Божок

Гейл много знает о божественной любви. Больше, чем любой в Фаэруне, на всём Ториле — всё же сама Мистра когда-то обратила к нему свой взор. Взяла его за руку, и тайны Плетения вдруг раскрылись перед простым смертным. Он почти стал богом. Он бы стал богом! Несправедливость. Одна огромная несправедливость.        Его обитель — самое уединённое место Глубоководья, самое родное — встречает их тишиной. Только холодное море бьётся о вечные скалы где-то внизу, тревожные чайки кружат в небе, разевая крикливые пасти. Он входит в свой дом, как жрец входит в храм своего бога, и вдруг понимает, что очень скучал. За много месяцев здесь не изменилось ничего. Осознание наваливается на плечи приятной тяжестью. Он дома. Пусть ненадолго. Возможно последний раз, но всё-таки он почти счастлив. Бесконечные винтовые лестницы уходят в темноту, уютный полумрак гостиной рассеивается тонкой полоской света, бьющей в окно. Ленивая пыль кружится в воздухе. Он проходит к полкам, заваленным книгами, любовно проводит по корешкам с поблёкшими названиями. Когда-то давно — словно много жизней назад — он прочёл всё это и даже больше, он читал постоянно — залпом. А потом всё изменилось. Страницы, пахнущие сыростью, перестали быть источником мудрости — он сам стал мудрее стольких писателей, стольких волшебников, на которых пытался равняться в юности. Может, это его и сгубило? — Так себе всё и представлял. Пылища и темнота. Я проветрю? За спиной раздаётся мягкий мелодичный голос. Его обладатель не ждёт ответа, как и всегда. Лишь шагает вперёд, деловито засучив рукава роскошной рубашки. Гейл хмуро наблюдает, как раздвигаются тяжёлые шторы, и свет непостоянного солнца — оно здесь то и дело скрывается за рваными тучами — заливает помещение. Становится непривычно, как если бы он вдруг перенёсся в незнакомое место, но это всё ещё его дом и его гостиная — с его камином, его картинами на стенах и пыльной растительностью, которую тут и там для уюта расставила его мать. Здесь никто не имеет права распоряжаться, и уж тем более… — Астарион! — хочется закатить глаза. — Так-то лучше! Но всё равно… Боги, ты вообще делал уборку хотя бы раз? Астарион подставляет лицо свету — он делает это при каждом удобном случае — и замирает, прямой и изящный, как статуя древнего бога в развалинах. Таких полно по всему Фаэруну — у каждого свой. Ильматер страдающим и терпеливым, Мистра — ищущим и талантливым, Селунэ — странствующим и мечтательным. Гейл хмурится, скрещивая руки на груди. Ему вдруг лезет в голову, что из всех богов Астарион бы сошёл разве что за Цирика, и смешок против воли срывается с губ. Может, всё ещё впереди? Когда-то Цирик тоже был смертным. Гейл это узнал от самой Мистры. Астарион же не был смертным уже давно, а после обряда вознесения, который завершил, невзирая на настойчивые намёки спутников, и вовсе приблизился к статусу божества. Больше, чем кто-либо — во всяком случае больше Гейла. Он уже много дней чувствовал себя хронически уставшим. Это казалось странным и диким, но только нетерийская сфера в груди напоминала ему, что он всё ещё жив. Почему он жив. — Мы здесь ненадолго, и прошу… не трогай ничего руками. Гейл трёт переносицу до красноты. Астарион смотрит на него, словно только сейчас замечая присутствие. Свет выбеливает его кожу почти до прозрачности, выбеливает длинные загнутые ресницы, и даже глаза кажутся не багровыми, а нежно-розовыми, отливающими янтарным. Чем не глаза бога? Божка. Хитрого, ушлого интригана. Ему подходит. — Я просто пытаюсь сделать мир вокруг лучше, — Астарион цокает языком. Он ступает обратно в полумрак, вертит в руках какой-то неудавшийся амулет, забытый на полке, и видение рассеивается. — По крайней мере, приятнее глазу. Гейл ничего не отвечает. Он давно привык пропускать мимо ушей всё ненужное, этот поток словоблудия мог бы свести с ума кого угодно, но не его. Наверное, поэтому Тав отправил с ним именно Астариона. Хотя бы пару дней отряд мог передохнуть. Насладиться тишиной и спокойствием, настроиться на последний бой. Гейл бы тоже не отказался. — Жди здесь. Я возьму всё необходимое и отправимся в путь. — Не лучшая идея. Ты устал. Астарион качает головой. Смотрит внимательно, насмешливо, и Гейл понимает — он прав. Магия струится в его венах, покалывает на кончиках пальцев, но тело смертного — это тело смертного. И вся эта унылая биология, ноющая боль в коленях, тошнота, усталость — проклятая усталость! — наваливающаяся внезапно и неотвратимо. Он мог бы проглотить флакон целебого зелья, как делал пару раз по дороге сюда, но одна мысль о привычной горечи вызывает слюноотделение и тошноту. Он устал. Вознесённому вампиру не понять, но это очень логичное замечание. — Мы можем остаться на ночь, — предлагает Астарион. — Поспишь в постели. Кто от такого откажется? Я бы точно не отказался. Гейл согласно кивает. — У меня нет комнаты для гостей, — говорит. — Мне она не нужна, — Астарион раздражённо ведёт плечом. Это напускное раздражение, и за ним скрывается ледяное, абсолютное равнодушие — Гейл почему-то уверен. — Я не планирую спать ещё с десяток лет. Но могу скоротать время здесь. — Без глупостей, — просит Гейл еле слышно. Это всё, на что хватает сил. Он по привычке накладывает чары звуконепроницаемости и забывается глубоким, здоровым сном, едва голова касается подушки. В мягкой теплоте, под тяжёлым одеялом, в абсолютной — теперь уже точно — тишине. Ему снятся незнакомые и далёкие земли — бескрайние поля с журчащими реками, шелест листвы на исполинских деревьях, снится солнце — такое слепящее, вездесущее. Оно больно бьёт в глаза, и от него не скрыться, не… — Как в склепе, что за нездоровые замашки, — бормочет знакомый голос. Гейл приоткрывает глаза и отворачивается, утыкаясь в подушку. Астарион раздвигает шторы. Гейлу хочется закричать. Раздражение закипает внутри и тут же сходит на нет, как по волшебству. Он вдруг чувствует себя ребёнком. Словно мать пришла разбудить его, отчитать за то, что он всю ночь просидел за книгами. Вот только даже она давно не позволяет себе такого. Предупреждает о посещении заранее, вежливо стучит в дверь и аккуратно проходит внутрь. Говорит в основном лишь по делу и смотрит на него со смесью любви и странной нечитаемой грусти. Вот что значит хорошее воспитание! — Уже почти полдень, — Астарион качает головой. Он смотрит с насмешкой, и под этим взглядом Гейл чувствует себя беззащитным. Мерзкое чувство. Хочется натянуть одеяло до подбородка. Хочется выпроводить его отсюда, взять за шкирку и беспардонно выставить за дверь, и захлопнуть её с грохотом прямо перед наглой, самодовольной мордой. Астарион садится на край кровати. Вытолкать вознесённого вампира за дверь. Это было бы очень самоуверенно. — Врываться в чужую спальню это так… по-вампирски, — фыркает Гейл. Астарион скромно улыбается, жмёт плечами. Гейл только сейчас замечает, что на нём совсем другая одежда. Домашняя. Широкая рубаха сползает с угловатого плеча. Его, Гейла, рубаха. — Ах, это, — Астарион правильно трактует удивлённый взгляд. — Твоя мама дала. — Мама?! Он подрывается, рывком садясь на кровати. Астарион гипнотизирует его взглядом, очерчивает грудь со шрамами и живот. Плевать. Пусть смотрит сколько влезет. Это даже не раздражает. Его мать осталась наедине с вампиром, пока он пускал слюни в подушку! — Когда она пришла? — глухо спрашивает Гейл, натягивая одежду. — Рано утром, — хмыкает Астарион. — Да расслабься ты! Я ничего ей не сделал, если тебя это волнует. Неуместная обида искажает правильные черты. — Надо было сразу разбудить… — Ты так сладко спал! — Астарион гнусно хихикает. — Мы не стали мешать. Твоя мама приготовила вишнёвый пирог, кстати. Судя по запаху — отменный. Жаловалась на тебя… Он продолжает бормотать что-то, пока Гейл несётся по лестнице. Пока на ходу приглаживает волосы, застёгивает ремень брюк. Ему кажется, что проходит вечность, пока он наконец оказывается внизу. Аромат выпечки действительно витает в воздухе. Такой странный, почти неуместный. Как и Астарион в его растянутой одежде, лениво присевший за стол. Как и мама. — Выспался? — ласково спрашивает она. Спокойная и… живая. Слава богам! Он приобнимает её за плечи, прижимает к себе чуть сильнее, чем обычно — так хочется убедиться, что она настоящая. Не сон, не иллюзия, не часть безумия, из которого теперь состоит его жизнь. Её волосы пахнут какими-то травами. Как раньше. Она вся — как раньше, совсем как в его детстве, только тонкие морщинки потянулись от глаз, печать светлой грусти легла на лицо. — Мы с твоим другом не стали тебя будить, приготовили кое-что… Мы с твоим другом. Ему почему-то перехватывает дыхание. — Астарион мне помог, — смеётся она, отрезая кусок горячего пирога. Гейл не голоден — он вообще не был голоден с тех пор, как иллитидская личинка оказалась в его голове, а мир наполнился хаосом и невнятной, вездесущей опасностью. Но всё же благодарно кивает. Тонкий аромат щекочет нос. Мама садится рядом, несмело гладит его по спине. Словно боится, что он исчезнет. Или раздражённо смахнёт её руку, как делал тысячу раз до этого. Он ощущает лёгкий укол стыда. Ужасный сын. — …и вообще он, можно сказать, часто спасал мне жизнь, — Гейл слышит голос Астариона как будто издалека. Его так легко игнорировать, если привыкнуть. — А я — ему, так что ваш сын в надёжных руках, можете не волноваться! — Я рада, что ты присматриваешь за ним, Астарион, — искренне говорит мама. Когда она уходит, почему-то становится легче дышать. Гейл ненавидит себя за это открытие. Но когда она далеко, занята своей привычной суетой, своими травами и пирогами, он хотя бы точно знает — она в безопасности. Подальше от него с этими бесконечными магическими экспериментами, разгневанными богинями и самовлюблёнными вампирами. Так лучше и правильнее, но чувство вины — паршивое, тошнотворное — всё равно застывает в груди тяжёлым комком, от которого он вряд ли сможет избавиться. — Вы совсем не похожи, — задумчиво тянет Астарион. Он всегда такой. Словно безошибочно чувствует момент, когда лучше молчать. И тут же открывает рот. — Я в отца, — спокойно отвечает Гейл. Почему-то глотает своё раздражение, и Астарион воспринимает это как знак. Как разрешение. Он кладёт руки ему на плечи. Гейл замирает. Хочется потереть переносицу, хочется встать, уйти. Сердце пропускает удар. Он вдыхает глубже и точно знает — Астарион чувствует это. Его смятение, его глухую, хроническую злость. Поэтому он не отходит. Поэтому его холодные руки очерчивают плечи и спину, скользят по его груди, животу и ниже… — Не надо, — просит Гейл. Сейчас действительно не время. Когда-то он уже позволил ему оказаться слишком, непозволительно близко. Он был пьян, он страдал, а Астарион считал это. Оказался рядом в нужный момент. Они помогли друг другу, только и всего. Как соратники, как друзья. Один раз, второй, третий. Они никогда не говорили об этом. Гейл и не знал, что сказать. В его пустом, уставшем сердце больше не было места любви — Мистра спалила его душу дотла. У Астариона не было сердца. Очень удобно. Никаких вопросов и терзаний. Никаких проблем — только странная, нелепая недосказанность, которую тоже очень легко игнорировать. Его губы касаются шеи. Ненастойчиво осыпают кожу легкими прохладными поцелуями. Гейл прикрывает глаза. Наверное, это трудно. Когда так близко шумит кровь, когда полнокровная вена вздувается в сантиметре и всё, что нужно — выпустить клыки, насытиться после стольких лет голода. Гейлу никогда не понять. — Пожалуйста, не сейчас, — повторяет Гейл. Он не встаёт, не разрывает тактильный контакт. Прохлада чужих рук успокаивает. Отвлекает. Подсознание шепчет: сейчас, именно сейчас. Ты же поэтому не встаёшь? Поэтому. Всё внутри сжимается от его близости, как сжималось уже много, непозволительно много раз. Он пахнет неправильно приятно: чем-то тонким и неуловимым. Храмовыми благовониями, вдруг понимает Гейл. От этого хочется нервно рассмеяться. Божок. Он уже готов перехватить его руку и притянуть к себе, но в следующий момент Астарион отходит. Лениво падает за стол, вмиг становится равнодушным и скучающим, даже обиженным. Подпирает подбородок рукой. Говорит: — Я приду, когда будешь готов. — Я готов, — это почти признание. Астарион прикусывает губу. В его глазах пляшут черти — самые гадкие твари прямиком из Аверно. Он усмехается и мотает головой, его светлые кудри подпрыгивают в такт. Гейлу кажется, что храмовый запах пропитал всё вокруг. Всё внутри, и теперь от него не избавиться, не вытравить никакими пирогами, никакими пыльными книгами. — Я передумал, — говорит Астарион, поднимаясь из-за стола. — Впредь советую быть расторопнее. Он серьёзен, но в его лице читается странное, насмешливое веселье. Гейл хлопает глазами. Он ничего не знает о божественной любви.