мы

      В субботу. После полудня. На украшенном поле близ поселения. Женили не по любви, а по схожести лиц.       Женили поспешно, чай Хёнджину девятнадцать стукнуло. Задержался в мальчиках ходить. Пора. Его супруг — Ёнбок, парой лет младше. И, на взгляд Хвана, ни черта не похож. Видать, наказание, а не прозрение, видение и духов нашёптывания от жреца прилетело. За хамство прошлолунное, не иначе.       У Хвана от злости разболелась голова. Раздражало, что желания его менее значимы, чем воля жреца. И отдают его так просто, легко и быстро за абсолютного незнакомца. Мальчишку. До плеч с трудом достающего.       Хёнджин заплакал бы, но не хотел доставлять радости ссаному жрецу. Да и не осознавал в полной мере всего происходящего. Фарс, детский спектакль, кинофильм, но никак не его жизнь.       По приказу альфа и омега развернулись друг к другу и вдохнули запахи. Ёнбок пах лимоном и пылью, Хёнджин поморщился. Сам омега пах молоком и лавандой.       Они даже не сочетались.       Затем Ли подошёл ближе и впился зубами в его плечо, ставя метку. Хёнджин ответил тем же. Они обратились в волков и почухались носами. Жрец, допев венчальную песню, окропил их настойкой и отправил восвояси. Щенят делать.       Единственное, что хотел делать Хенджин — драться.

˙·٠•●●♣●●•٠·˙

      Дом у Ëнбока оказался малюсенький, но чистый и уютный, Хёнджин обрадовался уже тому, что он был.       Не было телевизора. На стенах не висели засушенные травы, как в традиционных домах стаи, вместо них были прибиты полки с книгами. Хёнджин поражённо замер, рассматривая корешки. Читал он плохо, по слогам, омег грамоте не обучали.       Ёнбок замер в дверях, не тревожа новоявленного супруга. Он помнил, как запускал щенка в дом и ждал, пока он осмотрит каждый сантиметр и изгонит зло, духов и прочих паразитов. Накатывало острое чувство дежавю.       Когда Хёнджин отлип от полок и осмотрелся, Ли решился задать вопрос:       — Нравится? — волк внутри нуждался в похвале. Ёнбока давно не хвалили омеги, а тут, как он считал, было за что. Этот дом он строил собственноручно. Пусть и при посильной помощи односельчан.       — Ожидал худшего, — ответил Хёнджин. — У тебя много книг, откуда?       — С города, работаю там. Овощи продаю, — ответил Ли, а после вдруг затараторил: — Не могу охотиться, но не переживай, я прокормлю нашу семью. Буду покупать мясо. Я хорошо зарабатываю!       — Не можешь охотиться?       — Не могу убивать.       Хёнджин задумался, но комментировать не стал. В принципе, он сразу понял, что альфа — слабак. Портить отношения с тем, с кем придётся жить жизнь, не хотелось.       — Я неплох в охоте.       — Это небезопасно, — твёрдо сказал Ли. — Но да, давай обсудим, как мы будем жить дальше. Я зарабатываю деньги, добываю еду и вещи, работаю по дому, а ты… Ну, какие-нибудь омежие дела, наверно, хорошо?       — Работаешь по дому?       — Ну, да? — Ли почесал затылок. — Если честно, я не знаю, как с тобой жить. Я давно один, и у меня всё схвачено, а теперь как?.. Это не значит, что я тебе не рад! Просто всё произошло очень…       — Быстро.       — Да. Мне нужно время перестроиться. Тебе, думаю, тоже. Понимаю, что ты меня не любишь. Мы даже не знакомы, но я не хочу иметь дома врага. Давай попытаемся дружить. Или хотя бы не делать жизни друг друга хуже?       — Мне хуже некуда, — выдохнул Хёнджин.       — Всегда есть куда, — не согласился Ли. — У меня одна кровать, я лягу на диване. Пожалуйста, порежь палец и испачкай простыни. Чтобы не вызывать подозрений.       — Жрец не оценит.       — Мне показалось, что у нас схожие мысли о нём.       — О чём ты? — спросил Хван, приподняв брови. Хотел убедиться в правильности соображений.       — Я люблю стаю, мне нравятся традиции и ещё лет пять назад нравились порядки. Но не новый жрец. Думаю, он не слышит луну.       За эти слова Ли буквально могли разорвать. Хван оценил доверие, но испугался, что это может быть проверкой, поэтому зашипел:       — Не говори такие вещи. Это невозможно. Его выбрали старейшины.       Он чувствовал, как лимон стал кислее. Альфа был разочарован. Но иначе Хван не мог. Он не безумец и хочет жить.       Хёнджин поступил так, как велел альфа.       Следующим утром их посетили старейшины.       Они проверили и вывесили на всеобщее обозрение доказательство скрепления брака.

˙·٠•●●♣●●•٠·˙

      Большую часть времени Ёнбок проводил в огороде и теплицах, заботясь о товаре. Раз в три дня они с соседом выезжали продавать. Сбывали не только собственный урожай, но и односельчан. За процент.       Машина оказалась общей. Ли и соседа Со — низкого альфы с широкой улыбкой и запахом арбузов — он и занял место за рулём, рядом Ёнбок, а Хван на заднем сидении тонет в ящиках с овощами, которые не поместились в багажник вишнёвой девятки.       Они заезжают в пару магазинов по пути, передают товар, и постепенно машина разгружается. Становится легче дышать.       — Я выйду на пограничной, — говорит Чанбин, подмигивая, — своди красавца в большой кинотеатр хотя бы.       И Ли ведёт. И даже оплачивает пару игр на автоматах, которые Хван в жизни не видел. И фильм они смотрят потрясающий, про парня-зомби, полюбившего человеческую девушку. И обсуждать его с Ёнбоком по пути домой оказывается весело. Хвану начинает казаться, что жрец не поднасрал. Что реально получил судьбу. Почти идеальный вариант.       Вернувшись домой, они садятся за стол. Хван пробует суп, приготовленный мужем. И овощи нарезаны ровно, чуть ли не по линеечке, и соли, как надо, да и наваристо к тому же.       — Вкуснотища. Спасибо.       Ёнбок улыбается, и уши его краснеют от смущения. Всё же Ли очень нравилось, когда его хвалили. Может, потому что рано лишился матери и не наслушался нежностей. Или просто по натуре такой. Чувствительный к словам, как к ласковым, так и грубым.       Ли в целом чувствовал через слова. Любишь — скажи. Не любишь — скажи. Больно — скажи. Хочешь проявить внимание — говори. Всё, что он чувствовал, он всегда мог описать словами, как бы сложны эти чувства ни были.       Хван в этом плане был другим. Слушал похвалу приготовленному рагу и продолжал ковыряться в тарелке с равнодушным лицом.       Да, вкусно, но что тут хвалить. Он омега, ему положено уметь готовить.       — Нашему ребёнку повезёт, — вдруг говорит Ли, — у него будет самый красивый папа и самая вкусная еда. Мы постараемся.       Обычно такие речи вывели бы Хёнджина из себя. О детях он пока и думать не хотел, но почему-то именно сейчас захотелось ластиться и урчать. Хван задумался. Сегодня семнадцатый день цикла. До течки далеко, чего так плющит?       Когда он встал из-за стола и поднял тарелку, чтобы отнести к крану, перед глазами поплыло. Хван опёрся о спинку стула, чтобы устоять. Тело бросило в жар.       Ли поднял на него вопросительный взгляд, но, заметив бледное лицо, подскочил и помог омеге дойти до постели. Принёс тазик на случай блевоты.       Хёнджин лежал минут двадцать, пока, помимо головокружения и жара по всему телу, в заду не начало мокреть и зудеть. Тихо всхлипнув, он уткнулся носом в подушку и заревел. Теперь понятно, чего так спешили женить.       — Джинни, чего… — оборотень замолк на полуслове. Нос защекотал томный молочный аромат, и на миг зрачки волка резко расширились, заполняя собой почти всю радужку глаз. Ли облизнулся, с желанием оглядывая дрожащего перед ним омегу. — У тебя течка. Мне уйти?       Хван посмотрел на него, как на идиота.       — Нам теперь всю жизнь вместе жить, и ты единственный альфа, который, блять, может у меня быть. Подумай головой и… Помоги мне, пожалуйста.       Альфа сделал шаг вперёд.       — Я помогу, — Ли начал поспешно стягивать с супруга уже влажную одежду. Благо тот способствовал, помогая и приподнимаясь, чтобы стянуть штаны. Ёнбок устроился меж длинных ног. Хёнджин зажмурил глаза.       Им обоим этого не избежать. Рано или поздно один из них бы сорвался. И даже хорошо, что первым не выдержал именно Хёнджин. Течка без гона лучше, чем гон без течки.       Длится процесс долго, пока до Ли не доходит, как выбить время на перерыв.       — Ты что сделал? — у Хёнджина от стонов сел голос. Он растерянно моргал, осознавая, что только что произошло. — Ты что, только что в меня…       — Да, прости.       Из-за спокойствия Ли Хёнджину перехотелось ругаться. Уж больно хотелось спать.       С того дня они начали делить одну постель.

˙·٠•●●♣●●•٠·˙

      Меняя постельное, Хван осознал, как много произошло за две недели, и осел на стул, согнувшись и прижимая руки к животу. Всё ещё было нездорово. Природа не любит, когда на неё давят и провоцируют.       Оборотень был крайне зол на родителей, потому что ел и пил только с их рук.       Хёнджин скомкал чистое постельное и закинул его в дальний угол комнаты. Оно даже, блять, не новое. А это часть его приданого. Бельмо на глазу. Ведь замуж выпнули, не особо готовясь, чисто закинув с собой всё ненужное. Даже застиранное постельное бельё.       Как оборванцу, как несносному нелюбимому мальчишке, доставляющему проблемы, оттого надоевшему, как маленькой выскочке с собственным единоважным мнением. Как Хван Хёнджину.       Хотелось плакать. Хёнджин и ревел. Навзрыд. Громко. Ужасно некрасиво. Размазывая слёзы по лицу, давая им стекать на рубашку. Рыдал, как никогда в жизни. Потому что оплакивал маленького себя.       А после достал постельное мужа и застелил постель.       — Я выкину некоторые вещи, — говорит Хван вечером за столом, царапая цветастую клеёнку, — у меня нет хороших воспоминаний, связанных с ними, они бесят меня и…       — Хорошо, — кивает Ли и приносит пробковую доску. Абсолютная бесполезность, такую можно сделать самому, но Ёнбок покупает и говорит, что хочет, чтобы в доме всё говорило только о том, что любит его семья.       — Я люблю рисовать.       — Куплю тебе краски в четверг.       И четверг не как у отца — после дождика в восьмой день недели — а реальный. Чанбин едет в город и покупает краски, а от себя ещё и набор кисточек.       И Хёнджин рисует лимоны. Потому что они ярко-жёлтые, как солнце и Ёнбок. И игровые автоматы. И персонажей из фильма. Коряво, почти неузнаваемо, но так, как может. И они вместе вешают их на доску.       Пришедший в гости Чанбин говорит, что не нужно следовать за другими и Хван хорош в этом каракульном стиле.       — Я чуть-чуть накоплю и куплю тебе фотоапарат, — говорит Ëнбок.       И у Хвана нет причин ему не доверять, но пока — рисует. И с каждым разом всё лучше и лучше.

˙·٠•●●♣●●•٠·˙

      Они выбираются вместе на рынок, и Хёнджин диву даётся, сколько просят за мясо односельчане, но Ёнбок покупает лучшее, говорит, что надо запастись к зиме. Она будет особенная, и Хёнджин фырчит, но рот не раскрывает.       — Почему ты не можешь охотиться? — спросил Хван.       — Я же говорил, не могу убивать, — отвечает Ли, ускоряясь, будто бы, идя рядом с мужем, от него же убежать пытается.       — Но ведь это все волки могут, — взмахивает руками в непонимании Хёнджин. И наступает на ногу резко остановившегося и развернувшегося мужа.       — Семью порвали на моих глазах, — говорит Ёнбок нетипично низким голосом. — Они метили в старейшины. Моя бы воля, я бы не обращался в волка. Никогда.       Хван прикусил губу, задумываясь на мгновение, а после схватил ладошки мужа трясущиеся и прижал к своей груди.       — Это ужасно, но ты это пережил. Мы теперь вдвоём. Ты больше не один.       Хвану нравилось, как Ли, не принявший в себе оборотня, и сам Хёнджин, не принятый оборотнями, ищут спасение в людях и человечности. Ему нравится быть в этом вместе.

˙·٠•●●♣●●•٠·˙

      Хёнджин уже четвертый час копался в огороде. Он и сам не понял, в какой момент трава начала казаться аппетитной. Солнышко припекло, не иначе. Он решительно вырвал травинку, принюхиваясь. Немного поколебавшись, всё же запихнул в рот и начал жевать. На вкус она оказалась кисловатой, с горчинкой. Хван сорвал ещё, затем ещё. Так и поймал его Ёнбок. С пучками травы, засунутой в рот.       — Что ты делаешь?       — Ем. Не видно, что ли? — от смущения возмутился Хёнджин.       — Траву? — скептически уточнил Ли.       — Вкусно, хочешь тоже? — он протянул недожёванную траву Ёнбоку и тот взял, надкусил, сморщился, выплюнул.       — У нас различаются вкусы, — сказал он, морщась, но, слыша грусть в запахе мужа, добавил: — Это нормально. Когда Сынмин, муж Бинни, носил первого, он камни облизывал, а когда четвёртого — чесал зубы о ветки.       — Я не беременный.       — У тебя слегка изменился запах, стало больше молока, и, — он обвел всё рукой, — ты ешь траву. Думаю, тут очевидно.       Тем же вечером Хёнджин приходит и ложится под бок к Ёнбоку. Прижимается, обнимает ногой и говорит:       — Не хочу ребёнка. Не потому, что от тебя не хочу. Если от кого-то в мире, то от тебя, но не сейчас. Я не готов. Не потому, что стану страшным или боюсь сложностей, подожди-подожди, помолчи, дай я договорю, мне и так сложно подбирать слова. Я не хочу ребёнка, потому что мне нравимся «мы». Я и ты. «Мы», и этого «мы» больше не будет. Мы не сможем вместе ездить в город, мы не сможем вместе рисовать, мы не сможем собирать нашу стену, Ёнбок, вот что меня пугает. Что нас вдвоём не останется. Будем только мы втроём.       — Будем мы вдвоём, и другое «мы» вместе с ним. У Сынмина четверо, он не заметит подкидыша.       — Заметит. И мы не сможем оставить его там навсегда.       — Ты ничего не чувствуешь? — спросил Ёнбок раздражённо.       — Ничего, — спокойно ответил Хван, — кроме страха, ничего.       — Может, почувствуешь позже…       Хёнджин качает головой в разные стороны.       — Не думаю, что смогу. Я боюсь, что будет поздно.       — Хорошо, — шумно выдыхает Ли, он дрожит, но прижимает супруга к себе, — хорошо, да. Ладно. Тебе рано. Хорошо. Но жрец не согласится.       Ёнбок раскачивает супруга из стороны в сторону, гладит по спине, похлопывает нежно.       — Обратимся к человеческому врачу, — говорит Ёнбок, — они часто так делают. Только обещай, что мы не будем убивать второго, пожалуйста, второго щеночка через пару лет мы воспитаем, хорошо?       Хван задумался, но после кивнул. Хорошо. Через пару лет — возможно.

˙·٠•●●♣●●•٠·˙

      Иногда Ёнбок уходил. Время от времени с ночёвкой. Сначала Хван не спрашивал, куда и зачем, не считал себя вправе, да и всё равно было, но наступил момент, когда Ли стал «его» и это начало беспокоить. От супруга не пахло ни алкоголем, ни омегами, а после вдруг подумалось Хенджину, а если женщина? Ли людей, как и сам Хван, не чурался и не брезговал, да только и эти мысли не прошли проверку на жизнеспособность.       Ёнбок никуда не уезжал. Он уходил. И не волчком погулять по лесам, а куда-то в никуда.       — Где ты был? — спрашивает Хван в один из зимних вечеров.       — У Чанбина, — спокойно отвечает Ёнбок, точа ножи.       — И что ты там делал ночь?       — Следил за детьми, пока они выбрались побыть вдвоём.       — А, — только и нашёлся, что сказать, Хёнджин. — Ты, типа, любишь детей?       — Наших бы любил, — шумно выдыхает Ёнбок, подходит и присаживается рядом, — но четверых, если честно, не хочу.       — Понятно.       — Бинни приглашает провести новый год у них. Думаю, свесят на нас детей, а потом родят в сентябре.       — Давай спасём их от пятого и не пойдём, — предлагает Хёнджин. Ли смеётся.       — Согласен.       На новый год Ёнбок дарит ему полароид, и Хван начинает снимать всё. Небо в хорошую погоду, речку, ради которой они проехали через весь человеческий город, а после купались нагишом в лунном свете, Ёнбока, коллекционный ликёр, подаренный Чанбином на годовщину. Доска постепенно заполняется, и, смотря на неё, и Хван, и Ли думают только об одном.       Что им, двум одиночествам, повезло обрести друг друга.       А что до власти, так существует она где-то далеко, и ладно. Возмущения возмущениями, а трогать говно они не собираются. Иное дело рождённый через десять лет Бан Чан, на радость папе Хвану решивший стать следующим жрецом стаи.       А если не получится, они уедут в мир людей. Потому что дом — это они, а не место.       И им хватило времени, чтобы стать «мы» и стать «вместе».