Почему младенцы пахнут кладбищем?

      Кенни никогда не нравилось быть ребенком, а какого это — быть взрослым, он так и не узнал.       Это даже здорово, потому что взрослые ужасно любят нудить, что юность — это та самая цветущая пора жизни, то самое мгновенье-моментик, только оглянешься и оно уже пролетает мимо, и они бы променяли все, чтобы хоть на денечек вернуться обратно.       Но это не правда. Вообще нихуя. Это вообще такой парадокс: подмена понятий, которой подвержены все, после того, как мозг с годами консервирует воспоминания, и происходит такая веселая штука — остается все только хорошее. Старые добрые времена, солнечные денечки. Печенюшки с молоком. Школа.       Это реально удивительно, ведь повсюду постоянно происходили разные гадости и всякая жесть, а когда ты ребенок — то совсем не можешь за себя постоять. Это, должно быть, какая-то часть естественного отбора, типа, мы вываливаемся из мамы, голые, мокрые, как слизняки, и уродливые, и совсем не можем ничего сделать.       Кенни знал как проходят роды, потому что мама рожала Карен прямо на их кухонном столе. Он очень зауважал женщин тогда. Потому что выглядело это как-то ненормально и неправильно, будто происходит не чудо появления на свет, а мутация, будто мама сейчас собиралась обрасти мышцами наружу и огромной пастью. Она так кричала. И плакала. Взрослые очень страшно плачут, ага?       Но ничего такого не случилось, зато появилась Карен — вся сморщенная, похожая больше на создание с дна Марианской впадины, чем на человека, и тетя Джо, их соседка — очень могущественная женщина, похожая на предводительницу викингов, — всунула ее Кевину в руки и рявкнула:       — Знакомьтесь с сестрой, — и Карен, как по команде, открыла свой маленький рот и принялась так орать, что хлипенькие окна аж взвыли.       Кенни подскочил к остолбеневшему Кевину, заглянул в ее красное, некрасивое лицо и успел тыкнуть ей пальцем в обе брови, и сказать:       — А она всегда будет такой уродиной? — а потом Кевин шикнул на него и прихлопнул по руке, и сказал, что Кенни вообще был похож на личинку шелкопряда.        В общем, суть в том, что, вот появляешься ты на свет, похожий на личинку шелкопряда или глубоководную хреновину, или вообще на шматок человеческого бедра, и совсем не можешь ничего поделать. Только орать и дергаться, как под электрошоком. А жизнь — страшная штуковина.       Она будет убивать детей, потому что это забавно.       И Кенни так много раз мог умереть в детстве, что совсем перестал бояться. Смерть прячется в маленьких незначительных хреновинах, поэтому становится почти безобидной.       Он мог бы расшибить макушку, когда хвастался мальчишкам, что может кататься без рук и задом наперед, и правда чуть не расшиб. Стукнулся так, что в ушах заверещало чем-то птичьим, а небо — чистое, ласковое небо, нежно светящееся маем, — начало вдруг отдаляться, пока не стало круглым и малюсеньким, будто он смотрел в обратную сторону бинокля.       Потом откуда-то возник Кайл, встряхнул его, как трехлапого таракашку, и потянул за подмышки. Еле-еле поставил на ноги, Кенни шатался, как марионетка в кукольном спектакле. Потом дыхание вдруг вернулось, и он закашлялся, а запоздалая боль, отравленный кипяток, принялась шпарить обнаженное месиво вместо мозгов. Так показалось.       Вокруг были встревоженные рожи ребят, а Картман сказал:       — Ты какой-то отсталый, Кенни. Твоя мама курила во время беременности или типа того?       А Стэн:       — У него реально кровь, ребят, смотрите!        Кенни сунул пальцы в волосы и вдруг провалился ими в похлюпывающую мякоть. Стало ужасно страшно, еще и голова вдруг разболелась, и он реально подумал, что сейчас умрет прям тут, прям младшеклассником, прям свалившись с велика, бесславно сдохнет и на его могилку поместят ту уродскую фотку со школьного альбома, где у него нету и половины зубов.       Не умер — его всей гурьбой притащили домой и бедному Кевину пришлось штопать его наживую, потому что на месте затылка там была конкретная такая мясорубка. Его руки аж колотило, но делать больше было нечего.       Он мог бы умереть, когда у отца были конкретные проблемы, что-то с деньгами, и к ним приходили стремные ребята, похожие на ниндзя. Когда они ковырялись у дверей, им всем было приказано выключать свет и молчать. Мама затыкала рот хныкающей Карен, пока она, на раз пятый, не привыкла просто беззвучно дрожать.       Как-то раз они подловили Кенни после школы, когда он вилял между домов, ища разные приколюхи из стекляшек и сигареты возле мусорок и под окнами. Их крутая тачка уперлась квадратным бампером в самый бордюр, и один из них, с дредами и узким, больным лицом сказал:       — Привет, пацан.       — Здрасьте, — ответил Кенни.       Больное лицо приоткрыл дверь, Кенни опустил взгляд в расщелину и на него оттуда уставилось блестящее дуло хорошенькой такой новой пушки. Круглое, черное, ему даже показалось, будто оттуда на него моргал глаз. Потом другой чел, с заднего сидения, чикнул, чтобы тонированное окошко отъехало, что он видел Кенни, а Кенни его — нет, и усмехнулся:       — Расскажешь бате. В следующий раз засунем тебе его в рот, — дверь захлопнулась, окно тоже, и тачка забухтела двигателем, вильнула за поворот и исчезла.        Кенни был немного шизоидным ребенком и немного глупым, поэтому не очень-то и понял, что сейчас его мозги могли взять и размазать по асфальту, и просто ушел домой. И рассказал папе, конечно, потому что пистолет во рту это вообще жесть, похоже на хрень из фильма. Папа с мамой потом долго ругались.       Да, он мог умереть когда угодно и таки умер.       В этом не было ничего особо драматичного, потому что, ну, столько детей умирает по всему миру. Статистика! Полицейский беспредел, домашнее насилие, рабство, голод, войны — ебаный пиздец творился, так что сопливить было нечего.       Похороны — ужасно унылое мероприятие. При жизни Кенни был там однажды, и это было просто… ну, уныло. Повсюду, в каждой комнате, стоял этот сладкий запах уже подгнивающего спертого воздуха — так пахла смерть, и это было не так уж и страшно. Больше неловко и тоскливо, так медлительно, как ползущие по небу свирепые тучи: они все скалятся и все нависают, но пока они там, далеко, на огромной недостижимой вышине, она делает их безвредными и глупыми, как тигр в клетке.        Как часы, равномерно тиктакающие в гостиной. Тик-так, тик-так, а на двадцатый десяток ты осознаешь, что они сбились с таканья семь лет назад, и ты на парочку сотен тысяч тиков запаздываешь от остального мира.       Смерть страшной делает скорбь. Вот она — та еще мстительная пизда, это правда.       Умершей тогда была папина кузина. Ее звали Марфа или Мария, или еще каким-то мурлычущим нежным именем. Она была совсем молодой и очень несчастной, ведь ее нашли в ванной, мертвую и сырую, все ее волосы были в засохшей рвоте.       Все были такими грустными и такими сентиментальными, и постоянно слюняво чмокали его в щеки или гладили макушку, а ее мама и сестра-близняшка, переплетясь друг с дружкой, всхлипывали в гостиной. Но Кенни слышал, как дядя, который очень злился, когда его звали дядей, а не по имени, потому что уже начинал лысеть и молодился изо всех сил, сказал папе в гостиной:       — Про мертвых либо хорошо, либо никак, конечно, но между нами, Стью, эта неблагодарная шлюха все это заслужила. Ничего из себя не представляла и думала, будто станет, если передознется морфином и сдохнет.       Он затянулся, его взгляд задумчиво вильнул по комнате и наткнулся на маячившего в дверях Кенни. Дядя подмигнул ему, а дым заклубился вокруг, сворачиваясь в причудливые изгибы.       Марфа или Мария, или неблагодарная шлюха, выглядела фарфоровой в гробу и совсем не мертвой. Такой хрупкой, как Белоснежка. Ее волосы были длинными и ломкими, а лицо совсем белым в окружении темного, влажного дерева. Казалось, будто кости выступали через прозрачную кожу на ее скулах.       Кенни разглядел все это, когда папа подтолкнул его поближе, наверное, хотел, чтобы он всплакнул или поцеловал ее в лоб, или прошептал молитву, или что-то такое. А он просто застыл над ней, над ее фарфоровым телом, и когда взглянул в ее лицо, то ему показалось, что это лицо Ее — тихой устрашающей темноты, внутренностей Смерти.        А потом зачем-то сунул пальцы ей под веки, чтобы заглянуть в глаза. Казалось, что они будут бесконечными, как Галактика.        Он не успел рассмотреть слишком много, потому что одна из ее припадочных тетушек взвизгнула, а папа прыгнул к нему, как супергерой, и оттащил за шиворот обратно. Пригвоздил профилактическим подзатыльником всю невесомую магию этого момента.       — Что это за ребенок, — пробормотал он, а Кенни уткнулся лицом ему под локоть и простоял так всю оставшуюся процессию.       — Он был моим солнечным мальчиком, — говорил папа, когда в гробу лежал Кенни. Такое гордое лицо скукурузил, что аж смешно. Если бы Кенни мог, то захихикал бы.       Но он не мог, потому что умер. Он вообще этого не слышал и не знал. На него напялили убогий костюм, из которого он давным-давно вырос, но торчащие лодыжки скрывала съехавшая крышка гроба, а он не мог даже покапризничать из-за этого.       Потому что умер, ну.        Смерть не романтичная, конечно, но и не такая жуткая жуть, как про нее говорят. Она просто приходит и погружает их в сладкую бесконечную темноту — густое-густое желеобразное месиво, заливающееся в уши и ноздри, а дышать больше и не надо.       Поэтому не страшно. Нет паники, потому что мертвые не паникуют.       Мертвые — мертвы.       Мама надела на его похороны свое лучшее платье и выглядела очень эффектно, хоть оно и горбатилось немного на ее лопатках. Карен тихо плакала. Кевин молчал. Его друзья не пришли, потому что в школе всегда запара под конец года. Ничего страшного, ему похуй. Он умер.       А однажды он убил крысеныша, потому что зассал перед крутыми ребятами из средней школы. Ему было совсем мало лет, типа, пять или шесть, и мама оставила его выгуливать себя самого на площадке со всякими геттовскими обезьянками, а сама ушла — по делам, сказала, но Кенни знал, что она шоплифтит им ужин и новые кепки.        Он игрался там, делал свои детские штуки, а крутые ребята появились, и у одного из них был шрам через бровь, такой бандитский, здоровский, — но он, стопудов, получил его, свалившись с лестницы, или напоровшись на забор. С ним заговорил другой, его волосы торчали, будто их редко мыли, но зато часто взъерошивали рукой:       — Где твоя мама?        Кенни никто не воспитывал, поэтому он не знал, что незнакомцы это, вообще-то, злейшее зло, поэтому махнул рукой неопределенно вправо и сказал:       — Там.       Его притащили в какое-то тайное местечко, будто оно создавалось для колдовства, но тут дети пили теплую пепси с водкой и убивали животных. Крыс и кошек, иногда цапали даже собак. Очень часто — детство. Там, чел со шрамом вручил ему перо и сказал:       — Слабо? — а третий, с ангельскими глазами и всего четырьмя пальцами на одной руке, сунул ему под нос крысеныша.       И Кенни замер, с пером в руке и крысенышем под носом, потому что прекрасно понимал, что это такое происходит, — что это детское насилие в свое первородном обличии, что его тут не отпустят.       Крысеныш блестел на него своими выпуклыми глазенками, и он чем-то был похож на рыб, которых папа притаскивал иногда с рыбалки и разделывал на кухне. Он очень плохо их умел разделывать и глаза и жабры иногда попадались в тарелке.       В общем, он смотрел и Кенни смотрел, а потом вздохнул взахлеб, так, что мальчики засмеялись, перехватил перо поудобнее и надавил в этот рыбий глаз, внутрь, так, чтобы прошло сразу через его крохотный череп и крохотный мозг. Крысеныш дернулся один раз и перестал. Забрызгал все вокруг своей кровью.       От крови хотелось чихать. Она пахла, как пахнут подгнивающие зубы или только-только собирающаяся под языком простуда. Приторно, немного похоже на сахарный чай. Смерть вообще была очень сладкой.       Мальчики засмеялись сильнее, тот, что с ангельскими глазами, хлопнул его по спине, будто по-дружески, а немытый несильно толкнул его в плечо раскрытой ладонью, типа, давай нож обратно. И запихнул его ему в глотку потом. То есть: случилось то, что и должно было случиться — детское насилие.       Лезвие было холодное, но ему почему-то жарко. Крысиная кровь стекала вниз по горлу, когда он сглатывал, а потом немытый надавил и следом — потекла уже его. Лезвие было таким острым, свеженаточенным, оно так сладко шлифануло по нежной коже изнанки, аж мозг немного зазвенел. Как стрекоза в банке.       Это был такой жизненный урок, короче: выеживайся сколько угодно, но жизнь — это всегда русская рулетка, и всегда с подтасованными вероятностями. Никакой гарантии ни на что, вертись, как хочешь.       Не сдохни, мелкий мудак.       Ну и дети ублюдки, это тоже был урок. Нельзя разговаривать с незнакомцами — и это правда. Это очевидно, конечно. Просто Кенни был глупым, поэтому и умер.       Мальчишки ушли, пока Кенни беспомощно держался за горло, пытаясь придумать, как бы ухватиться на рану, чтобы не захлебнуться нахуй кровью.       Мама заругала его за то, что он не дождался ее на месте, но не стала ничего узнавать и допытывать, — вообще ничего не спросила, потому что сама боялась того, что может услышать. А Картман потом говорил, что он теперь хрипит, как прокуренная шалава.       Кенни мог бы умереть столько раз, что не запомнил из-за чего таки умер. Возможно, его доконало одно сонное утро, похрустывающее морозом, возможно, он неловко упал в гололед. Возможно, его вмазала в перекресток верещащая скорая, возможно, он медленно умирал от опухоли. Возможно, он вспорол вены ножницами, а, возможно, жизнь просто набезобразничала с ним достаточно, чтобы отпустить.       Он не запомнил и никогда не сможет больше вспомнить — он же умер.       Он же, нахуй, умер, чуваки! Он мог умереть в любой момент своей жизни — и умер! Вы, типа, пиздец странные — почему вы вообще удивлены?       Кенни не боялся, когда ему в момент стало трудно дышать, потому что он с ребятами практиковал собачий кайф еще в четвертом классе, а это было прикольно.