До боли любимая лаванда

      В комнате затаившейся в полумраке, где не видно ничего дальше огромной кровати, царит дурманящий запах воссоединения двух тел. Для Юнги Хосок пахнет лавандой, недавно полюбившейся Мину, — это заставляет кровь застыть в сосудах. Ему до трясучки нравится аромат партнера, стоит Чону появиться в радиусе трёх метров. И при любой встрече дышать хочется чаще и глубже, чтобы аж голова начала кружиться от переизбытка кислорода. Юнги пытается пропитать свои легкие тем, что заставляет жить каждый новый день без мысли об прекращении собственной жизни. Опьяняющие благовония растения дарят новый смысл жизни, при отсутствии которого нет ни единой причины просыпаться по мерзким утрам. Точнее, они были таковыми до появления этого прекрасного альфы, врезающегося в эту секунду в грубого омегу. И только рядом с Чоном Юнги становится мягким и ласковым до пылающих слёз на нежных щеках. Он хватается за крепкие плечи Хосока, страшась оставить красные полумесяцы от маленьких ногтей, накрашенных нежно фиолетовым цветом. Цветом той самой лаванды, которая в моменте витает вокруг него. Запах успокаивает бушующий организм, и только нависшее тело вновь распыляет, заводит, возбуждает. И от переизбытка эмоций Юнги не знает куда себя деть, поэтому запускает правую руку в волосы Хосока, левой продолжая держаться за плечи, выгибаясь дугой почти до хруста позвонков, чтобы быть кожа к коже, грудь к груди, воссоединяя два бешено стучащих от удовольствия сердца. И Мин отчаянно тянется к пухлым губам альфы, в надежде урвать такой нужный и долгожданный поцелуй, но Чон как всегда не позволяет. И каждый раз от отказа сердце омеги больно щемит где-то глубоко внутри, куда добраться смог лишь один человек. — Хоба, пожалуйста, — собственная мольба выходит такой жалостливой и тошнотворной, до слёз. Вот только ему нужно это чёртово воссоединение губ. — Юнги, я сколько раз говорил, что нельзя. Хватит уже вымаливать, — голос звучит твердо, раздражающе и почти ненавистно — не впервой им приходится говорить об этом. Взамен Чон расцеловывает нежную, бархатную, как кожа младенца, шею, на которой быстро бьётся манящая артерия. И лишь здравый смысл, который всё ещё находится в голове, заставляет альфу держать свои зубы при себе — он не имеет никакого права оставлять свою метку. Хосок и Юнги лишь секс-партнеры, не обязанные друг другу ничем кроме регулярного перепихона несколько раз на неделю. Мин это прекрасно знает, но живёт с глупой надеждой на счастливый конец: большая кровать, где они занимаются самой что ни есть любовью, а не трахаются как бешеные животные. И вновь это осознание бьёт похлеще удара из бокса, куда омега ходит уже несколько лет. Неужели Хосок ничего к нему не чувствует? Юнги заранее знает ответ, и он ощущается как новый глубокий порез. Точно такой же, что красуется на бледной руке Мина. След, сделанный накануне, в вечер полный одиночества, пока в квартире царила убивающая тишина, сквозь которую пробивались громкие всхлипы омеги. Они рвали глотку, рвали внутренности без шанса на прощение. Заслужил ли он такое? Определенно нет, но почему-то Юнги вновь оказался там, где слышит хриплые стоны Чона. Без них живётся в стократ хуже, нежели когда эти грубые, но вместе с этим сладкие звуки доносятся прямо у уха, проникая в самое сердце, нанося очередной порез. Юнги кажется, что ещё чуть-чуть, и от органа не останется даже миллиметра живого места, но он готов так умереть: по-другому уже не получится. Хосок входит ещё глубже, полностью впечатывая тело Мина в жесткий матрас. Своим рыком он разбавляет несусветную вакханалию из звуков слияния тел, заполнившую каждый уголок комнаты. Смазка из омеги течёт в обильном размере, намереваясь запачкать абсолютно всё, что находится возле него. Собственный запах, смешанный с лавандой, сносит крышу, до поджатых кончиков пальцев на ногах и руках. Для Хосока Юнги пахнет просто кокосом и больше ничего. Юнги для него больше ничего не значит. И каждая их встреча заканчивается тем, что Хосок уходит, оставляя голого омегу лежать на холодной кровати и задыхаться от слёз. Но несмотря на это, парнишка всё так же продолжает любит того, к кому и подходить не стоило бы ни под каким предлогом. Если бы Юнги только знал, что в конечном итоге будет захлебываться своей же истерикой, глуша нечеловеческие крики в давно пропахшей лавандой подушке — ни за что не согласился на эту авантюру, даже под дулом пистолета. Как не странно, но они встретились в самом обычном гей-клубе, который кишит людьми в любое время суток. Яркие неоновые подсветки больно ударяли по глазам, заставляя охмелевшего омегу прикрывать веки после очередного выпитого шота. Танцевать совсем не хотелось, но какой-то парень потянул его на небольшой танцпол, проталкиваясь в самую глубь, где пьяные тела уже вовсю развлекались. У Мина практически не было сил на лишние телодвижения из-за алкоголя и тяжелого рабочего дня, поэтому он намеревался сразу же уйти, как только незнакомец опустит его руку. Вот только судьба-злодейка решила совсем иначе. Почувствовав долгожданное освобождение из цепкой хватки, Юнги развернулся на пятках и хотел было сделать шаг в надежде на незапланированный побег, но путь преградил мужчина, в которого омега больно ударился лбом, не заметив того. Подняв свой взгляд на нарушителя покоя, он был готов тут же пасть к его ногам. И именно это произошло спустя несколько часов после знакомства, где-то далеко от того злополучного бара на самой окраине города. Так и начались страдания Юнги. После очередной долгой истерики, выжравшей практически всю душу, Мин наконец-таки понимает одну важную вещь — как бы сильно он не любил Хосока, пора уже заканчивать убивать себя своими же чувствами. Именно поэтому просит в этот раз встретиться в каком-нибудь отеле, а не в квартире Юнги, как это чаще всего происходит и альфа не придал этому никакого значения, впрочем как и всегда. И уже лёжа абсолютно голый под альфой, омега понимает, что сделал правильное решение — не впустил в своё убежище на прощание. О последнем Чон ещё ничего не подозревает. Он просто не смог бы легко отпустить альфу, пока феромоны витали по всей комнате, давно пропахнувшей лавандой, следом зависающей на каждой вещи. Она теперь снится по ночам, удушливо забираясь в самые легкие. Как только Хосок грубо входит в него очередной раз за жаркий вечер, Юнги не может сдержать всех эмоций, выпуская всё в виде горьких слёз и мелких сплыхов, что глотку режут похлеще самой острой катаны, которой однажды ему удалось случайно порезаться. — Неужто тебе больно? — Чон скептически смотрит, выжидая истинной правды от внезапной новой эмоции. Мин никогда не плакал перед старшим. — Нет, хён, всё хорошо, продолжай, — полный лжец. Внутри всё разрывается на мелкие ошмётки, но не от физического контакта. Это нечто никому ненужное куда похуже. — Позволь поцеловать тебя, — голос совсем слегка дрожит, в пустых попытках не показать себя ещё более жалостливым, каким он уже является в глазах перед ним. — Пожалуйста, — добавляет еле слышно у самого уха. — Не неси чушь, Юнги. Я сколько раз уже говорил. Может, прекратишь? — изо рта слова вылетают раздражёнными — выдавал тон и сгустившийся запах лаванды. — Всего разок, — нет, он и вправду хочет добиться этого напоследок, поэтому даже не думает отступать так легко. — Юнги… — Хосок, всего один раз и я отстану. Обещаю, — и смотрит в самые глаза, когда в собственных закрались слезы, а во взгляде читалось отчаяние и отвращение к себе. И вмиг их губы встретились: после стольких попыток убежать от прикосновений и, наоборот, переплестись во что-то одно целое. Подбородок Юнги мелко дрожит, от чего поцелуй получается тревожный. От страха не получить всё сполна, как он и мечтал, с первой их встречи. Поэтому, не теряя такого драгоценного времени, когда Мину дали всего один шанс, омега быстро берёт себя в руки, запуская их в нежные волосы Хосока. Поцелуй превратился во что-то горячее, ненасытное и животное, где каждый пытается взять верх над другим. Верхняя губа быстро соскакивает на нижнюю, иногда прикусывая от злобы. Вот только последняя была обращена не на Хосока, а на Юнги. Он не должен был влюбляться, и они это обсудили сразу же, как только переступили порог отеля в день знакомства. Но Мин не смог совладать с собой. Каждый день твердил отражению в зеркале, что ничего страшного не произойдёт, и все эти никчёмные чувства — просто выдумка его больного мозга и не менее больного организма, наконец увидевшего постоянного альфу. Вот только всё это — не избитые фантазии, а самая настоящая отвергнутая правда. Языки сплетаются, танцуют никому не известный танец, но Юнги и Хосоку теперь абсолютно плевать. Они полностью и безотказно отдались друг другу в полной мере без каких-либо запретов и ограничений. Как Мин и мечтал, грезил об этом каждую ночь, задыхаясь от собственных слёз. Спустя ещё какую-то жалкую минуту омега кончает, а за ним вслед и Хосок, хрипло простонав в самое ухо. — Я уйду первым, — говорит у двери, одевшись наспех, от чего футболка немного съехала с плеча. — Как хочешь, — альфа переворачивается на спину, намереваясь хорошо выспаться после приятного секса. — Нет, Хосок, ты не понял. Я, — специально делает на этом акцент, — ухожу. — и смотрит в глаза, надеясь поймать чужой взгляд и понять, действительно ли стоит покидать это место навсегда, или всё же после поцелуя что-то изменилось. Но когда он видит полное безразличие, понимает, что изначально сделал правильный выбор впервые за столько месяцев. — Навсегда, — добавляет перед тем, как закрыть дверь спальни. Юнги всей душой надеется, что в этом месте он навеки оставит свои чувства к тому, к кому не стоило абсолютно ничего испытывать. Он шагает поначалу уверенно, но чем ближе ноги подступали к дому, тем меньше сил в них оставалось. И зайдя в собственную квартиру, где ощущается едва ли уловимая нотка этой проклятой лаванды, — валится на пол в новом приступе истерики. Он хочет забыть об этом запахе на всю оставшуюся жизнь, чтобы та не преследовала его по ночам. Это последний раз, когда он плачет из-за невзаимной любви.