ARREPTICIUS

Первое, что Его Высокопреосвященство Чжунли, кардинал восточной Церкви Наместника Моракса услышал, войдя в монастырь, был вопль. Кто-то истошно кричал. Женский голос отражался от стен и сводов древнего монастыря западного Наместника Барбатоса. Через секунду вопль смолк и святая обитель вновь погрузилась в благоговейную тишину. — Что происходит, сестра? — у входа его встретила немолодая монахиня, прижимающая к груди книгу наставлений Наместника Барбатоса. — Его Высокопреосвященство Венти проводит экзорцизм, — отвечает монахиня, не поднимая головы. — Вас нужно проводить? — Посланник Святой Селестии Ирминсуль отправил меня оценить учение при храмах, церквях и монастырях Наместников, — с кроткой улыбкой праведника отвечает он, складывая руки замком за спиной. — Так что проводите меня до учебного класса. — Конечно, — кивает покорно и поворачивается, начиная медленно шагать вглубь коридора. — Следуйте за мной. Храмы Наместника Барбатоса отличались особой атмосферой: высокие, стремящиеся в самое небо; резные и обвитые статуями, словно бы поросшие каменными цветами; разукрашенные витражами и картинами из Святых книг самой Селестии и Наместника Барбатоса. Здесь царила особая атмосфера таинства и святости. Не просто так среди служителей ходили слухи, будто бы именно тут спрятаны врата в Селестию. — … И тогда Селестия, всесильная и всемогущая, увидев, что не способны люди понять всю её мудрость, послала семь Великих Наместников, коим даровала часть своей силы. И Наместники несли нам, поганым и тёмным, веру, что очищала потерянные души, — в классе стоит тишина, пятнадцать девочек, ещё не постриженных в монашество, но уже готовящихся слушали молча и внимательно. Все они были одеты крайне скромно: собранные в косы волосы, рубашка, длинная юбка и лакированные туфельки. Старшая монахиня стояла у доски, уча девочек истории веры. — …Ваше Высокопреосвященство. Замерла она, увидев в дверях одного из семи кардиналов. Но тут же одёрнула себя, заулыбавшись гостю. — Прошу прощения, что прервал урок, — опускает голову в знак извинений и проходит в класс, внимательно глядя на учениц. У каждой на груди подвеска с виноградной лозой — символ чудес Наместника Барбатоса. — Позвольте представиться, я кардинал восточной Церкви Наместника Моракса. — Ваше Высокопреосвященство, — тянет руку одна из учениц. На вид самая бойкая и яркая. — Да, дочь моя? — легко улыбается девочке, слегка склоняясь, чтобы лучше видеть лицо вскочившей с места ученицы. — Это правда, что кардиналы могут слышать голоса Наместников? — голубые глаза полны воодушевления и благоговения. Настоящая верующая душа. — Дочь моя, мы, кардиналы, тоже лишь люди. Но Наместники послали на наш путь благословение. На всё воля Селестии, — проводит широкой ладонью по пшеничным волосам девочки и накрывает щеку, внимательно вглядываясь в голубые глаза. — Может, и твой путь освящен волей Наместников. Живи праведно и будь верна нашему Богу, Святой Селестии, и мудрым Наместникам. И тогда они изберут и тебя. На всё их воля. — Спасибо за совет, Ваше Преосвященство, — девочка аж вся светится от радости, когда кардинал ещё раз гладит её по голове и двумя пальцами касается сначала лба, а затем центра живота, тем самым давая свое благословение. — Не смею больше отвлекать Вас, — кивает Чжунли на прощанье и выходит, прикрывая за собой дверь. — Мне не сообщали, что Вы прибудете, — слышится за спиной знакомый уже столько лет голос. Чжунли даже вздрагивает, покрываясь мурашками, и оборачивается, стараясь сдержать улыбку. — Здравствуйте, Чжунли. — Венти, рад видеть в добром здравии, — кивает, разглядывая всё такое же очаровательное лицо. Кардинал западной Церкви Наместника Барбатоса выглядел словно бы даже лучше, чем обычно. Сияющим и ярким. И даже его зелёные глаза, казалось, прибавили блеска. Долгая разлука всегда украшает. — Мне сообщили, что Вы проводите экзорцизм. Поэтому я поспешил заняться своими обязанностями и лишь потом хотел посетить Вас. — Да, сестру Анну захватил порок, — складывает руки у сердца и печально опускает взгляд. — Мне удалось спасти её душу от греховной бездны, но тело… Увы. Сёстры сейчас отпевают её в часовне. — Соболезную Вам, — регион Наместника Барбатоса всегда отличался особой религиозностью. Сейчас это были единственные церкви, что допускали смертельный исход экзорцизма. Впрочем, хулить пути спасения души было не делом для кардинала. Пусть Чжунли жил по наставлениям Моракса, но и заповеди Барбатоса почитал и уважал. — Да, это великое горе для каждого праведника. И для меня в первую очередь, ведь я всем здесь духовный отец, и если дети мои впадают во грех и одержимость, то мне это всё равно что клеймо на сердце, — Венти всегда был таким, сколько Чжунли его знал. При всей своей лёгкости и словно бы воздушности он верил до глубины души и за каждую душу страдал. Ну, это и не мудрено, не просто так ведь он был избран Селестией с самого детства. — Но Вы не хуже меня знаете, какое нынче время. Повсюду пороки и соблазны бездны, а прихожан всё меньше и меньше. Я неустанно молюсь за спасение наших душ, но не могу не видеть, что скверна ползет по Земле. — Если Селестия послала нам это испытание, то такова воля Божья, — отвечает ему Чжунли. На собраниях кардиналов Венти всегда выступал за усиление власти Церкви. И многое ему даже удалось ввести, ведь другие кардиналы почитали Венти едва ли не больше Посланника Святой Селестии Ирминсуля. Потому что из всех высших лиц Церкви, Венти единственный слышал глас Божий и творил чудеса. В далёком детстве, правда, когда ещё жил в приюте при монастыре, он часто мучился от головной боли, во время которой на него снисходили озарения и видения. Чжунли и сам был свидетелем этих чудес. Когда они жили в одной комнате приюта, он слышал, как ночью Венти читает молитвы, а иногда и вовсе говорит на неизвестном языке. И всё же, святым Венти никогда не был. Пожалуй, у него было своё понимание веры и своё понимание греха. Всегда он осуждал неверие и хуление Бога, выступал за слияние власти и Церкви, а также поддерживал войны против поганых. Но никогда он не был последователем культа безбрачия. Чистота тела не приравнивалась для него к девственности, а смирение — к отказу от любви плотской. Венти любил. Любил пылко, ярко и со светом в глазах. Заповеди Моракса, из всех Наместников были самыми целомудренными. Но всё же Чжунли рос при монастыре Барбатоса, а потому сейчас отвечал на поцелуи в увешанной иконами и изображениями виноградной лозы келье. Многие знали, что два самых старших кардинала очень близки. Но не придавали этому значение. Или делали вид, что не придавали. По крайней мере, за закрытыми дверьми они были предоставлены лишь себе и взгляду Селестии. «Мой Бог и мой Наместник никогда не осудит меня за великую любовь, ведь это они послали её мне на путь для спасения души», — так когда-то давно сказал Венти. И Чжунли предпочитал верить. Потому что человека праведнее Венти он не знал. Всепрощающий, добрый и отзывчивый — он всегда стремился обратить всех погрязших во грехе в святую веру, а уже обращенных — наставлять на путь истинный. Пусть иногда Чжунли не мог понять его, но всегда был готов быть рядом. — Иногда я тоскую по тебе, — шепчет Венти, садясь на свою жёсткую кровать. — Надеюсь, что ты не предаёшься тоске слишком долго, — Чжунли отчасти шутит, но всё же беспокоится. Ведь уныние один из грехов, и в Церкви Барбатоса он презираем едва ли не больше всех остальных. — Конечно, я каюсь в своей тоске и молю отпустить мне этот грех, — вечером Венти всегда становился немного мрачнее. Вот и сейчас он сидел, опустив голову, и лишь смотрел на переплетенные замком руки. — Но, по воле Селестии, я больше не слышу ответа на мои молитвы. — Венти, — ладонь Чжунли опускается на чужие побледневшие пальцы. Уже много лет прошло, а Селестия и Наместники всё не пошлют Венти новые видения. Пожалуй, это невыносимо тяжело: однажды стать пророк божьим, а потом вдруг оглохнуть для его слов. — Ты самый праведный слуга Селестии. И наш Бог пошлёт тебе весть. Он не отвернулся от тебя, я уверен. Но пути неисповедимы, ты ведь знаешь. — Селестия уже послала, — вдруг раздаётся его голос. Немного другой, словно бы воскрешенный от страданий. Венти и правда на глазах расцветает, готовясь поведать что-то. — Ваше Высокопреосвященство, — стук в дверь. Венти тут же поднимается, взглядом извиняясь перед Чжунли, и выходит к позвавшей его. — Мы ждём Вас у алтаря. — Да, я уже иду, сестра, — кивает монахине и заходит обратно в келью, чтобы достать священные писания. — Куда ты? — разве могут так поздно тревожить кардинала? Ведь в такой час все служители должны придаваться молитвам в уединении. — Времена сейчас такие, Чжунли, — вздыхает Венти. И улыбается, глядя своими сияющими глазами прямо на мужчину. — Оставайся в моей келье, я вернусь через пару часов. Когда Венти исчезает в мрачном коридоре, Чжунли может только мысленно благословить его. Келья выглядела скромно, но наполнено. Везде иконы и книги, жёсткая кровать едва помещает на себя взрослого мужчину, а небольшая тумба в основном служит для не попавших в шкаф писаний. И всё равно… даже тут отражалась личность Венти. Немного хаотичная для строгости монастырской жизни. Конечно, кардинал имел право жить в собственном доме в столице. Но Венти предпочитал монастыри. Как святой отец он имел право находиться и в женских, так что почти всегда жил в старейшем и самом крупном из всех. Как гласили писания, Наместник Барбатос окружал себя лишь служительницами. И в первых его монастырях могли находиться лишь женщины. Только с годами мужчин тоже приобщили к Церкви. Но Венти был самым особым из них. Из-за своей нежной внешности и округлых черт он в детстве легко мог сойти за девчушку, его даже чуть не определили в женский приют, когда нашли на улице в возрасте трёх лет. И даже сейчас, несмотря на свой возраст, он всё ещё походил на пышущую юностью красавицу. Потому высшие саны Церкви Барбатоса избрали его своим кардиналом. Чжунли опустился на колени, обращаясь на восток. Пусть сейчас он в землях Наместника Барбатоса, потому посещает его службы, но и Моракса ему, как кардиналу, нельзя забыть. Руки легли на подвеску с ярким камнем кор ляписа. Прикрыв глаза, он принялся читать вечернюю молитву, прося Наместника и Селестию простить ему все согрешения и спасти душу от бездны. Снова вопль. Он прервал его на середине молитвы. Чжунли зажмурился, прося прощения у Моракса за то, что отвлекся на мирское. До конца молитвы он слышал ещё пару раз этот же голос. Потом вновь стало тихо. Неужели кому-то нездоровится? Или, может, бездна посылает какой-то бедняжке страшные сны, чтобы смутить её душу? От подобных мыслей сон совсем не шёл, и Чжунли поднявшись, зажёг свечу, чтобы отвлечь себя чтением. Он был уже на тринадцатом стихе, когда вернулся Венти. Устало он вошёл в келью, волосы, растрёпанные и будто бы слипшиеся, торчали и выбивались из причёски. Да и сам он казался будто бы грязным. Чжунли поднял свечу с тумбы, чтобы взглянуть на его лицо И едва не выронил её из рук. Венти был в крови. Багровые пятна остались на его щеках и одежде, а зелёные глаза особенно ярко сверкали в окружении уже коричнево-чёрных брызг. — Несчастная, бездна уже поработила её душу, я не успел спасти, — опускается на кровать, роняя лицо в ладони. — Лишь на последнем издыхании скверна покинула её и она смогла раскаяться. Чжунли закусил губу, всё не отрывая взгляда от кровавых пятен на таком милом ему лице. Два экзорцизма за день… И оба со смертельным исходом. Что же происходит в краю Наместника Барбатоса? Неужели бездна так глубоко пустила свои корни? — Таков замысел божий, — постарался ровно произнести Чжунли. Венти выглядят сейчас несчастным. Но и каким-то вновь рожденным. Глаза его сверкали ничуть не меньше, чем сверкали днём. — Да, я знаю, Чжунли. Я сейчас понимаю это, — вдруг протараторил он и подскочил с места, чтобы зарыться в свой шкаф. — Я кое-что нашёл недавно. На тумбу легла книга. Явно очень старая и потрепанная. Венти с особой бережностью перелистал её страницы — вся на древнем языке. — С месяц назад мы вновь отбили земли, что были захвачены неверными. И в одном из храмов, что я ездил освещать, была эта книга, — на той странице, что Венти открыл, явно был изображён Наместник Барбатос. И непонятный для Чжунли текст. Он мог читать на старых языках своего региона, но местные были ему неясны. А вот Венти владел ими прекрасно, да и с детства интересовался расшифровкой и переводом древних текстов. — Тут описан ритуал, что позволит слышать глас Наместника. Понимаешь, Чжунли? Я смогу стать пророком нашего Бога и его Наместников! — Разве можем мы, смертные, осмеливаться на такое? — Чжунли провёл пальцем по странице, словно бы удостоверяясь в её реальности. — Ведь это лишь Селестия избирает пророков, но не мы сами. — Да, но ведь я уже был избран, — Венти словно бы хихикает, рукой хватаясь за виноградную лозу на груди. — И здесь сказано, что любой, кто может провести такой ритуал, уже становится достойным. Я потратил много времени на перевод и расшифровку неясных мне деталей. И сейчас всё к ритуалу готово. — Ты хочешь его проводить? — в голосе Чжунли звучит то ли сомнение, то ли страх. Чуть отклонившись назад, он словно бы впервые смотрит на Венти, в ответ поднимающего глаза на него. — Это ведь божественное провидение! Эта книга, что я увидел. Чжунли, ты знаешь, сейчас такое тёмное время, так что кроме новых заповедей божьих поможет нам? — Венти сжимает его ладони, поднося те к груди. — Мы же всегда хотели спасти как можно больше душ, помнишь? Конечно Чжунли помнит. Как он может забыть что-то такое. Как вообще может забыть Венти и все их моменты. Всё то, что случилось в старом приюте при монастыре. И сейчас… перед ним всё тот же Венти: те же глаза, та же улыбка, то же тепло. — Хорошо, мы проведем ритуал, — Венти сияет. Всё такой же он яркий и воздушный. Просто время меняется. Но не он. Венти тянет его коридорам монастыря. Так и не смыл кровь. Видимо, этот ритуал для него куда важнее. Насколько же это идея захватила его… Конечно, оно и неудивительно, Венти всегда грезил мечтой вновь услышать. Ведь лишиться такого дара — всё равно что потерять зрение, зная при этом, как ярок и красив мир. — Только не пугайся, — толкает дверь в молитвенный зал, погрязший в ночной темноте. И медленно заходит внутрь. Скамьи убрали, кажется, раздвинув к стенам. Чжунли щурится, пытаясь разглядеть хоть что-то. Кто-то… стоит у алтаря. Кто-то достаточно маленький, явно девочка ещё. Вспышка — Венти поджигает свечу, что держит в руках. Да, точно кто-то стоит, но пока черты не различить, и Чжунли шагает вперёд, не отрывая взгляд от лица девочки. Пока не узнаёт в ней ту самую проворную ученицу из класса. Она стоит неподвижно, руки сложены на груди, а глаза прикрыты. Молится? Нет, судя по словам, что произносит… отпевает. Кого? Взгляд скользит ниже, от убранных в косы волос, к рубашке, по длинной юбке, к лакированным туфелькам, а от них. — Святая Селестия! — тут же Чжунли прикладывает два пальца ко лбу, а затем к центру живота и отшатывается назад. У ног девочки лежат тела. Не два и не три. Чжунли смог сосчитать пять. Пять женских тел. — Венти, что это? — почему они не погребены? Ведь некоторые выглядят весьма дурно, явно больше трёх дней назад отдали душу Селестии. — Что происходит? — Для обряда нужны тела раскаявшихся перед смертью, — спокойно отвечает, без тени сомнения шагая вперёд, чтобы поджечь расставленные на полу свечи. — Но это же просто… богохульно, — разве можно так отнестись к телу умершей сестры? Что за безбожный ритуал, зовущий себя божественным? — Как ты не понимаешь, Чжунли? Это ведь крайняя мера! — удивительно, но девочка у алтаря даже и не сбилась. Как заведенная она повторяла молитву раз за разом, даже не двигаясь с места. — Ведь все эти тела тут от того, что бездна поработила души! Подумай только, пять монахинь за неделю. А что творится в миру? Чжунли, люди теряют Селестию, а бездна проникает в их сердца! Я не могу выносить этого, и ты не можешь, я знаю. Я уверен, после ритуала эти несчастные обретут нетленные мощи. И я лично буду молиться за каждую секунду, что они не пребывали в земле. Но сейчас, — оглядывается, сверкая своими зелёными глазами, — Чжунли, сейчас они нужны здесь. Чжунли сжимает кор ляпис. Разве может быть так? Разве может ритуал идти против устоя? Хотя… если Венти так считает. Ведь он прав, верно? Наверняка прав. Для веры сейчас тяжёлое и мрачное время. И если уж стало так много одержимых, то, пожалуй, малый грех будет лишь жертвой во избежание большего. В некоторой степени Венти становится мучеником. Готовясь взять на себя такое бремя, он делает это лишь ради чужих душ. А Чжунли ещё смеет судить его. — Ты прав, — они давно вместе. И потому должны верить друг другу. Тот, кого когда-то избрала Селестия, сможет указать ему путь. — Объясни, что нужно сделать. — Ничего особенного, я лишь прочту молитву на древнем языке и поклянусь нашему Богу, — сжимает рукой подвеску и заглядывает Чжунли в глаза. — Скажи, ты пройдешь это со мной? Давай вместе проведем ритуал. Уверен, Моракс услышит тебя! — Разве я могу, Венти? — ведь он никогда не был избран Богом. Разве позволено ему проводить такой ритуал? — Конечно, конечно ты можешь! — Венти и правда горит мыслью об этом ритуале, глаза его сверкают, а руки мелко дрожат, когда он хватает ладони Чжунли. — Ты ведь кардинал! И тот, кого я так люблю. Уверен, Моракс примет твою молитву. Чжунли опускает взгляд. — Ну… если ты так считаешь, — да, наверное, Венти прав. — Барбара, — Венти обращается к девочке, — дочь моя, подойди ближе, — благословляет её и чуть давит на плечи, чтобы та опустилась вниз. — Не переставай отпевать своих сестёр, ладно? — Нам тоже нужно, — улыбается Венти так тепло и нежно. Словно бы снова в детстве. Каменный пол холодит колени, когда Чжунли, сложив руки в молитве, повторяет за Венти слова на древнем языке. Девочка, которую Венти назвал Барбарой, тоже стоит на коленях прямо перед ними, а за её спиной все те тела. Пахнет воском и разложением. Служителю Бога за жизнь множество раз пришлось столкнуться с этим запахом. Но всё равно… нос режет. — Закрой глаза, — шепчет ему Венти. И Чжунли слушается, отчего-то чувствуя в этом неоспоримый приказ. — И вытяни руку. Ладони касается что-то прохладное. Боль. Не слишком сильная, чтобы сбиться с молитвы. Порез, кажется. Из раны начинает сочиться кровь. Ну разумеется, подобный ритуал могла закрепить лишь клятва на крови. Звук… такой странный. Хлюпающий, растянутый, расплывавшийся до самых сводов зала. Венти не перестаёт читать молитву. Но только… Барбара замолчала. И что-то горячее течёт по ладони. Чжунли распахивает глаза. — Помилуй! — кровь из вскрытого горла девочки хлещет Чжунли прямо на правую руку. Венти — на левую. Потому что другой он сжимает нож с вырезанными на нём символами. Горячо. И страшно до ужаса, как не было страшно никогда в жизни. Чжунли чувствует, как в горле встаёт то ли ком, то ли тошнота. — Селестия! Что ты творишь?! — Тише! — Венти хватает его за руку, что Чжунли пытается отдернуть из-под струи крови, той же ладонью который сжимает нож. — Мы почти закончили! Не сбивай! — Ты убил невинную! — девочка, такая славная, как может она быть лишена жизни так просто? — Я спасаю миллионы невинных сейчас! — кровь больше не льётся — Барбара заваливается назад. Шестое тело. И первое невинное. А первое ли? Чжунли вдруг смотрит в лица монашек. И не видит в них греха. Не видит порока и бездны на дне глазниц. А был ли хоть кто-то из них одержим? Нет, нет. Под звуки древней молитвы, Чжунли проливает слёзы на кровавый пол. Кто тут на самом деле был одержим? И кем одержим он сам? Настолько фанатично, настолько глубоко и искренне, что позабыл всё на свете. Он позабыл Бога, он позабыл мир. Остался только Венти. Его собственное божество, в которое он уверовал. Давно, очень давно. В одну из ночей, когда вслушивался в древний язык? Когда Венти в агонии вещал о видениях, что ему послали? Когда впервые целовал за часовней? Когда он отдал свою душу? Отдал без остатка и без сожалений. Поэтому сейчас что-то другое может занять её место. Что-то намного больше и намного сложнее. Что-то с тысячью граней и тысячью мыслей. Настолько большое, что от Чжунли не остаётся и следа. Он просто сгорает в праведном огне, лишь успевая уронить ещё несколько слёз раскаяния на каменный пол. Что-то большое ведёт плечами, разглядывая собственные кровавые руки. Прислушивается. Поворачивает голову. Справа от него что-то похожее. Что-то такое же большое, выпускающее из пальцев нож и удивленно касающееся собственной бледной кожи. — Знаешь, а ведь Наместница Фокалорс была права, — произносит что-то большое губами Венти, пока медленно поднимается с пола. — Все убеждали её, убеждали. А она всё твердила, что Второму пришествию быть. — Я всегда верил ей, — золотые глаза сияют в темноте едва ли не ярче свечи. — Барбатос, ты же знаешь, людям мало веры. — Да-да, ты постоянно повторяешь это, Моракс, — ладонью ведёт над обезображенным телом девочки. — Вставай, дитя! Давай же, твой путь освящен волей Наместников! — Ты всегда питал особую слабость к мученикам, — вздох. И голубые глаза вдруг распахиваются.