись, что и тот поел достаточно. Казалось, они оба мысленно считали секунды до освобождения. Императрица Сирена, словно прочитав их мысли, ласково улыбнулась им через стол: — Внука можете пока оставить с нами, — сказала она. — Вера — моя служанка, нянчилась ещё с Шенби, будет в зале, на виду у всех. А то на улице холодный ветер, вы будете снаружи, да и дорога неблизкая, малыш может простудиться. Спящего Сири бережно держала на руках высокая, степенная женщина, ровесница императрицы, уже укачивая его, слегка покачиваясь на месте. — Спасибо, тётя, — с искренней благодарностью кивнул Вальмонт. «Видимо, в таких случаях он допускает оставление ребёнка у родственников, пусть ненадолго», — отметил про себя Итачи, наблюдая за этой сценой. Возможно, потому что на официальных мероприятиях все на виду? И заняты друг другом, а не тайными планами, как использовать младенца. Здесь, под присмотром императрицы и на глазах у всего двора, Сири был в большей безопасности, чем где бы то ни было. Это была разумная осторожность, и Итачи её одобрил. Вежливо, но без лишних церемоний попрощавшись со всеми, Саске первым двинулся к выходу из зала. Он не пошёл прямо к главным дверям, а свернул в знакомый уже боковой проход, ведущий в ту самую комнату для переодевания. Переступив порог, он с явным, почти физическим наслаждением расстегнул ворот тёмно-красной туники, словно сбрасывая с себя не только ткань, но и всё давление последних часов. Вальмонт, шагнув за ним, помогал ему освободиться от нарядных одежд. На стуле рядом уже аккуратно лежала сложенная привычная одежда чёрного цвета — та самая, в которой Учиха был до праздника и которую явно желал надеть снова, как доспехи. Обсуждать прошедший праздник здесь не стали — стены были тонкими, и тот же Орочимару или кто-то из любопытных слуг могли «погреть уши». Итачи зашёл следом, его взгляд бегло оценил обстановку. — Стоит захватить дождевики, — деловито заметил он, глядя на затянутое тучами небо за окном. — Марк уже приготовил для нас, — ответил Вальмонт, указывая на три серых, практичного вида рюкзака, прислонённых к стене. — И три рюкзака тоже. Его помощники нашли наши «замоченные» у дома запасы — морепродукты и твоё бенто. Сделали из них перекус и принесли сюда, в рюкзаках. — Дальновидно, — с одобрением хмыкнул Саске, натягивая свой чёрный топ. — Этот Марк вездесущий? — Это его работа, — пояснил Вальмонт, стягивая наконец свою синюю тунику, под которой оказалась простая чёрная майка. Он с облегчением вздохнул, расправив плечи. — Ухх, свобода. Он не просто выполняет прямые указания, но и, можно сказать, предугадывает, что понадобится. Ценнейший человек. Итачи тем временем присел на стул и стал бесшумно перебирать содержимое рюкзаков, проверяя, всё ли на месте. Краем глаза он видел, как двое других раздеваются, чтобы сменить нарядную, стесняющую движения одежду на привычную, удобную. Три длинных тёмных плаща-дождевика из промасленной ткани уже висели на вешалке у двери, готовые для путников. Каждое движение по снятию праздничных одежд приносило Саске почти физическое облегчение. Тяжёлая, расшитая золотом ткань падала на пол, и он чувствовал, как вместе с ней спадает с него напряжение, скованность, необходимость играть какую-то роль. Его собственная чёрная одежда, простая и функциональная, ложилась на кожу как вторая кожа, возвращая ему ощущение себя — шиноби, воина, человека действия, а не марионетки на церемонии. Взгляд на плащи и рюкзаки, заботливо подготовленные Марком, вызывал в нём редкое чувство признательности. Здесь, в этой комнате, втроём, снова начиналось что-то настоящее. Что-то, что он мог контролировать. Он поймал взгляд Итачи, проверявшего снаряжение, и в этом молчаливом обмене взглядами было полное понимание: «Наконец-то. Теперь — дело». Мысль о том, чтобы оставить Сири здесь, под охраной императрицы, тоже не вызывала тревоги. Это был разумный расчёт, а не слабость. Для Итачи эта сцена переодевания была красноречивым ритуалом возвращения к нормальности. Он наблюдал, как с Вальмонта спадает маска придворного принца, обнажая уставшего, но облегчённого молодого человека в простой майке. И как Саске, словно сбрасывая панцирь, вновь становится тем угрюмым, сосредоточенным шиноби, каким он его знал. Это было словно возвращение домой — в их общий, понятный мир, где ценились практичность, готовность к действию и молчаливое доверие. Проверка рюкзаков была его способом внести свой вклад, обеспечить готовность. Мысль о встрече с Марком позже, для обсуждения работ, уже формировалась в его голове как чёткий план. А пока — предстоящая поездка. Дождь, ветер, разрушенный дом — это были конкретные, решаемые задачи. И впервые за долгое время он шёл навстречу таким задачам не как инструмент разрушения, а как человек, который может что-то построить или починить. Это ощущение было непривычным, но глубоко правильным. Его взгляд скользнул по плащам, и он мысленно поблагодарил Марка за предусмотрительность. В этом маленьком жесте заботы тоже читался порядок и уважение к их делу, что Итачи не мог не оценить. Вальмонт ненадолго покинул их — хотел проведать сына ещё раз, заодно забрать документы о доме с результатами инспекции у Марка. Братья остались вдвоём в пустой комнате, наполненной запахом дерева и отдалённым шумом дождя. Закончив с переодеванием, Саске накинул плащ, взял рюкзак и первым вышел на улицу, в серую, мокрую прохладу. Итачи последовал за ним беззвучно, как тень. — Ты действительно останешься здесь один? — спросил Саске, не глядя на брата, а окидывая взглядом сад, тонущий в дымке. — На почти незнакомом острове. И деньги... Итачи молча вытащил из кармана тот самый увесистый, туго набитый мешочек, переданный ему ранее Марком, и показал брату, прежде чем убрать обратно. — Деньги уже заработал. И — да, останусь. Будет о чём подумать. — Надеюсь... о хорошем, — не стал спорить младший, лишь бросив на него короткий, оценивающий взгляд. «Что изменилось?» — этот вопрос гвоздём сидел в его голове. Он видел брата до посещения источника — собранного, но внутренне надломленного, с глазами, в которых читался вопрос о смысле дальнейшего существования. А сейчас? Итачи был так же спокоен и сдержан, но в его энергии, в самой позе, чувствовалось что-то... устоявшееся. Решённое. «Источник дал ему ответ? Какой?» Ему хотелось спросить обо всём: о странной слабости, о том, что он там увидел, почувствовал. Но не здесь, где стены, возможно, имеют уши, да и дождь не располагал к доверительным беседам. Да и ещё одна тема висела в воздухе между ними, неозвученная, но ощутимая, как статическое электричество перед грозой, — отношение Итачи к Вальмонту. Саске помнил своё собственное неловкое признание, что Вальмонт считает Итачи красивым. Помнил и ревнивый укол, и странную гордость одновременно. А теперь ещё это решение императора разделить их... «Разве мало я провёл вдали от брата? С мыслями о его убийстве, с грузом вины за содеянное, не зная, что он выжил...» Теперь они были вместе. Живые, целые (ну, почти). И мысль о новой разлуке, даже временной, вызывала глухое сопротивление. Но он видел в решении Итачи не отторжение, а... необходимость. Возможно, ту самую «свободу», о которой так много говорил Вальмонт. И он, как ни тяжело, должен был её уважать. Он бросил ещё один взгляд на брата, стоявшего рядом. Они были почти одного роста, Итачи даже чуть ниже, но это не имело значения. Авторитет старшего, его внутренняя сила, была незыблема. И в этом, признавался себе Саске, была своя, странная правота. Куда лучше видеть его живым, дышащим рядом, чем быть последним выжившим в проклятом роду, несущим груз памяти в одиночку. Вопрос брата был ожидаем. Ответ Итачи был не ложью, но и не полной правдой. Деньги были. Остаться — да. А вот о чём думать... Это был более сложный вопрос. Он будет думать о многом. О выборе, который он сделал у источника. О новой, хрупкой конструкции своей жизни. О том, как быть не тенью прошлого, а человеком настоящего. И да, о Вальмонте. О том тёплом, сложном чувстве, которое, после ясности, дарованной источником, уже не казалось ему чем-то навязанным или опасным. Оно было просто... фактом. Частью нового ландшафта его души, который предстояло исследовать. Но говорить об этом с Саске сейчас было преждевременно. Слишком свежи раны, слишком нова хрупкая гармония между ними. Молчание, повисшее между ними, было не неловким, а общим. Полным невысказанного понимания и принятия того, что у каждого теперь своя тропа, хотя они и шли, пока что, рядом. Когда Вальмонт уже в плаще и с рюкзаком за плечами вышел к ним, братья встретили его молчанием — их короткий обмен репликами уже завершился. На их безмолвные, вопросительные взгляды Вальмонт пояснил: — Забрал документы с адресом дома и результатами проведённой вчера инспекции у леди Уя. Осмотр проводил её сын, и тот уверен, что приниматься за ремонт раньше весны нет смысла. Туда привезли какие-то материалы и инструменты, но оставили в сарае. — Он показал большой, простой металлический ключ. — Под замком. Идёмте? — Пошли уже, — хмыкнул Саске, нетерпеливо бросая взгляд на затянутое тучами небо. Он был готов уйти в любое место, подальше от музыки, тостов, ярких цветов и большой, шумной компании в павильоне. Вскоре три фигуры в одинаковых тёмных плащах растворились среди пелены дождя. Вальмонт повёл их сначала по тропинке в саду, затем дальше, вдоль череды холмов, к скалам, и ниже, где едва заметная тропа петляла, огибая крупные камни и заполненные водой ямы. Там, где тропа превращалась в ручей, они перепрыгивали препятствия или бежали короткими рывками, сокращая путь с той естественной скоростью и ловкостью, что выдавала в них не простых путников. Дорога, которая на повозке заняла бы два часа, у них заняла около двадцати минут. И вот перед ними открылось каменистое плато, омываемое по кромке свинцовой водой океана. На нём тесной, но прочной группой стояло около двадцати почти одинаковых домов в один-два этажа. Сами строения выглядели добротными, сложенными из подогнанных обработанных каменных плит, но крыши подкачали: деревянные балки, потемневшие от времени и влаги, черепица и сено, кое-где прикрытые по краям досками. Пострадавший дом, чья кровля обрушилась внутрь, стоял сбоку, ближе к воде. Рядом с ним виднелся небольшой, но крепкий сарай. Действия братьев разделились без лишних слов, с отлаженной синхронностью старой команды. Итачи принял от Вальмонта папку с документами. Отойдя под навес соседнего дома, он быстро пробежался глазами по отчёту об инспекции. Его аналитический ум работал на полную: схемы, списки повреждённых балок, оценка состояния фундамента, рекомендации. Он сравнивал написанное с тем, что видел своими глазами, мысленно отмечая расхождения или упущения. «Они правы насчёт фундамента — он прочен. Но недооценили степень гниения боковых опор на соседних домах. Если этот рухнул от скопления воды, то следующие под тем же углом могут не пережить сильного зимнего шторма». Он поднял глаза, изучая линию крыш, уже мысленно составляя список необходимых материалов, сверяя его с тем, что, согласно отчёту, уже было закуплено. Саске, тем временем, уже был наверху. Не заходя внутрь аварийного дома, он с лёгкостью взобрался по каменной стене на уцелевший фрагмент крыши соседнего строения. Его единственная рука крепко держалась за выступ, а ноги находили опору там, где, казалось, её не было. С высоты он видел всё: характер обрушения, направление стока воды, слабые места на других кровлях. Его взгляд, закалённый годами поиска уязвимостей в защите противника, выхватывал малейшие трещины, прогнувшиеся балки, места скопления мха. Он прыгал с крыши на крышу, быстрый и беззвучный, как тень, проводя собственную, мгновенную экспресс-инспекцию. Вальмонт, открыв сарай, оценил содержимое: аккуратные стопки новых досок, мешки с цементом, ящики с гвоздями и скобами, несколько топоров и пил. Всё добротное, но, как он сразу понял, в количестве, достаточном для ремонта одного, максимум двух домов. Он вышел к Итачи, который как раз заканчивал изучать документы. — Дядя и тётя дали разрешение приобрести всё, что понадобится, — тихо сказал он, перекрывая шум дождя. — Вопрос в целесообразности. По отчёту и словам их сына, леди Уя — лучше ждать весны. Но... — Он кивнул в сторону, где на порогах своих домов, под навесами, уже собрались небольшие группы жителей. Они не подходили близко, но их взгляды, полные надежды и тревоги, были устремлены на троих незнакомцев, особенно на того, кто бесстрашно скакал по их крышам. Итачи поднял взгляд от бумаг, встретившись с взглядом Вальмона. В его тёмных глазах читалась та же оценка, что и у Саске, сверху. — Если следующий серьёзный шторм придёт до весны, — сказал Итачи ровным, негромким голосом, — может рухнуть не одна кровля. Людей придётся снова эвакуировать. Работы больше. Осмотр показывает, что основные балки на пяти домах в этом ряду, — он жестом указал, — находятся в критическом состоянии. Их укрепление — вопрос нескольких дней для команды. Не полного ремонта, а укрепления. Чтобы продержались до весны. Вальмонт кивнул, его лицо стало сосредоточенным. Он видел не просто дома. Он видел людей, которые в них жили. Видел риск. И видел двух шиноби, которые за двадцать минут оценили ситуацию лучше, чем местные инспекторы за день. — Значит, укрепляем, — просто сказал он. — Я договорюсь о материалах и найму рабочих. А вы... сможете показать, что именно нужно делать? В этот момент Саске спрыгнул с последней крыши, приземлившись рядом с ними бесшумно, словно кошка. Его плащ был мокрым, но лицо выражало холодную уверенность. — Сможем, — отрезал он, бросая взгляд на жителей. — Покажем. И сделаем часть сами. Быстрее будет. Решение было принято. Не в павильоне с тостами, а здесь, под дождём, на каменистой земле, глядя в глаза тем, кому была нужна помощь. И в этом решении братья Учиха, каждый по-своему, начинали ощущать свою новую роль — не гостей, не беглецов, а тех, кто может что-то изменить. Даже на чужом, странном острове. Их решение было принято дружными возгласами радости и облегчения. Вскоре вперёд, раздвигая немногочисленную толпу, вышел коренастый старик с живым, острым взглядом чёрных глаз и седыми волосами, торчащими дыбом, словно он только что снял шлем. Впереди на нём был надет потёртый, но прочный кожаный фартук, испещрённый следами огня и ударов, что безошибочно выдавало мастера ручного труда. — Я Лайло, кузнец, старейший житель квартала мастеров, — неожиданно густым и низким, как гул наковальни, басом начал он. — И вот что вы сказали, — он показал пальцем на братьев, и его жест был не грубым, а уважительным. — Это всё правда! Как есть. Эти дома строило поколение до меня, строило на века. И стены стоят, полы на вторых этажах меняем понемногу сами, а вот крыши — другое дело. Архитектор Кинамори, сын леди Уя, он толковый парень, но больше смыслит в строительстве храмов и дворцов. А нам не красота больше нужна, а функциональность! Надеюсь, вы сможете это решить. И мы вас узнали. Первый принц своих женихов привёл! — Да, спасибо вам, — отозвалась немолодая женщина рядом, кивая. — Женихи — загляденье! — добавила вторая, чуть моложе, заливисто хихикнув. «Да уж, на острове местные очень любят гостей. Ведь гости — это новые впечатления, новые заказы и новые сплетни, события, обсуждать которые будут потом вечерами», — мысленно вздохнул Вальмонт и поднял руки, призывая народ успокоиться. — Дорогие жители квартала, пожалуйста, наберитесь терпения. Мы только прибыли, сначала надо всё рассчитать, ведь быстро только рыбы плывут, да ветер дует, — он ловко уклонился от обсуждения «женихов», мягко возвращая фокус на насущную тему. — Вы бы зашли, чай попили! В тепле и за столом удобнее писать-то, — отозвалась дородная, приветливая женщина из дома, соседнего с пострадавшим. — Я Лея, их соседка. Слышала, все семьи нашли кров в храме на берегу. — Да их кормят с императорского стола, — вторила ей другая женщина, и в её голосе звучала явная зависть. — А нас будут эвакуировать? — Было бы прекрасно, — вздохнула молодая девушка в простом хлопковом платье и с зонтиком, она как раз возвращалась из магазина, держа пакет в руке. Она улыбнулась, её взгляд скользнул по фигурам двух привлекательных незнакомцев, задержавшись чуть дольше, чем нужно. — В помещении... действительно удобнее. Может, ко мне зайдёте? Чайник поставлю и пироги готовы... — Берта, постыдилась бы! Муж в море ушёл, а ты! — шикнули на неё две пожилые женщины. — Тем более, чужих женихов уводить неправильно! Итачи слушал этот разговор с привычной внешней невозмутимостью, но внутри его ум работал, быстро взвешивая варианты. Людям нужно было не только обещание, но и знак доверия, человеческого участия. Отказ от приглашения мог быть воспринят как высокомерие, замыкание в себе. А ему предстояло провести здесь неделю или больше, тесно взаимодействуя с этими людьми, координируя работы. Хорошие отношения с местными были практической необходимостью, а не просто вежливостью. Но заходить к молодой Берте, чьи намерения были написаны на лице, было категорически неприемлемо. Это могло породить ненужные сплетни и осложнения. Его взгляд спокойно перешёл на пожилого кузнеца Лайло, а затем на хлебосольную Лею. Старик излучал уважаемый авторитет и практический подход. Женщина постарше — материнскую заботу без подтекста. И то, и другое было безопасно и полезно. Прежде чем Вальмонт или Саске успели что-то сказать, Итачи сделал едва заметный шаг вперёд. Его движение было не резким, но сразу привлекло внимание. Он слегка кивнул в сторону Лайло и Леи. — Ваше предложение разумно, — произнёс он ровным, тихим, но чётким голосом, который заставил притихнуть даже самых болтливых. — Провести расчёты в тепле и за столом — эффективнее. Мы благодарим за гостеприимство. — Он сделал небольшую, но вежливую паузу, давая понять, что говорит от имени «мы», включая брата и Вальмонта. — Если это не обременит, мы могли бы воспользоваться вашим предложением, госпожа Лея. И, возможно, выслушать мнение мастера Лайло о материалах и способах укрепления. Его опыт, несомненно, будет ценен. Своим ответом Итачи сделал сразу несколько вещей: принял предложение, показав уважение к традициям гостеприимства, выбрал самый безопасный и социально одобряемый вариант (дом замужней женщины постарше). Публично оказал уважение местному авторитету (кузнецу), заручившись его потенциальной поддержкой. Чётко обозначил деловой, а не развлекательный характер визита («расчёты», «мнение о материалах»). Вежливо, но недвусмысленно проигнорировал заигрывания Берты, даже не упомянув её, что было мягким, но понятным отказом. Его слова были произнесены без тени смущения или высокомерия. Это была просто констатация наиболее логичного и эффективного плана действий. И в этой его спокойной, уверенной деловитости было нечто, что заставило даже самых болтливых женщин умолкнуть и кивнуть с одобрением. Здесь был человек, который пришёл работать, а не флиртовать. Пока Итачи говорил, Саске стоял чуть позади, его лицо оставалось каменным под капюшоном. Внутри него бушевало раздражение. «Женихи. Загляденье. Ко мне зайдёте?» Каждое такое восклицание вызывало у него почти физическое желание шагнуть вперёд, заслонить Итачи и бросить на этих болтливых женщин такой ледяной взгляд, чтобы у них отмёрзли языки. Он ненавидел, когда на них смотрели как на диковинку или, что ещё хуже, как на потенциальных женихов. Они были его семьёй. Вальмонт был его. Итачи... Итачи был его братом, и никто не имел права смотреть на него с таким неприкрытым интересом. Но когда заговорил Итачи, это яростное напряжение внутри Саске чуть спало. Спокойный, деловой тон брата был как бальзам. Итачи не поддавался на провокации, не смущался. Он просто... управлял ситуацией. Как всегда. Его выбор дома Леи и привлечение кузнеца был идеальным ходом, который Саске, со своей прямолинейностью, возможно, не смог бы совершить так же изящно. Саске молча кивнул, когда Итачи закончил. Его единственный взгляд, брошенный на брата, говорил: «Хорошо. Действуй». А взгляд, скользнувший затем по толпе, был красноречивым предупреждением: «Делайте, что он говорит. И не лезьте с глупостями». Он был готов следовать за братом куда угодно, даже в дом к незнакомой женщине, если это было частью плана. Его роль сейчас была не в словах, а в молчаливой поддержке и готовности в любой момент пресечь любую реальную угрозу. А эти деревенские сплетни... пусть себе болтают. Пока они не переходят определённых границ. Вальмонт снова запер сарай с инструментами и материалами и, подойдя к Саске, мягко погладил его по плечу через толстую ткань плаща: — Родной, не бери в голову. Люди на острове очень скучают, каждый день похож на предыдущий, праздники вносят разнообразие. И гости. Каждый гость как новая история и источник сплетен, а тут аж двое незнакомцев, загадочных и готовых ещё помочь, пришли не в сезон. Тут простор для фантазии только такой. Ну и... свежей крови маловато, хоть тётя Диана периодически отправляет людей с материка сюда, а мы — желающих сменить место жительства — к ней. Здесь живут мастера своего дела — кузнецы, кожевенники, швеи, рыбаки. Пекари и повара — чуть выше, ближе к рынку и Закрытому городу, чтобы привозить свою продукцию свежей и горячей. — Пусть не болтают, — буркнул младший Учиха, но уже более спокойно, явно повлияли спокойный тон Итачи и успокаивающая ласка Вальмонта. Кроме них и кузнеца Лайло в дом к Лее зашли ещё с десяток человек — послушать, что скажут гости, и поучаствовать в разговоре. Была среди них и Берта, а ещё пара девушек лет 16-17 выглядывали из-за угла, не смея подойти ближе. Зашли в дом последними. Сама хозяйка ничуть не смутилась обилию посетителей — звала троих, а пришло человек десять. Она невозмутимо накрывала на стол, и пироги у неё оказались явно не хуже, чем у Берты, — горячие, пышные и вкусные, а чай — наваристым. Простая, зато добротная мебель, уютные комнаты, на стене — фотографии Леи с мужем. — Муж на рыбалке сейчас с двумя сыновьями, — пояснила женщина, расставляя тарелки. — Они хотели сами нашу крышу обновить, но тут черепицу достать неоткуда, товар привозят с Северного берега, а нам нужно много на все дома в квартале. — Да, вот план квартала, — старик Лайло шустро сбегал к себе и принёс пожелтевшую, но чёткую карту, разложив её на столе. — Всего 14 домов тут стоят, среди них 10 жилых и 4 специальных помещения. Мастерские и склады, крыши у всех старые, были сделаны по одной методике. — Нас эвакуируют? — снова спросила любопытная соседка, явно готовая уже бежать паковать сумки. — Нет, мы постараемся обойтись без эвакуации, вам будет неудобно туда-сюда с вещами перемещаться ещё и в непогоду, — мягко, но твёрдо ответил ей Вальмонт. — Ой, мой брат в Закрытом городе работает стражником, он бы помог. Кстати, он — ученик лорда Кана, у нас дочь 20 лет, умница и красавица, в вышивальной мастерской, её платки и наволочки высоко ценятся, — улыбнулась та же женщина, не унимаясь. — Элиза ещё не замужем... — Мэри, прекращай. Трещишь как сорока, — буркнул Лайло, отпивая чай. — Мы тут о деле, а ты о чём? Когда все уселись, Лея налила чаю, нарезала пироги, вытащила копчёной рыбы и пирожков. — Вот, всё своё, ешьте пожалуйста, — улыбнулась она. — Дак я тоже о деле... — пробормотала та самая Мэри, явно не считая сватовство чем-то второстепенным. «Да, теперь они захотят вцепиться в Итачи, непременно сосватать его или хотя бы для мимолётной связи. Если от него родит местная, то генофонд пополнится», — думал Вальмонт с некоторым раздражением, но что он мог сказать? Как сам упоминал ранее, гостей мало, а тут — красивые парни, явно не один лорд Каэде имел матримониальные планы. Теперь и простые жители подключались. Итачи сел за стол так, чтобы карта лежала прямо перед ним. Пока другие разговаривали и ели, его внимание было полностью поглощено планом и собственными заметками. Он взял простой карандаш, который Лея предусмотрительно положила рядом, и начал делать быстрые, точные пометки прямо на карте. Его взгляд скользил от одного обозначения к другому, пальцы двигались почти автоматически, переводя визуальные наблюдения и данные отчёта в цифры и схемы. «Десять жилых домов. Критические балки на пяти, включая этот. Ещё у трёх — состояние на грани, могут не пережить сильный шторм. Остальные два требуют профилактики», — его ум выстраивал приоритеты. Он мысленно прикидывал метраж новых балок, количество крепёжного железа, вес черепицы. Упоминание о том, что черепицу везут с Северного берега, он отметил как важный фактор, влияющий на сроки и стоимость. Разговор вокруг него он слышал, но фильтровал. Вопросы об эвакуации, бредни Мэри о незамужней дочери — всё это был фоновый шум. Он реагировал только на значимую информацию: о муже и сыновьях Леи (потенциальная рабочая сила), о сложностях с материалами, о мнении Лайло по поводу креплений. На реплику Мэри он не отреагировал вовсе, даже взгляд не поднял от карты. Его молчание и полная сосредоточенность на задаче были красноречивее любых слов. Он давал понять: он здесь не как потенциальный жених, а как специалист, решающий конкретную проблему. Любые попытки завести разговор на отвлечённые темы разбивались о каменную стену его деловой поглощённости. Когда Лея положила перед ним тарелку с пирогом, он на секунду оторвался от расчётов, кивнул ей в знак благодарности и взял кусок, но ел механически, не отрывая взгляда от схемы. Казалось, он даже не заметил вкуса. Его мозг был занят более важными вещами: составлением списка, который сведёт воедино нужды, ресурсы и возможности. Саске сидел рядом с Итачи, но его поза была иной. Он не склонялся над картой, а сидел прямо, его единственный глаз медленно и оценивающе скользил по собравшимся. Он был настороже, как страж. Пирог и чай он принял кивком, но ел мало, больше делая вид. Разговор Мэри заставил его пальцы непроизвольно сжаться вокруг кружки. «Опять. Стоит отвернуться на секунду, как уже лезут с этими глупостями». Его взгляд, холодный и тяжёлый, остановился на женщине, и та, почувствовав его, невольно замолчала и отодвинулась чуть дальше. Но наблюдение за братом действовало на него успокаивающе. Итачи был подобен скале в бушующем море деревенского любопытства. Он просто... работал. И в этой работе была такая уверенная, неоспоримая сила, что даже самые настойчивые сплетницы постепенно умолкали, понимая бесполезность своих потуг. Саске видел, как его брат, не сказав и десяти слов, уже взял управление ситуацией в свои руки. Он не спорил, не оправдывался. Он просто делал то, что нужно, и его авторитет рос с каждой новой пометкой на карте. Саске почувствовал странную смесь гордости и облегчения. Гордости — за брата, который даже в такой прозаичной ситуации оставался непревзойдённым. И облегчения — потому что пока Итачи так сосредоточен, пока он излучает эту ауру «неприкосновенности по делу», никто не рискнёт подойти к нему с дурацкими предложениями. По крайней мере, при всех. Он отпил чаю, его взгляд встретился с взглядом Вальмонта, который наблюдал за сценой с лёгкой, понимающей улыбкой. В этом взгляде Саске прочёл то же самое: «Всё под контролем. Он справится». И это знание позволило ему наконец расслабить плечи, хоть и ненамного. Он перевёл взгляд на карту, начав вникать в пометки брата, готовый в любой момент предложить свою оценку с точки зрения скорости и практичности выполнения работ. В конце концов, он тоже провёл свою инспекцию с крыш, и его наблюдения могли быть полезны. Так, постепенно, их трио — Вальмонт как связующее звено и источник полномочий, Итачи как стратег и расчётчик, а Саске как тактик и исполнитель — начало слаженно работать даже в такой неожиданной обстановке. «Хорошенькое же у меня понятие о покое и отдыхе, — попенял себе мысленно Вальмонт, отхлёбывая горячий чай. — Тащить его в дождь смотреть пострадавший дом, слушать жалобы местных и включаться в их проблемы». Он-то предполагал, что Итачи будет гулять по берегу, спать, сколько влезет, посещать рынок, если захочет, сходит на маяк и другие интересные места! Занялся бы своей тренировкой, ведь не был доволен уровнем подготовки после пробуждения, что неудивительно после полутора лет неподвижности. Это уж точно не предполагало участие в решении проблем жителей острова. «Каков хозяин, таково и гостеприимство. Мне надо было оградить его от волнений». Хотя, Итачи не выглядел уставшим или недовольным. Может, всё не так уж плохо? И он явно задумывался о заработке денег — вот этот вопрос Вальмонт упустил, конечно. Его содержания хватало на троих, даже с учётом пробуждения Итачи, но с приходом Саске расходы увеличились. Два брата с хорошим аппетитом, он сам не жаловался, ещё Сири растёт. Конечно, можно было запросить больше денег, он сам тратил примерно треть от месячного содержания, остальную сумму копил, думая, где поселиться потом, когда сын подрастёт. Теперь многое зависело от желания Саске, и радовало, что Итачи не собирается, вроде, уходить, чтобы жить одному где-то. Вместе разве не лучше, одной семьёй? Тем более с ним жить комфортно под одной крышей — заботливый дядя, интересный собеседник, пусть и не слишком многословный... «Я опять думаю о своей выгоде. Дядя прав, нас надо разделить. Я сам не заметил, как стал жадным. Посягаю уже на свободу выбора человека, не связанного со мной никакими обязательствами. Саске — другое дело, и то ранее я не думал ему навязываться, а оно вон как вышло. Сунул ребёнка, и теперь готовимся к свадьбе». Смущённо потерев щёку, он незаметно глянул на Саске — ага, тот выпрямился, сканирует окрестности. Страж, настороженный и готовый броситься при малейшей опасности. — А ты один будешь управлять процессом, как я понял? — обратился к Итачи Лайло, с интересом наблюдавший за его расчётами. — Первый принц ведь уплывают они завтра утром. — Мы ненадолго, — автоматически отозвался Вальмонт. — Ну, вы что, первый принц! Мы-то знаем, что у вас ребёнок маленький, пока он малыш, проводите больше времени с ним, это время быстро проходит, — заметила Лея, подливая чай. — Поверьте мне. — Это да, — вздохнула одна из бабок-соседок, тоже оказавшаяся за столом. — Вы привели настоящего мастера, он всё сделает как надо! До весны точно простоят крыши. — Да, он молодец! — Молодой, а толковый, — раздались одобрительные реплики. — Красивый, — добавили две девушки из коридора. — Неужели они оба — женихи первого принца? Ничего себе... — Да я бы, знаешь, тоже, ну, если бы оба такие же были, — фыркнула вторая. — Ой, тише! Услышат! Они скрылись в коридоре, потом снова выглянули, краснея. Итачи поставил точку в конце списка и отложил карандаш. План был готов. Чёткий, практичный, разбитый на этапы. Первые три дня — экстренное укрепление пяти самых опасных крыш с привлечением всех доступных рук. Затем — профилактика остальных. Материалы, которые уже есть, он распределил с максимальной эффективностью, а в отдельный список вынес то, что нужно докупить — с точными количествами и спецификациями. Теперь о рабочей силе. Он поднял глаза и обвёл взглядом собравшихся. Его взгляд был спокойным и оценивающим. — Для первой фазы работ потребуется шесть человек, способных подниматься на высоту, работать с деревом и железом, — произнёс он ровно, без повышения голоса, но так, что все сразу притихли. — Мастер Лайло, я полагаюсь на ваш опыт в выборе крепёжного железа и контроле качества ковки. — Он кивнул старику, оказывая ему уважение. — Кроме того, нужны ещё двое для подготовки материалов на земле и подноса. Он не спрашивал, будут ли помогать. Он констатировал необходимость и смотрел на людей, давая им возможность самим вызваться. Это был подход не просителя, а организатора, уверенного в том, что люди заинтересованы в результате. — Я помогу! Сыновья мои тоже! — сразу отозвалась Лея. — Я поднимусь, старые кости ещё послужат, — хрипло сказал Лайло. — И я! — «И я!» — раздались ещё несколько голосов, в основном мужских. Итачи кивнул, мысленно отмечая добровольцев. Этого будет достаточно. Затем встал вопрос о жилье. Лея, практичная, предложила: — А вам, молодой человек, может, здесь поселиться? Ближе к месту работы будет. У нас есть свободная комната наверху. Все взгляды устремились на Итачи. Это было логичное предложение, которое сэкономило бы ему время на дорогу. Мысль о переезде в этот шумный, полный любопытных глаз дом на неделю не вызвала у Итачи ничего, кроме внутреннего сопротивления. Его собственный покой, возможность уединиться для тренировок с камертоном, да и просто побыть наедине со своими мыслями, были для него сейчас важнее лишнего часа сна по утрам. Дом на берегу, несмотря на присутствие Орочимару, был его убежищем. Там была его комната, тишина, привычная обстановка. И, что немаловажно, там была гарантированная дистанция от слишком навязчивого внимания местных девушек и их матерей. — Благодарю за предложение, — ответил он вежливо, но без тени сожаления. — Но я останусь в доме на берегу. Дорога не займёт много времени. — Он не стал объяснять причины. Его тон не оставлял места для обсуждения. Это было решение, а не просьба о совете. В его решении читалось нечто большее, чем просто удобство. Это был ещё один способ очертить свои границы. Он готов был работать на благо этих людей, но не готов был растворять в их быту свою личную жизнь. Это была золотая середина между вовлечённостью и дистанцией, которую он интуитивно искал. Пока Итачи говорил, Саске слушал, и его первоначальное напряжение понемногу спадало. Он видел, как брат с лёгкостью, которой он позавидовал бы в иной ситуации, управляет толпой, превращая хаотичную энергию в рабочий план. И когда прозвучало предложение о переезде, его рука под столом непроизвольно сжалась в кулак. «Нет. Только не это». Мысль о том, что Итачи будет жить здесь, среди этих любопытствующих и сватающихся людей, вдали от его защиты (да, он это признавал — от его защиты), вызывала у него глухую тревогу. Поэтому, когда Итачи твёрдо и вежливо отказался, Саске почувствовал волну холодного облегчения. Брат не поддавался на давление. Он знал, где его место. И его место — пока что — было с ними. В их общем доме. Пусть даже их самих там не будет неделю. Саске отчасти надеялся, что само присутствие Итачи в их пространстве, запах моря из его окна, вид знакомых вещей — всё это будет тонким, но постоянным напоминанием, что у него есть куда вернуться. Что он не один. Он бросил быстрый взгляд на Вальмонта, и в его глазах читалось молчаливое одобрение решения брата. Пусть лучше Итачи будет в их пустом доме с Орочимару (с этой мыслью всё ещё было сложно смириться), чем здесь, в эпицентре деревенского внимания. По крайней мере, Змей, при всех своих недостатках, вряд ли будет интересоваться его матримониальным статусом. Как только наметился план мероприятий и решили встретиться поутру, Вальмонт поднялся и, вежливо попрощавшись, увёл своих «женихов» из тёплого, шумного дома. Провожаемые плотной, ещё что-то выкрикивавшей вслед группой инициативных жителей, они направились к той же тропинке, откуда пришли. Но на полпути Вальмонт, не замедляя шага, резко свернул вправо, отклонившись от натоптанной дороги. Дальше путь превратился в лёгкий, почти игровой бег с препятствиями — он перепрыгивал ручьи, взбирался по выемкам в скалах, выбирая путь, понятный только ему. Братья, не проронив ни слова, последовали за ним, легко и бесшумно повторяя его движения, оставив вопросы на потом. Ещё с полчаса быстрого, почти спортивного подъёма вверх по склону скальной гряды — и перед ними внезапно открылась большая, плоская площадка, покрытая упругой зеленью и редкими, низкорослыми деревьями, гнущимися под ветром. На самом её краю, словно вырастая из самого камня и почти нависая над бескрайним, серым от дождя океаном, высился маяк. Высокий, стройный, искусно сложенный из тёмного, почти чёрного кирпича, он был похож на молчаливого стражника, вглядывающегося в горизонт. Вальмонт, не останавливаясь, направился прямо к нему. Он бежал под дождём, и края его тёмного дорожного плаща развевались за спиной, словно крылья. Следом, бесшумными и стремительными тенями, устремились двое. У массивной, дубовой двери в основании маяка Вальмонт лишь на мгновение коснулся ручки, затем с лёгким усилием потянул её на себя. Замок щёлкнул, но не от ключа. «Дверь заговорена», — безошибочно определил Итачи, отметив для себя ещё один аспект магии острова. Внутри пахло сухим деревом, старой пылью и воском. Было сухо, чисто и прохладно. Внизу виднелась пара небольших, скромно обставленных комнат — очевидно, жильё смотрителя, — а в центре уходила вверх узкая винтовая лестница из кованого железа. Не останавливаясь, даже не оглядевшись, Вальмонт побежал вверх по ступенькам, его шаги отдавались звонким эхом в каменном колодце. Братья, как два эха, ринулись следом. Лестница вилась бесконечно, но они не сбавляли темпа. Единственным звуком был их синхронный бег, прерываемый собственным дыханием, и далёкий, приглушённый вой ветра снаружи. Наконец, лестница вывела их на вершину — на открытую площадку, защищённую от непогоды лишь высоким стеклянным куполом и колоннами. В центре, мерно вращаясь, горел огромный хрустальный фонарь, отбрасывающий в серую мглу мощные, пронзающие лучи света. Воздух здесь был разрежённым, наполненным запахом озона, раскалённого металла и свободы. Вальмонт прошёл мимо фонаря к дальнему краю, где под самой крышей находилась небольшая открытая деревянная платформа. Он вышел на неё под хлынувший с неба дождь, без тени колебания сел на мокрые доски и свесил ноги в пустоту. Впереди, за пределами всякой преграды, открывался захватывающий дух вид на бесконечный, бушующий океан. С боков, как на ладони, можно было видеть очертания всего острова — зелёные холмы, белые домики, изгибы береговой линии. Он обернулся к братьям, стоявшим в проёме, и его лицо, мокрое от дождя, озарила смущённая, но искренняя улыбка. — Хотел привести вас сюда, — сказал он, и его голос почти заглушался ветром и шумом воды. — До вечера — наше время, которое можно посвятить лишь себе. А то уже чувствую себя ужасным хозяином, предложившим отдых с элементами строительства и участия в деревенских сплетнях. — Он смущённо потер щёки, смывая капли дождя. — Это самое высокое место на острове. Можете ещё взобраться на крышу маяка, оттуда вид ещё лучше, просто дождь ещё идёт. Смотритель не живёт постоянно здесь, у него дом чуть ниже, у фруктовой рощи, там же ручей рядом. До маяка минут двадцать идти. Итачи шагнул на платформу рядом с Вальмонтом, но не сел, а остался стоять. Его взгляд, лишённый теперь привычной аналитической остроты, а просто видящий, скользил по безбрежному горизонту. Шум ветра и рёв океана внизу заглушали все мысли, вымывая из головы остатки расчётов, списков, чужих голосов. Это была абсолютная, первозданная стихия. И он, стоя на самом краю, чувствовал не страх падения, а странное единение с этой мощью. Вальмонт привёл их сюда не просто «посмотреть вид». Он привёл их к точке абсолютной свободы и тишины, отрезанной от всего мира. После шума и суеты деревни, после давления чужих ожиданий, это место было глотком чистого воздуха. «Он извиняется... за то, что дал мне возможность быть полезным, почувствовать себя частью чего-то реального», — подумал Итачи с лёгкой, внутренней улыбкой. В этом жесте — привести их сюда, поделиться этим укромным, величественным местом — он видел не раскаяние, а глубинное понимание. Понимание того, что им всем, и особенно ему, Итачи, нужна была не только забота, но и пространство. Пространство для молчания, для простора, для того, чтобы вспомнить, каково это — чувствовать ветер на лице, не думая об угрозе. Он перевёл взгляд на профиль Вальмонта, сидевшего на краю. На его мокрые от дождя синие волосы, на расслабленные плечи. И впервые за долгое время Итачи позволил себе просто смотреть, не анализируя, не оценивая. Просто принимать этот момент, этот дар уединения, подаренный им тем, кто, казалось, понимал его лучше, чем он сам себя. Чувство благодарности, тёплое и безмолвное, наполнило его грудь. Саске вышел на платформу следом и присел на корточки чуть позади, его спина прислонилась к тёплому от работающего механизма стеклу фонаря. Его единственный глаз был прищурен против ветра, но он смотрел не на океан, а на Вальмонта, сидящего на краю пропасти с такой беззаботной, почти детской смелостью. И на брата, стоящего рядом, чья обычно напряжённая поза сейчас казалась удивительно спокойной. Внутри Саске бушевали противоречивые чувства. Часть его, всегда настороженная, кричала о опасности — высота, скользкие доски, порывы ветра. Но другая, большая часть, затихала, покорённая этим жестом. Вальмонт не просто вёл их куда-то. Он уводил их. Уводил от чужих проблем, от любопытных взглядов, от всей этой суеты. Уводил в место, где были только они, небо и океан. Это был акт заботы высшего порядка — не накормить и не уложить спать, а дать пространство. И в этом пространстве Саске, наконец, почувствовал, как спадает та постоянная внутренняя готовность к бою, что сидела в нём с момента прибытия на остров. Здесь не нужно было ни от кого защищаться. Здесь не было угроз. Были только они трое и стихия. Он посмотрел на Итачи, на его безмятежный профиль, и понял, что брат чувствует то же самое. В этом молчании, нарушаемом только ветром, была глубокая, не нуждающаяся в словах коммуникация. Он не полез на крышу маяка. Ему и здесь было хорошо. Сидя в тени вращающегося фонаря, глядя на двух самых важных людей в его жизни, сливающихся с пейзажем, Саске Учиха впервые за многие годы почувствовал нечто, очень отдалённо напоминающее... мир. Согнув одну ногу в колене, Вальмонт прислонился спиной к одной из массивных колонн, поддерживающих крышу, и положил свой рюкзак рядом. Внутри, как он знал, была еда и горячий чай в термосе. До ночи они могли провести здесь беззаботно. Если замерзнут — внизу, в комнате отдыха, имелись пледы и небольшой, но уютный камин, была кухонька, чтобы разогреть еду. — Приходи сюда, если захочешь, дверь откроется тебе, — сказал он, глядя на Итачи, которого ветер обдувал на открытой платформе. — На острове один маяк. Я здесь любил проводить время, но пока без Сири — ветер пронизывающий, он легко простудится. Насидевшись под проливным дождём, он перебрался чуть ближе к фонарю, под надёжную крышу, где ветер был уже не так яростен. Там он сел на деревянный настил, расстелив небольшой мягкий плед, который нашёл в рюкзаке. Саске устроился рядом без лишних слов, своей единственной рукой притянув его к себе, так что спина Вальмонта уперлась в его грудь. Отсюда вид был таким же прекрасным, но уже защищённым. Достав из рюкзака булочку, Вальмонт покрошил её и бросил крошки туда, где сидел ранее. Тотчас из серой пелены появилась чайка, смело села на перила и начала клевать угощение. Ветер сорвал капюшон с головы Итачи, яростно трепал его чёлку и длинные хвосты плаща. Холодный, с колючими каплями дождя, но не ледяной — осенний, бодрящий. Оглянувшись, он увидел парочку под крышей: Саске, прислонившийся к деревянному основанию фонаря, прижал Вальмонта спиной к своей груди, а тот, устроившись в этих объятиях, копался в рюкзаке, доставая вторую булочку для новых пернатых гостей. Итачи не чувствовал себя лишним сейчас. Хоть и на крышу маяка взбираться не хотелось, было острое желание оставаться здесь дольше, прочувствовать это место, напитаться его безмолвной силой. И Вальмонт это понимал и разделял, предлагая не просто один визит сегодня, а возможность приходить сюда потом, когда Итачи останется один. «Насколько я привык жить с ними? Буду ли скучать, когда уедут?» — промелькнула в голове мысль, не тревожная, а задумчивая. Саске, кажется, быстро привык быть рядом, в нём пробуждалась та самая детская привычка следовать за братом, пусть сейчас он и был взрослым. Они действительно мало времени провели вместе такими — без ненависти, боли, долга. Хотя, больше ценится качество, а не количество? А будет ли он... скучать по Вальмонту? Вопрос повис в воздухе его сознания без немедленного ответа. Они провели на вершине до самого заката. Дождь постепенно стих, превратившись в лёгкую морось, а затем и вовсе прекратился. Сквозь рваные облака пробились последние лучи угасающего солнца, окрасив океан и небо в огненные, лиловые и золотые тона. Итачи так и оставался стоять на открытой платформе, превратившись в неподвижный силуэт на фоне этого величия, пока холод не стал пробирать до костей. Тогда он без слов последовал за другими вниз. В комнате отдыха на первом этаже царил уютный полумрак, нарушаемый лишь трепещущим светом огня в камине, который растопил Саске с привычной шинобийской эффективностью. Воздух пах старым деревом, воском и теперь — дымом. Вальмонт разложил на низком столике содержимое рюкзаков: аккуратные бенто, которые Итачи приготовил утром, и ещё один свёрток — уже остывшую, но ароматную жареную рыбу с овощами, что приготовили слуги из их утренней добычи. На крохотной кухне он вскипятил воду в старом медном чайнике и заварил свежий чай травами, пахнущий мятой и чем-то цитрусовым. Они устроились перед камином: Вальмонт и Саске на старом, потертом, но мягком диване, Итачи — в глубоком кресле напротив. Ели молча, но это молчание было насыщенным, общим. Звук трескающих поленьев, тихое звяканье посуды, вздохи удовлетворения — этого было достаточно. Тепло от огня постепенно отогревало промокшие тела, расслабляя мышцы, смывая остатки напряжения дня. Итачи наблюдал за игрой теней на стенах и за парой на диване. Саске, откинувшись назад, одной рукой обнимал Вальмонта за плечи, а тот, съёжившись от удовольствия, прижимался к нему боком, медленно потягивая чай. В его глазах отражались блики пламени, и на лице была выражение абсолютного, мирного счастья. «Он скучает по нему, даже когда тот рядом», — вдруг осенило Итачи. Эта потребность в физическом контакте, в подтверждении присутствия, была в Саске так сильна, потому что он слишком долго был лишён всего этого. И Вальмонт, кажется, не просто принимал эту потребность, а нуждался в ней сам. Мысль о том, что завтра эта картина изменится — диван опустеет, — вызвала в Итачи неожиданный, лёгкий укол... не то чтобы боли, а предвкушения пустоты. Да, он будет скучать. По этому простому совместному быту. По тихому присутствию брата в соседней комнате. По спокойной, уставшей улыбке Вальмонта за утренним чаем. Он привык. И, как ни странно, это не пугало. Это ощущалось не как зависимость, а как... обретение. Как будто в его жизни появились новые, прочные точки опоры. Когда огонь в камине превратился в тлеющие угли, а ночь за окном стала густой и непроглядной, они собрались. Поправили плащи, потушили свечи. Вальмонт на прощание погладил тёплую стенку камина, словно прощаясь со старым другом. Обратный путь вниз, по тропинке между скал, был другим. Дождь прекратился, небо частично очистилось, и между бегущими облаками проглядывали яркие звёзды и тонкий серп луны, отбрасывавший призрачный серебристый свет на мокрые камни. Они шли уже не бегом, а неспешным, синхронным шагом. Теперь им не нужно было никуда спешить. Саске шёл первым, его единственная рука иногда протягивалась назад, чтобы помочь Вальмонту преодолеть особенно скользкий участок или крутой спуск. Вальмонт следовал за ним, доверяясь его опыту, его ловкости. Итачи замыкал шествие, его взгляд, привыкший видеть в темноте, следил за обоими, отмечая их взаимодействие с той же аналитической точностью, с какой ранее изучал план крыш. «Он защищает его. Даже на такой, казалось бы, безопасной тропе», — думал Итачи. «А я... я обеспечиваю тыл». Это распределение ролей возникло само собой, органично и естественно. И в этом была своя, странная правильность. *** Когда вдали показались огоньки их дома на берегу, тёплые и манящие в ночной тьме, Итачи почувствовал не просто облегчение от скорого тепла и сухости. Он почувствовал... возвращение домой. Временным, хрупким, но домом. И осознание того, что завтра двое из троих уйдут, не разрушало это чувство, а лишь делало этот вечер под звёздами, после шума ветра на маяке и тишины у камина, ещё более ценным. Он сделал последний, глубокий вдох ночного, солёного воздуха, глядя на освещённые окна впереди. Завтра — новые вызовы, одиночество, работа. Но сегодня... сегодня было хорошо. И этого пока что было достаточно. Вот самого Вальмонта гостеприимный свет в окнах его дома насторожил. Внутри всё замерло на секунду. «Кто мог зайти в наше отсутствие, если дверь заговорена? Орочимару-сама? Неужто он решил поселиться здесь вместо гостевого бунгало или апартаментов для фаворита рядом с дядей?» Лёгкая тревога заставила его чуть прибавить шагу. Он первым достиг двери, коснулся ручки — защитное заклинание узнало его и поддалось с тихим щелчком. Из прихожей сразу же донёсся знакомый, довольный угуканье Сири. А на кухне, при свете висячей лампы, действительно оказался Змей с малышом на руках. Картина была почти сюрреалистичной: Орочимару, с его обычно язвительным лицом, с невозмутимой сосредоточенностью разводил детскую смесь в бутылочке, тщательно взбалтывая её. Сири, чистенький и переодетый в свежий комбинезон, сидел у него на коленях и с интересом наблюдал за движением рук. Саннин выглядел как заправский, опытный нянь. Саске, шагнувший следом, нахмурился так, что между его бровей залегла глубокая складка. Эта почти пасторальная, домашняя картина была не просто странной — она была откровенно пугающей. Его память услужливо подбросила образы: лаборатории Орочимару, банки с заспиртованными образцами, холодный, аналитический блеск в тех же самых змеиных глазах. Он вспомнил, как мастерски Змей манипулировал его сознанием в тринадцать лет, играл на его слабостях и боли. А что он сможет сделать с малышом, чей разум чист и податлив, которому нет и года? Вырастить «идеальный сосуд» с самого начала? Вживить какую-нибудь печать? Мысль была настолько чудовищной, что у Саске похолодели пальцы. Не говоря ни слова, он решительно вошёл на кухню и протянул руку. — Дай, — его голос прозвучал низко и не оставлял места для возражений. Орочимару, не выражая ни малейшего протеста, передал ему Сири, который, узнав отца, улыбнулся и потянулся к нему маленькими ручками. — Ты что здесь делаешь? — буркнул Саске негостеприимно, прижимая сына к себе так, словно только что отбил его у похитителя. — Саске-кун, что такой напряжённый? — улыбнулся Орочимару, ставя бутылочку на стол. — Как прошёл ваш визит в квартал мастеров? Часа четыре назад завершилось мероприятие, потом было посещение бани и ужин. Мне дали возможность проводить юного Сираннона домой и посидеть с ним. Я заверил их величества, что справлюсь. — Он плавно перевёл взгляд на Итачи, который стоял в дверном проёме. — Итачи-кун, учишься играть на камертоне? Я заметил инструмент в гостиной. Интересный подход к тренировкам. «Осмотрелся в доме, увидел инструмент в гостиной», — мысленно констатировал Саске, и его раздражение лишь усилилось. Это вторжение в их личное пространство, этот бесцеремонный осмотр, под маской заботы о ребёнке, было верхом наглости. Итачи, стоя в проёме, застыл на мгновение, анализируя ситуацию с ледяной скоростью. Его взгляд скользнул по спокойному лицу Орочимару, по напряжённой фигуре брата с ребёнком на руках, по бутылочке на столе. Он не испытывал того животного ужаса, что владел Саске. Для него Орочимару был в первую очередь переменной в уравнении, фактором риска, который нужно контролировать. «Он осматривал дом. Искал слабые места, изучал привычки, оценивал обстановку. Камертон — лишь деталь. Его истинный интерес — взаимодействие между нами, динамика, как мы справляемся с новой реальностью. А Сири…» — мысли Итачи на секунду споткнулись. Даже его аналитический ум с трудом совмещал образ саннина, проводящего генетические эксперименты, с картиной няньки. Было ли это лишь маской, чтобы усыпить бдительность? Или в Орочимару пробудился какой-то иной, неизвестный интерес к чистому, незамутнённому сознанию младенца? И то, и другое было опасно. Слова Орочимару о камертоне задели его, но не смутили. Это была попытка вернуть контроль над беседой, перевести её в удобное для саннина русло — обсуждение «интересного феномена». Итачи не собирался давать ему эту возможность. Он молча кивнул в знак того, что услышал вопрос, но не ответил. Вместо этого он перевёл взгляд на Вальмонта, который, явно стараясь не накалять атмосферу, промолчал и ушёл в свою комнату, чтобы принять душ и переодеться. Это был мудрый ход — дать братьям разобраться с ситуацией. Итачи сделал то же самое. С лёгким, почти незаметным кивком в сторону брата, говорящим «следи за ним», он развернулся и тихо пошёл к своей комнате с аналогичными целями. Его уход был тактическим. Во-первых, он лишал Орочимару объекта для провокаций (себя). Во-вторых, давал Саске пространство для действий, не создавая впечатления «осаждённой крепости». В-третьих, он сам мог быстро привести себя в порядок и вернуться на «поле боя» свежим и готовым, если ситуация обострится. Оставшись один на один с Орочимару на кухне, Саске почувствовал, как его раздражение кристаллизуется в холодную, острую ярость. Он не стал садиться. Он стоял, качая на руках Сири, который, чувствуя напряжение, притих и уткнулся лицом в его шею. Его единственный глаз, горящий тёмным огнём, был прикован к саннину. Он был как недовольный ёж, заметивший в своей норе змею. Иглы его воли и подозрительности ощетинились до предела. Каждое слово Орочимару, каждая его улыбка воспринимались как ядовитый шип. — Твои услуги няньки не требуются, — произнёс Саске, отчеканивая каждое слово. — Сири — мой сын. Его безопасность — моя забота. Ты здесь — гость. И гости не лезут в личные комнаты и не трогают чужие вещи. — Он кивнул в сторону гостиной, имея в виду камертон. — Понятно? В его тоне не было угрозы. Была констатация правил. Он ясно давал понять: дом — его территория. Орочимару переступил границу. И Саске сейчас эту границу восстанавливал, остро отточенным лезвием своей воли. Он не спрашивал, что тот видел или думал. Он просто указывал на дверь, даже не произнося этих слов. Его поза, его взгляд, его защитный жест вокруг сына — всё кричало об одном: «Убирайся. Сейчас». Он не боялся открытого конфликта. Он почти надеялся на него. Это дало бы ему законный повод вышвырнуть Змея прочь раз и навсегда. И Орочимару, видя эту готовность к немедленному насилию, понимал это. Его улыбка стала чуть тоньше, чуть более изогнутой, но он не спорил. Он просто наблюдал, впитывая эту новую, взрывную грань своего бывшего ученика — грань отца, защищающего своё дитя. Для него и это было ценными данными. Саннин поднял обе руки ладонями вверх в изящном, почти театральном жесте, словно демонстрируя полное отсутствие угрозы и свои мирные намерения. Но его глаза, узкие и пронзительные, оставались прикованы к Вальмонту, который как раз вошёл на кухню, чтобы забрать Сири и дать Саске возможность спокойно переодеться. Когда Вальмонт взял сына на руки, Орочимару внезапно, с плавностью змеи, сделал шаг вперёд. Он наклонился так близко, что между их лицами оставалось не больше ширины ладони. Его шёпот был тихим, но в тишине кухни звучал отчётливо: — Всё же это удивительно, Вал-кун. Как ты… смог породить на свет такое чудо, как Сираннон, и приручил демонов? Фраза была выверенной, ядовитой, рассчитанной на удар ниже пояса. Она сводила чудо рождения к биологическому курьёзу, а братьев — к опасным животным, которых «приручили». И всё это — при нарушении всех границ личного пространства. — Орочимару! — рыкнул Саске. Теперь его рука была свободна от сына, и пальцы мгновенно сжались в кулак, готовый к удару. Ярость, холодная и слепая, накатила на него волной. Этот хищник осмелился не только приблизиться к его сыну, но теперь ещё и нарушил священное пространство его возлюбленного. Вальмонт инстинктивно шагнул назад, в коридор, пытаясь разорвать этот мучительный контакт. Но Орочимару последовал за ним, как тень, не отступая ни на миллиметр, его взгляд впивался в глаза Вальмонта, словно пытался прочесть в них какую-то сокровенную тайну. Краем глаза он заметил, как из своей комнаты вышел Итачи, остановившись в дальнем конце коридора. Змей замер на долю секунды, отмечая его появление. «Будет ревновать? Захочет также защитить Вальмонта, как Саске? Куда двигаются отношения между ними?» — этот невысказанный вопрос витал в воздухе, и Орочимару, кажется, именно его и пытался протестировать. Итачи не двигался. Он стоял в тени, его лицо было маской невозмутимости, но в глубине тёмных глаз вспыхнула вспышка чего-то острого и опасного — не ревности, а холодной, расчётливой ярости, увидевшей угрозу. Его тело напряглось, готовое в любой миг превратиться из наблюдателя в убийцу. Он видел, как Вальмонт отступал, как нарушены его границы. И это было недопустимо. В этот момент рука Саске, быстрая как молния, впилась в шиворот дорогого кимоно Орочимару. Не было ни изящества, ни предупреждения — только грубая, первобытная сила. Саске бесцеремонно вытащил, а затем буквально вышвырнул саннина за порог входной двери, которая так и осталась открытой. — Ещё раз подойдёшь к нему близко — испепелю, — выдохнул Саске, и в его голосе не было ни капли преувеличения. Это было простое, железное обещание. Дверь захлопнулась с таким грохотом, что задрожали стёкла. Итачи оставался неподвижным ещё несколько секунд после того, как дверь захлопнулась. Его взгляд был устремлён на то место, где только что стоял Орочимару, а его ум лихорадочно анализировал произошедшее. «Провокация. Чистейшей воды. Он проверял границы. Мою реакцию. Реакцию Саске. Нашу динамику как "стаи"». Змей намеренно поставил Вальмонта в позицию уязвимости, чтобы посмотреть, кто и как бросится его защищать. И он получил ответ — яростный, неконтролируемый, почти животный от Саске. И холодную, сдержанную, но не менее смертоносную готовность от него, Итачи. Мысль о том, что Орочимару использовал Вальмонта как приманку, как объект для своего социального эксперимента, вызывала в Итачи чувство, близкое к омерзению. Но вместе с тем он видел и другое. Видел, как Вальмонт, даже будучи застигнутым врасплох, не запаниковал, а отступил, сохраняя самообладание. Видел, как Саске, без всяких колебаний, применил физическую силу, чтобы защитить то, что его. Это была примитивная, но эффективная демонстрация силы. И она сработала. Итачи медленно выдохнул и перевёл взгляд на Вальмонта, который стоял в коридоре, прижимая к себе Сири. Он подошёл ближе, его шаги были бесшумными. — С тобой всё в порядке? — спросил он тихо, его голос был ровным, но в нём читалась неподдельная забота. Его собственный защитный инстинкт ещё бушевал внутри, требуя действий, но он сдерживал его. Саске уже сделал то, что нужно было сделать. Теперь требовалась стабилизация. Его роль в этот момент была не в том, чтобы бросаться в погоню, а в том, чтобы обеспечить безопасность здесь и сейчас, показать Вальмонту, что он не один, и дать брату возможность остыть. Саске стоял, прислонившись к запертой теперь двери, его грудь тяжело вздымалась. Ярость ещё кипела в нём, смешиваясь с адреналином и леденящим страхом, который он даже себе не решался признать — страхом, что Орочимару мог что-то сделать, пока он не успел среагировать. Вид того, как Змей вторгся в личное пространство Вальмонта, заговорил с ним таким тоном и на таком расстоянии, был для него красной тряпкой. «Он посмел. Он посмел прикоснуться к нему взглядом, дыханием, приблизиться так…» Мысли путались, уступая место чистой, обжигающей ненависти к тому, кто представлял угрозу его семье. Выбросив Орочимару, он удовлетворил сиюминутное желание, но не успокоил тревогу. Он знал, что Змей не отступит. Это была лишь первая проба. Его взгляд упал на Вальмонта, и в нём читалась не только ярость, но и немой вопрос, полный вины: «Я вовремя? Он тебя не задел?» А затем его взгляд скользнул к брату, который спокойно подошёл к Вальмонту. Видя, что Итачи берёт на себя роль стабилизатора, Саске почувствовал странное облегчение. Он не один в этой защите. Есть ещё кто-то, кто видит угрозу и готов действовать. Это знание немного охладило его пыл. Он оттолкнулся от двери и медленно направился к ним. Его движение было немного скованным, но решительным. Он остановился перед Вальмонтом, его единственная рука поднялась, но не для объятия, а чтобы осторожно, почти с робостью, коснуться его щеки, проверить, всё ли действительно в порядке, подтвердить физически, что угроза миновала. — Больше он не войдёт сюда, — сказал он хрипло, и это было больше обещанием самому себе, чем констатацией факта. Воздух в доме всё ещё был наэлектризован, но теперь напряжение сменилось иным — общим пониманием того, что они только что, все вместе, отразили первую прямую атаку на их хрупкий мир. И отразили её успешно. — Me bilkul tiku, me tiku, — Вальмонт машинально ответил на местном наречии, его взгляд был расфокусированным, устремлённым в пустоту. Братья интуитивно уловили значение: «Я в полном порядке, я в порядке». Но его тон и отсутствующее выражение лица говорили об обратном. Он посмотрел на них, затем перевёл взгляд в окно, словно ожидал увидеть за стеклом силуэт Орочимару, жадно вглядывающегося внутрь. Но снаружи была лишь густая, непроглядная темнота ночи. Итачи активировал Шаринган. Алое свечение на мгновение озарило коридор, и его пронзительный взгляд, усиленный додзюцу, просканировал обоих — Вальмонта и Сири. Ни малейшего следа чужеродной чакры, никакой печати или метки. Только их собственные, знакомые энергии. — Он не успел поставить печать. И вряд ли сделает это на ребёнке такого возраста, — тихо, но твёрдо произнёс он, обращаясь к Саске. Он понимал, о чём тот думает, вспоминая свои собственные два с половиной года, проведённые в убежище Змея, где каждое действие могло быть частью эксперимента. — Приручил, значит, — буркнул Саске, сжимая кулак, вспоминая ядовитые слова Орочимару. — Я не животное, чтобы меня приручали! Он явно подустал от своего нынешнего тела. Я убил его однажды, сделаю это снова, если он будет дальше досаждать. Не давай ему жить здесь, чтобы не следил за тобой. Итачи молча кивнул, полностью принимая просьбу брата. Орочимару явно есть где жить — император не оставит такого гостя без крова, и вопросом финансов Змей вряд ли озабочен. Вальмонт, всё ещё держа на руках сонного Сири, молча повернулся и пошёл в свою спальню, явно чтобы уложить малыша. Его фигура казалась задумчивой и не по-детски уставшей. Братья переглянулись, проводив его взглядами, полными немого вопроса и тревоги. Вальмонт, укачав сына, не спеша начал собирать вещи в сумку для поездки. Движения его были точными, но механическими. Он казался погружённым в себя, задумчивым, и трудно было сказать, о чём он думает — об инциденте с Орочимару, о предстоящей разлуке, или о чём-то ещё, более глубоком. Саске, зайдя в спальню, увидел, что Вальмонт уже сложил и его нехитрые пожитки аккуратной стопкой на стуле — оставалось лишь поместить их в тот же рюкзак, что выдали в павильоне. Эта простая, заботливая подготовка тронула его, но и усилила тревогу. Вальмонт вёл себя слишком… отстранённо. Итачи, проходя мимо их комнаты, видел через приоткрытую дверь эти сборы. Всё казалось обычным, если не считать странную, почти медитативную отрешённость Вальмонта. Он отметил это как фактор, требующий наблюдения. Спать легли рано — завтра вставать с рассветом. Дом погрузился в тишину, нарушаемую лишь мерным дыханием спящих и далёким шумом прибоя. *** Ночь. Итачи, чей сон всегда был чутким, услышал едва уловимый скрип половицы. Он открыл глаза и беззвучно поднялся с кровати. Через щель в дверях он увидел, как из спальни в коридор выходит… Вальмонт. Но не тот, которого они знали. Он был бос, его тело было обёрнуто в простую белую простыню, изящно закреплённую на бёдрах, обнажая плечи и спину. Распущенные синие волосы, обычно собранные, теперь тяжёлой, шелковистой волной струились по его плечам и голой спине, мерцая в лунном свете, пробивающемся из окна. Его лицо было спокойным, но глаза смотрели невидяще, словно он шёл во сне. Саске и Сири спали крепко. Итачи, не зная, что происходит, но чувствуя острейшую необходимость следовать, как тень вышел за ним. Вальмонт прошёл через гостиную к двери, тихо открыл её и вышел в ночь, ступая босыми пятками по холодному, влажному песку. Итачи последовал, оставаясь на расстоянии, его Шаринган погас, чтобы не выдать себя свечением, но все его чувства были настороже. Они шли в полной тишине. Вальмонт двигался с непривычной, почти призрачной грацией, его шаги были безошибочно точными, будто его вёл кто-то или что-то. Путь пролегал вверх, вглубь острова, по знакомой Итачи тропе — к источнику Сиамай. Итачи понял, куда они идут, лишь когда деревья расступились, открыв лунную дорожку на поверхности тёмной воды священного озера. Вальмонт подошёл к самому краю, к тому самому камню, где сидел днём Итачи. Он опустился на колени на сырой мох, не обращая внимания на холод. Его пальцы с нежностью коснулись поверхности воды, и она ответила лёгкой рябью. Затем он начал петь. Это не была мантра, которую он напевал при исцелении Итачи. И не боевой напев. Это было что-то древнее, первозданное, лишённое слов, но полное смысла. Звук вырывался из его груди низким, вибрирующим гудением, которое постепенно набирало силу, переливаясь чистыми, высокими нотами. Это был голос самой земли, самого океана, голос звёзд, говорящих с луной. Звук окутывал пещеру, отражаясь от стен, наполняя пространство вибрацией, от которой дрожала вода и мурашки бежали по коже Итачи даже на расстоянии. Итачи замер в тени у входа в грот, сражённый зрелищем. Это было не сомнамбулическое безумие. Это был ритуал. Чистый, инстинктивный акт связи с самой сутью острова. Вальмонт, казалось, сливался с источником, его голос был мостом между человеческим и тем, что было древнее человечества. Итачи чувствовал, как чакра вокруг них пульсирует в такт этому пению, как воздух становится гуще, насыщенным силой. «Что он делает? Защищает? Освящает? Говорит с островом?» — вопросы метались в голове, но не находили ответа. Он наблюдал, затаив дыхание, осознавая, что стал свидетелем чего-то глубоко личного и священного, чего, возможно, не должен был видеть. Но он не мог уйти. Его долг — охранять. А кроме того... его тянуло к этому зрелищу с магнетической силой. Красота и мощь, исходящие от Вальмонта в этот момент, были пугающими и завораживающими одновременно. Он видел, как капли воды, поднятые вибрацией, застывали в воздухе вокруг поющей фигуры, сияя лунным светом. Видел, как тёмная гладь источника будто отвечала, становясь чуть светлее изнутри. И он чувствовал, как его собственная, новая связь с этим местом — та самая, что делала его уязвимым для камертона, — отзывалась на этот напев тихим, внутренним эхом. Это было не больно и не страшно. Это было... как возвращение домой. Как будто голос Вальмонта напоминал острову, что он, Итачи, тоже теперь часть этого целого. Принятая и защищаемая. Итачи не двигался. Он просто был там. Страж. Свидетель. И человек, чья собственная душа, казалось, очищалась и успокаивалась под воздействием этой древней, целительной песни. Он понимал, что Вальмонт, возможно, делает это инстинктивно, реагируя на стресс дня, на угрозу Орочимару, на предстоящую разлуку — запечатывая их дом, их покой, их сына в кокон этой первозданной магии. И в этом жесте, таком уязвимом и таком могущественном одновременно, Итачи увидел не принца или шиноби, а нечто гораздо более сущностное. Хранителя. И его сердце, ледяное и осколочное, ответило на это зрелище тихим, глубоким трепетом, в котором смешались благоговение, благодарность и что-то ещё, слишком новое и хрупкое, чтобы называть это по имени. Через круглое отверстие в своде пещеры внутрь заглядывала полная Луна, заливая грот серебристым, призрачным светом. Когда Вальмонт встал, продолжая петь, и вытянул руки вверх, его силуэт сливался с лунным столбом. Казалось, он обращается не к воде, а к самому небесному светилу, черпая силу из его холодного сияния. Где-то в глубине тёмной глади озера зажегся мягкий, бирюзовый свет. Он медленно разрастался, как подводный цветок, охватывая всю водную гладь, а затем пополз вверх по струе водопада, освещая падающую воду изнутри. Это было неяркое, но живое свечение, похожее на отголосок сияния самой воды, отражающей Луну. Внезапно, вместо бессловесной мантры, Итачи уловил чёткие, звучные слова, выходящие из уст Вальмонта. Голос звучал иначе — глубже, древнее, полным безмятежной власти: — Дарующий жизнь и исцеление, Кровь острова, что течёт по жилам беспрерывно, Сохрани гармонию и таинство... Дальше речь потонула в потоке незнакомых, певучих слогов древнего наречия, звучавших как шёпот самой земли. Вокруг источника на влажном камне и мхе проступили светящиеся символы — витиеватые, как морские водоросли. Капли воды, застывшие в воздухе, засверкали, словно алмазная пыль. Затем свечение начало медленно угасать, а капли — устремляться вниз. Они падали на Вальмонта не просто дождём, а целенаправленно, как живительный душ, благословение источника. Вода стекала по его коже, и под её струями на спине проступила татуировка — изящный, ленточный дракон голубоватого оттенка, который, казалось, извивался вдоль позвоночника, мерцая при каждом движении мышц. Когда Вальмонт стоял боком, в лунном свете стал виден тонкий, почти невидимый горизонтальный шрам низко на животе. «След… от Сираннона?» — мысль ударила Итачи с неожиданной силой. Было трудно поверить, что именно это мужское, идеально сложенное тело, столь же сильное и тренированное, как и их собственные, могло породить ребёнка. Чудо, над которым глумился Орочимару, предстало перед ним не как аномалия, а как священный знак, отмеченный самим островом. Запрокинув голову, Вальмонт закрыл глаза, позволяя каплям падать на лицо, на грудь, на плечи. Вскоре он полностью вымок, как и простыня, ставшая прозрачной и облепившей его тело. Волосы намокли лишь на макушке, отдельные пряди прилипли ко лбу и вискам. Лёгкий ветерок, гулявший по пещере, трепал синие пряди. Он стоял неподвижно, наслаждаясь завершением ритуала, лицо его выражало абсолютный, мирный покой. Не все капли упали на него. Большая часть вернулась обратно в озерцо с тихим плеском. Но несколько искрящихся капель долетели и до Итачи, стоявшего в тени. Они коснулись его лица и рук, прохладные и удивительно мягкие, не вызывая у него ни малейшего отторжения или страха. Словно источник знал о присутствии гостя и давал своё безмолвное благословение, признавая его связь с этим местом и с тем, кто сейчас стоял в его эпицентре. Когда последний отблеск света погас, а символы на камне растворились, колени Вальмонта внезапно подкосились. Он мягко, словно подкошенный мак, упал на влажный песок у кромки воды, не издав ни звука. Глаза его оставались закрытыми. Грудь равномерно поднималась в глубоком, спокойном сне. Ритуал был завершён, и тело, отдавшее столько энергии, потребовало немедленного отдыха. Итачи выждал несколько мгновений, убедившись, что свечение окончательно угасло и никакой угрозы нет. Затем он бесшумно подошёл. Он смотрел на спящего Вальмонта, на мокрые волосы, на дракона на спине, на шрам — на физические свидетельства всего того, что делало этого человека уникальным и беззащитным одновременно. Чувства в его грусти были слишком сложными, чтобы их разобрать сейчас: благоговение, щемящая нежность, ответственность, и то самое тёплое, пугающее чувство, которое он всё ещё боялся назвать. Он наклонился и осторожно, с той же точностью, с какой брал когда-то на руки маленького Саске, поднял Вальмонта. Тело было расслабленным и удивительно лёгким. Итачи поправил сползающую простыню, прикрыв его насколько это было возможно, и пошёл обратно по тропе к дому. Путь назад казался короче. В доме царила тишина. Итачи зашёл в спальню, где Саске спал на боку, рука инстинктивно вытянута на место Вальмонта. Итачи бережно уложил спящего рядом, накрыл его сухим одеялом поверх мокрой простыни. Саске не шелохнулся, его дыхание оставалось глубоким и ровным. Это было странно — брат обычно спал очень чутко. Итачи на мгновение активировал Шаринган, просканировав комнату. Никаких следов посторонней чакры, никаких техник сна. Саске просто… очень крепко спал. Как будто сама атмосфера дома после ритуала была пропитана покоем, охраняющим сон его обитателей. Итачи удовлетворённо кивнул и вышел, тихо прикрыв дверь. По пути к дому, на открытом участке берега, где лунный свет был особенно ярок, их силуэты на мгновение оказались в поле зрения того, кто не спал. Орочимару стоял в тени скалы, наблюдая. Его змеиные глаза, отражающие лунный свет, сузились, когда он увидел Итачи, несущего на руках безжизненное (как казалось) тело Вальмонта. Мокрая простыня, обрисовывающая контуры, распущенные волосы, беспомощно свисающая рука — картина могла быть истолкована двояко. «Интересно… Очень интересно», — пронеслось в его холодном, аналитическом уме. «Итачи-кун вынес его из леса в таком виде. Из источника? Ритуал? Или нечто… более приземлённое?» Он видел отсутствие борьбы, полную расслабленность Вальмонта и сосредоточенную бережность Итачи. Это не было похищением или насилием. Это выглядело как… забота. Но забота, вышедшая за рамки простой дружбы или благодарности. «Шрам на животе… тот самый. И дракон на спине — знак связи с островной магией. Он истратил себя на что-то мощное. А старший Учиха подобрал "трофей"? Нет, не трофей. Он несёт его как драгоценность. Как своего?» Мысль зажгла в глазах Орочимару азартный огонёк. Динамика менялась быстрее, чем он ожидал. Провокация днём выявила ярость младшего брата. А ночное бдение показало нечто иное — глубокую, молчаливую вовлечённость старшего. «Приручил демонов, сказал я. Но, кажется, они не столько приручены, сколько… очарованы. И очарованы по-разному. Младший — огнём обладания. Старший… тишиной созерцания и долга. И оба готовы защищать. Интригующе». Он видел, как Итачи скрылся в доме. Змей ещё несколько минут стоял неподвижно, впитывая лунный свет и новую порцию данных. Его эксперимент продолжался. И объекты исследования становились всё более и более увлекательными. Он повернулся и бесшумно растворился в ночи, унося с собой образ спящего принца на руках у молчаливого демона — образ, который давал пищу для множества новых гипотез и, конечно, будущих провокаций.