У каждого человека свои звезды

Изрезанная кофта болтается на ветру уродливо и тоскливо. Ее концы, перепачканные грязью и болотом, обвисли и тянулись к земле, умоляя о достойном захоронении. Вороны, кричащие с высоких веток, заглушали эти мольбы. Первые капли столкнулись с землей быстрее, чем всё живое успело среагировать. Первые удары прозвучали громче утреннего петуха на заре. Первая боль пришла быстрее долгожданного рассвета. Хёнджин медленно харкался кровью и барахтался в собственной ничтожности. Взмах ресниц и быстрый удар карандаша о мольберт — снова косая линия, уходящая вправо, разрушая правильные пропорции лица. Чужой вздох прямо над ухом моментально убивает желание пытаться как-то исправить ошибку — всё окончательно испорчено. Разочарованный взгляд темных карих глаз преподавателя уничтожает его душу изнутри. Молчание, повисшее в аудитории, давит сильнее обычного. Никто больше не заинтересован приглашенной натурщицей, теперь жертвой прицела становится безнадежный художник, не умеющий рисовать. Хёнджин даже с закрытыми глазами чувствует чужое пренебрежение и надменность. Кто-то рядом давится смешком, когда преподаватель сообщает о том, что Хван может быть свободен. Не то чтобы впервые, но все равно обидно до тихих всхлипов в самой дальней кабинке туалета. К счастью, свидетелями становятся лишь вычищенный унитаз и паук, плетущий в углу паутину. Приходится взять себя в руки уже через пять минут — скоро звонок, а дальше очередные пары с одногруппниками, на которых лучше не заявляться с красными глазами и шмыгающим носом — загнобят моментально, обвешивая постыдными фотографиями университет. Кто-то бесцеремонно вламывается в туалет, когда Хёнджин придирчиво рассматривает себя в зеркало, проверяя на изъяны. Приходится дернуться к стене и незаметно выскочить в коридор, пока старшекурсник не успел его заметить — они были даже не знакомы, но Хван не мог выдержать такой обстановки. -Слышали? Группы с иностранного направления раскидают по другим корпусам в связи с ремонтом, Ёдам сказал, что к нам придут с французского и немецкого, — громкий возглас оглушает Хёнджина, когда он безуспешно пытается вырисовывать ровные круги в тетради. Он не оборачивается, но знает, что прямо позади него целая толпа девчонок с потока. Видимо, спокойствие сегодня не благосклонно к юноше. -Может удастся познакомиться с каким-нибудь красавчиком? Хоши постоянно трещит о том, что там одни принцы учатся, не то что у нас, — на их смех отвлекается даже преподаватель, увлеченный до этого чтением новой научной статьи, — знаете, если бы Хван не был таким бездарным и зашуганным, я бы, возможно, пригласила его на свиданку, — голос различить не удается, зато удается уловить неловкое молчание, которое повисло после брошенных фраз. Хёнджин хочет извиниться за это. Со звонком все разбредаются по своим местам — каждая девушка старается выкинуть из головы мысль о том, что их чудаковатого одногруппника можно рассматривать в качестве объекта для симпатии. Если бы это услышала мужская сторона коллектива — Хвану бы точно пришлось соскребать себя с кафеля в мужском туалете. По крайней мере, Хёнджин знал, что в одной из Вселенных это случилось бы. И проверять в его ли — совершенно не было желания. «Звонил твой куратор с университета, спрашивал о твоем лечении и успехах на дополнительных курсах. Он что-то говорил про ухудшение твоих работ, будто бы ты больше не стараешься, это так? Мы можем поговорить об этом?» «Папа накупил тебе сладостей, так что быстрее возвращайся домой. Иначе я точно съем всё одна!» Приходится напечатать короткое «ок» и закрыть диалог с мамой до конца всех оставшихся пар. Он знает, что за это время там накопится целый монолог о важности сладкого, может даже женщина решит провести анализ по выяснению лучшего пирожного из купленных. Юношу, к сожалению, это совершенно не интересует. Ветер задувает в уши холодным потоком, когда его наконец отпускают домой. Преподаватель начинает рассказывать заинтересованной части группы о новом проекте, когда Хван покидает аудиторию, намеренно забывая попрощаться. Никто ничего не говорит по этому поводу, но он знает, что разочаровал их всех в очередной раз. -Хей, Хван, ты забыл, — что-то небольшое ударяется ему в спину. Душа от боли скрипит, напоминая звуком несмазанные петли на двери. Оборачиваться желания нет — и так понятна вся ситуация, но вещь все же поднять нужно. Поэтому, когда он сталкивается взглядом с Хвитеком — любимчиком группы, то понимает, что совершенно не удивлен. -Зачем так грубо? Наверное, Хёнджин спятил. Может, немного свихнулся или ударился головой об пол, пока пытался собрать свою растоптанную гордость. Но третий голос звучит отчетливо и ясно, а главное — решительно. И он в пользу Хвана. -Чего? Знакомы? — атмосфера накаляется, но для Хвана она уже ощущается как лава, растворяющая его тело. Он умирал из-за желания поднять свой пенал и сбежать, словно трус. Лишним тут было слово «словно». -Я с иностранного, Сынмин. Так вот, зачем ты швырнул в него пенал? — чужой взгляд был тяжелым и холодным. Хёнджин бы сравнил его с айсбергом или дном океана, если бы не страх, пропитавший часть его мыслей. Хвитек, видимо, последовал примеру одногруппника, потому что уже через пару секунд раздраженно хлопнул дверью, оставляя старшего без ответа. Проходит пара секунд напряженного молчания, после чего приходится быстро поклониться в знак сомнительной благодарности и убежать на автобусную остановку, стыдливо прикрывая слезившиеся глаза — дурная привычка, за которые его не раз высмеивали в школьные годы. От мыслей о школе передергивает моментально, из-за чего женщина на соседнем сидение подскакивает в испуге и хватается за сердце, а щеки юноши моментально окрашиваются в красный. Он бормочет извинения, отворачиваясь со стыда к окну, но моментально жалеет, потому что теперь может лицезреть свое отражение. Проходят долгие пятнадцать минут поездки, за которые на ум приходит множество мыслей. Они все о никчемности, жалости, самокопании и уничтожении. Психолог бы моментально попросил назвать причины таких душевных ям, в очередной раз доказывая чужим молчанием, что всё это — сплошное безумство его искалеченной психики. Приходится со вздохом вернуться к самому привычному и любимому занятию — пролистать, припрятанную на дне сумки, книжку Антуана де Сент-Экзюпери. Маленький принц машет ему с обложки, словно другу, которого не видел почти вечность. И плевать, что юноша открывает книжку не меньше двух раз в сутки. Хёнджин всегда был такой. Всегда его душа была посвящена сказкам. Чудесным, страшным, таинственным или самым обычным. Мама называла это особенным вкусом, потому что много кто мог бездумно читать детские книжки, но мало кто мог чувствовать их на уровне души. Папа, под прицелом чужих глаз, всегда с ней добродушно соглашался и покупал новые сборники. Маленького принца ему подарили уже в осознанном возрасте, когда в его сверстниках заиграли гормоны, а целью на жизнь было — поцеловаться быстрее лучшего друга. Хван друзей не имел, как и бушующих желаний, которые могли бы быть утолены другим человеком. Тогда он и познал впервые маленького принца, его лиса, розу, а самое главное — бескрайнее количество звезд. В четырнадцать сложно было полюбить эту книгу, Хёнджин даже закинул ее на самую высокую полку, где лежали все нелепые сказки, на его нескромный взгляд. В пятнадцать, когда он нечаянно нашел ее, разбирая стеллаж, мир перевернулся с ног на голову — мама нашла его плачущим в углу комнаты, пока руки с силой прижимали вещь к груди. Ему уже девятнадцать — на полке копятся новые сказки, ждущие своей законной очереди, но он всё еще находит свое личное спасение в маленьком принце, что поклялся хранить хрупкое сердце в своих руках. .Люди забираются в скорые поезда, но они уже сами не понимают, чего ищут. Поэтому они не знают покоя и бросаются то в одну сторону, то в другую. И все напрасно. Какая-то женщина задевает ноги сумками, из-за чего боль заставляет отвлечься от чтения. После несколько шумных подростков начинают пинать сидение Хвана ногами, вероятно, даже ненамеренно, но этого хватает, чтобы выбежать на улицу на остановку раньше и прогуляться до дома на десять минут подольше. Мама с улыбкой встречает его в дверях. Он быстро переодевается в домашнюю одежду и спускается на первый этаж дома, слыша голос мамы, зовущий всех к столу. Приходится вынудить себя проявить всё своё уважение, запихивая своё «не хочу» в дальний ящик. Мама старалась с ужином, ей наверняка будет приятно, если он наконец нормально поест в домашней обстановке. -Удивительное стечение обстоятельств на работе было сегодня, я прям воодушевилась закрыть проект до конца недели, чтобы на выходных полноценно с вами отдохнуть. Может даже получится съездить к бабушке, — идею поддерживает и папа, читающий в телефоне последние новости. Приходится скупо улыбнуться куда-то в пустоту. -Если ты не хочешь ехать, то скажи нам. Мы не настаиваем, как и не дадим делать это нашим родственникам, — мягкий голос мужчины выводит из некого транса, позволяя наконец выдохнуть. Хёнджин для всех, кроме собственных родителей, являлся ходячей проблемой, которую можно вылечить лишь подзатыльниками и парой дней среди грядок, которые по словам бабушки помогают сохранять душевное равновесие. Тетя с мужем, читающие дешевые сайты с сомнительной информацией, вечно устраивали вечер лекций для Хёнджина на счет вреда таблеток, что он принимает. Иногда они мастерски принижали психологов, называя каждого шарлатаном, устраивающих промывку чужих мозгов для собственной выгоды. Обычно, в такие моменты мама увозила Хвана оттуда вся красная и растрепанная, словно не словами билась в споре с сестрой, а кулаками. Остаться дома и дать возможность для отдыха родителям — это всё, что может позволить себе Хёнджин на данный момент. Тем более в субботу у него запланирован дополнительный урок по рисованию, который он из-за пар пропустил на прошлой неделе. Когда на кухне остаётся лишь тишина, Хван перебирается с альбомом за кухонный стол. Комната почему-то кажется ему слишком пустой и пугающей этим вечером. -Рисуешь? Не помешаю? — мама появляется в проеме тихо, но личное пространство не нарушает, как это любили делать все люди за пределами этого дома. Наверное, его родители — единственные, кто вообще помнит о том, что у него есть что-то личное. -Нет, только не шуми, пожалуйста, — на лице женщины проскальзывает улыбка, которую Хёнджин отзеркаливает почти моментально — слишком ласковой и любящей та была. Она быстро наливает им по кружке фруктового чая и садится рядом, заинтересованно поглядывая на пустые белые листы, — пытаюсь нарисовать ровные круги и прямые линии. Треугольники и квадраты даются почему-то проще. -Покажешь на примере? — в голосе тонна ласки и капля сочувствия, будь Хёнджин психологом, то, возможно, смог бы распробовать еще и грамм вины. Бессмысленной и никому ненужной. Существующей лишь для баланса природы и чужой родительской совести. Потому что Хёнджин никогда не винил своих родителей. Карандаш в руке слегка дрожит, когда он не торопясь выводит фигуры. Круг почти получается ровным, но на последних секундах рисования он снова съезжает и мажет чуть ниже нужного. Выходит неидеально, но многие бы даже не заметили погрешности. Как жаль, что Хёнджин учится на художника, где такие ошибки непростительны. Он делает еще несколько попыток, после чего решает испытать удачу в несложных рисунках, тренируя руку. Когда он рисовал последний раз в гостях тети, его двоюродный брат произнес грубое «инвалид», после чего рисовать на глазах других стало еще страшнее. Мама на дрожащих руках внимание не акцентирует, смотрит на лист внимательно и лишь восхищенно пыхтит себе под нос, прося создать ей эскиз для татуировки на всю спину. Папа, слыша это из соседней комнаты, кричит, чтобы тату была обязательно с их лицами. Хёнджин больше не сдерживает эмоций и хихикает, утыкаясь в рукав толстовки. Ему хорошо. Через пару дней наступают долгожданные выходные — Хёнджин еле справляется с тяжелыми взглядами преподавателей, что ждут какого-то чуда от его рук. Приходится несколько раз прятаться в туалете, чтобы позорно не впасть в паническую атаку прямо посреди аудитории — одногруппники явно понимали это, провожая своими ехидными взглядами. Однажды, психолог спросил его, не может ли быть это паранойей, появившейся в связи со страхом внимания к своей персоне? Это стало пищей для разума ровно на неделю, за которую Хван старательно пытался быть объективным и оценивать всё как наблюдатель. Получалось не то чтобы плохо, но и в сто процентном ответе он не был уверен. Никто толком не обращал на него внимания на парах, не тыкал пальцем и не унижал прилюдно. Многие просто игнорировали его существование, порой удивляясь, что их в группе не двадцать, а двадцать один. Но внимание и давление общества бывает разным, поэтому его одногруппники заняли позицию безмолвного унижения взглядами, когда кисть падала на пол, а карандаш соскальзывал в обратную сторону. В такие моменты он был под прицелом. Никто не вставал на его защиту, никто не прятал свое высокомерие, никто не думал о том, как сильно это убивает их одногруппника изнутри. Всем было весело и легко, потому что всегда находился он — человек, что будет хуже их. Кто-то даже не сдержал смешка и глупого вопроса. Глупого вопроса, что сейчас въелся в подкорку чужого сознания и стал частью его вечного мучения. -Зачем здесь держат этого чудика? Хёнджин занимает чьё-то бюджетное место, выигранное еще в выпускном классе в конкурсе живописи. Все знали, что он был первым в списке на поступление, многое ожидали и были слишком разочарованы, когда тот не смог построить и линии на обычном листке бумаги. Все считали его бюджетное место купленным родителями, поэтому презирали еще больше. Дополнительные художественные занятия проходили в одной из недавно открывшихся студий, где помогали обучаться людям с дефектами в организме. Хёнджин знал, что там работают хорошие квалифицированные специалисты, но до последнего откладывал свои походы туда — слишком стыдно признавать свою никчемность перед другими людьми. Но Чхве Миен — его наставница, быстро отбросила подобный настрой юноши, создавая атмосферу комфорта и спокойствия. Обычно, она тепло улыбалась ему, после чего они делали небольшую разминку для рук и приступали к занятиям. Она была старше всего на несколько лет, но Хёнджин видел в ней взрослого человека, которого он уважал и ценил. Пришлось смириться с тем, что он не такой, как его одногруппники. И с занятиями в студии, где он периодически сталкивался с детьми инвалидами, такими же искалеченными, как и он сам. И с тем, что он больше не может нормально рисовать. Все вокруг говорили, что это пройдет — время лечит, а значит и руки снова зацветут врожденным талантом. Психолог постоянно утверждал, что если в это верить, то лечение пойдет в разы проще и быстрее. Хёнджину было проще смириться, чем поверить. -Привет, Джинни. Сегодня я хочу познакомить тебя с моим новым помощником. Он еще только на пробном периоде, поэтому я решила показать ему парочку наших занятий в следующие две-три недели, чтобы он мог лично ознакомиться с работой в студии. Надеюсь, ты не против? — Хёнджин никогда не был против решений Миён, потому что она всегда делала правильный выбор. Поэтому ему оставалось только согласиться, надеясь, что новый сотрудник не будет похожим на его одногруппников. -Конечно, я доверяю твоему выбору, — девушка на это лишь кивает, лохматя чужие волосы и выходя из художественного класса. Хёнджин не привык быть тем, чье мнение учитывают, поэтому по коже проходит озноб и чувство долгожданного комфорта — его тут ценят и уважают, как личность. -Здравствуй, меня зовут. Представляться было необязательно — юноша и так знал нового сотрудника в лицо. Ким Сынмин — его случайный защитник и свидетель публичного унижения, стоял перед ним в темном, немного перепачканном фартуке и удивленно поправлял очки на переносице. Взгляд из айсберга превратился в теплый июньский день, пропитанный морским воздухом и жаркими лучами, напекающими макушку. Он что-то еще сказал, очевидно, вспоминая кем является и где находится — для Хёнджина он новый сотрудник, который будет помогать в развитии рук. Здесь он больше не студент иностранного направления, не парень, заступившийся в коридоре и не знакомый, с которым они впервые встретились в университете. Здесь он — его опора и помощь, его надежда на что-то недостижимое. Ситуация в глазах обоих кажется абсурдом. И если Сынмин замешательство мастерски скрывает за маской дружелюбности, то Хван лишь может хлопать глазами, сотрясая свое сознание бесчисленным потоком мыслей. К счастью, Миен приходит ему на помощь. -Так, мы с тобой закончили на линиях в прошлый раз. Как продвигаются успехи сейчас? И что там с кругами? Я видела, как ты пару минут назад что-то вырисовывал в тетрадке, — они садятся от Хёнджина с двух сторон, создавая некий барьер. Из него никак не выбраться, не сбежать, поэтому щеки предательски от стыда краснеют, выдают все чувства и эмоции с потрохами. -Не могу нарисовать ровно маленькие фигуры, но чем больше, тем лучше получается. Линии смещаются постоянно под конец, будто кто-то толкает. Они проводят так весь следующий час. Миен руководит процессом, отслеживает каждый взмах рукой и указывает на ошибки, пока Сынмин молча наблюдает и делает какие-то пометки в блокноте. Его присутствие немного напрягает, но чем сложнее становятся задания от наставницы, тем больше Хёнджин перестает обращать внимания на окружающих. -Что ж, на сегодня закончим. Сделаешь эти задания дома, также не забывай тренировать то, что прошли уже, — и Миен уходит также быстро, как и пришла в начале занятия. Повисает неловкое молчание — Сынмин всё еще сидит в метре от него, рассматривает пристально проделанную работу и почему-то не выглядит как человек, собиравшийся уходить. -Ты прекрасно рисуешь, — сомнительный комплимент разрезает чужую душу на куски, особенно когда в голове всплывают чужие насмешливые взгляды, — даже с такими проблемами, ты рисуешь в сто раз лучше меня. Сынмин выглядит почему-то воодушевленным. Хёнджину сложно это понять — они друг другу незнакомцы, что пересеклись второй раз по случайным обстоятельствам. Ему страшно и тревожно, потому что уже второй раз его видят слишком уязвимым. И если бы не разбросанные принадлежности, он бы давно повторил свой побег в сторону дома. Отвечать что-то смысла нет, Хёнджин лишь кротко улыбается и моментально поджимает губы, что точно не скрывается от старшего. Обстановка продолжает душить своей неловкостью. -Ты тогда так быстро убежал, что я даже не спросил твоего имени. Можем ли мы теперь нормально познакомиться? -Хван Хёнджин, — почти шепчет и моментально тушуется, потому что снова это смущение. Снова он ведет себя как зашуганный ребенок, спрятавшийся в самом дальнем углу комнаты. -Ким Сынмин, будем знакомы. Надеюсь, что теперь ты не будешь избегать меня в университете. Хвану хочется провалиться сквозь землю — он так старательно пытался не показывать свою слабость и трусость, специально сворачивая в другие коридоры, когда видел старшего в стенах университета, а после меняя свой привычный маршрут в столовую на маршрут до кофейни, лишь бы не столкнуться со старшекурсником нос к носу. Сынмин почему-то вдруг хихикает, протягивает упавший ластик и прощается, махая рукой. Оказывается, у него впереди еще два часа смены и несколько дел с бумагами, в которых он постепенно пытался разобраться. Хёнджин узнает это от Миен, что вернулась спустя десять минут, терпеливо дожидаясь копошащегося ученика. Улица встречает юношу запахом дождя, краснеющим горизонтом и вкусом распускающегося волнения, щекочущего где-то под ребрами. Хёнджин чувствует приближающиеся изменения.

***

.–В пустыне как-то одиноко… — Среди людей тоже одиноко, — сказала змея… Кто-то громко чихает, разрушаю тишину лекционной аудитории. Сразу начинаются перешептывания, из-за которых преподавателю приходится раскрыть рот и сделать замечание. Всю лекцию Хёнджин, погруженный в книгу, не замечал на себе любопытные взгляды одногруппников. Проходит еще несколько минут, когда звонок наконец позволяет свободно и легко вздохнуть — на сегодня занятия закончились. В планах лишь какао и теплый плед с хорьками, который мама подарила ему в честь поступления. Тогда он чувствовал лишь неловкость. Несколько одногруппниц, собравшихся быстрее всех остальных, почему-то тормозят прямо позади, чего-то выжидая. Хван даже думает, что случайно перегородил путь, пока укладывал вещи, но между ним и следующей партой еще целый метр, поэтому приходится засунуть извинения в дальний ящик и молча выйти из аудитории. -Привет! — Сынмин пугает его своим громким возгласом почти у самых дверей университета, когда до долгожданной свободы оставались считанные шаги. У старшекурсника солнце путается в вьющихся русых волосах, пока зайчики играют с отражением от очков на кофте Хёнджина. Почему-то стоять так — посреди университета, смотря друг другу в глаза, становится неловко. Хван готов поставить все свои деньги на то, что к щекам снова приливает кровь, предательски показывая смущение чужому взору. Будь проклят тот день, когда судьба решила сделать его интровертом с физиологией открытых эмоций. -Привет, а ты что здесь делаешь? — Хёнджин не привык смотреть кому-то в глаза дольше трех секунд, но у Сынмина взгляд добрый, завораживающий и веселый, словно он получает намеренное количество удовольствие от такого бессмысленного диалога. -Учусь, — он хихикает, из-за чего его глаза становятся похожими на полумесяцы — для художника в лице Хëнджина это становится целым испытанием. Он храбро пытается справиться с порывом достать принадлежности и запечатлеть увиденное на бумаге, — на самом деле, я искал тебя. -Зачем?.. Я что-то твое нечаянно с занятия забрал? Прости, не заметил, — люди, проходящие мимо них, периодически косились на них. Особенно это делала стайка девчонок с потока, стоящая возле гардероба, не особо скрытно пялясь. Теперь их поведение после окончания пары становится понятным. И это делает ситуацию некомфортной. Сынмин рядом, кажется, совершенно этого не замечал. -Нет-нет, хотел предложить прогуляться до кофейни или может, я мог бы проводить тебя, — глаза Сынмина и правда красивые. Хёнджин видит в них детскую искренность, ребячество и дрогнувшую невозмутимость, когда он озвучивал концовку. Приходится собраться с мыслями и наконец проморгаться, отводя взгляд в сторону, обдумывая чужие слова. Первое, что приходит на ум — категорическое «нет», сопровождающееся побегом и полным игнорированием человека в дальнейшем. Любой интерес к своей личности пугает его до чертиков и парочки мурашек в районе рук. И интерес Сынмина, как старшекурсника, с которым они виделись всего два скомканных раза, пугал еще сильнее обычного. Хван знает причину этого страха, даже может назвать поименно и продиктовать адреса, где живут родители этих монстров. Причина ведь не в самом парне, а в том, что заставило стать его таким. Социофоб-интроверт с поломанной психикой и парочкой вывернутых пальцев. -Я.не уверен, что это хорошая идея, — чужой взгляд моментально тускнеет, Хёнджин готов провалиться сквозь землю от чувства вины, моментально проснувшегося в области сердца, — но мы могли бы прогуляться после завтрашнего занятия в студии? Недолго только. Когда Хван торопливо шёл на остановку, то продолжал чувствовать на себе чужой взгляд. Что пытался найти в нем Сынмин? Что хотел узнать и понять? В Хёнджине нет ничего особенного, его внешность не выделялась в толпе, а ум не блистал особой гениальностью. Раньше он мог списать это на интерес к таланту, но даже это теперь не звучит реалистично — он больше не умеет рисовать. На следующий день приходится пропустить учебу, прочувствовать запах медикаментов и узнать, что прогресс всё же есть. Доктор Ким улыбается ему, даже что-то говорит про великое будущее в роли художника, после чего дает расписаться в документах и отправляет его домой. Мама в трубку радостно расписывает планы на ужин. Идти домой не хочется. Наверное, это слишком эгоистично по отношению к родителям. Может, из него вышел самый никудышный сын. Скорее всего, им было бы намного проще сейчас, найди они его год назад забитым до смерти. Мысли снова сжирают его изнутри, пока он бредет мимо однотипных серых домов. Приходится вставить наушники и навострить всё своё внимание на тексте песни, песня играла на французском, который он никогда даже не пробовал изучать. Сынмин, вероятно, смог бы ему перевести текст, даже может начал бы подпевать. Миен на занятии упоминала, что старшекурсник прекрасно исполняет высокие ноты и порой, когда они ходят вместе в караоке, перепевает оригиналы песен. Это не может не поражать. В студии привычно работает телевизор напротив двух диванчиков для таких как Хёнджин — вечно приходящих раньше положенного. Миен всегда говорила, что пунктуальность — это ещё один талант в его копилке, которым можно смело хвастаться. Её попытки поддержки всегда заставляли улыбаться младшего. -Давно сидишь тут? — и снова медовый голос заполняет пространство. Плавно и осторожно, словно проверяя чужую реакцию на неожиданное появление. Хёнджин почему-то чувствует растекающееся спокойствие и счастье. -Нет, пару минут только, — диванчик рядом прогибается, но личное пространство остается нетронутым — один плюсик к чужой карме точно будет. Сынмин одет довольно просто: обычная оверсайз футболка белого цвета, клетчатая рубашка, противоречащая новым модным приговорам, и протертые джинсы. Хёнджин наконец не чувствует атмосферы пафоса и надменности от человека, что учится с ним в одном университете. Наконец он видит что-то до безумия родное. Сынмин, сидящий всего в метре от него, ощущается как мороженное с разноцветной посыпкой в жаркий июльский день, купленное на последние деньги, пока детвора случайно обрызгивает тебя из водяного пистолета, а после радостно кричит извинения. Мамы в шутку начинают журить их, пока влага с одежды испаряется в геометрической прогрессии. На губах расцветает искренняя улыбка, адресованная студенту с направления иностранных языков. Хёнджин впервые за долгое время хочет узнать человека. Впервые он чувствует, что хочет сделать шаг навстречу. Сынмин оказывается очень общительным — почти всё время до начала занятия он рассказывал о себе, шутил и не забывал задавать встречные вопросы. Его волосы постоянно спадали на глаза, а глаза мерцали любопытством и восхищением. На что было направлено это восхищение? Хёнджин ответа, к сожалению, не знал. Миен пришлось разрушить непринужденную обстановку и позвать в кабинет на занятие, с порога определяя задания на последующие два часа. Пришлось вернуться в свой привычный рабочий режим, сосредотачиваясь на подрагивающих руках. В этот раз они слушались его охотнее обычного, хоть круг всё ещё выходил неровным. Миен говорит, что они на правильном пути, Хёнджин склонен ей верить.

***

-Я тоже смотрел это шоу! Признаюсь по секрету, иногда маме приходилось тащить салфетки с кухни, чтобы подтереть мои сопли и слёзы, — на часах мигает 18:13, когда Сынмин заливается смехом, рассказывая очередную историю из жизни. В этот момент они проходят мимо парочки офисных зданий, заворачивая в более живой район. Миен, чем-то рассерженная после неожиданного звонка посреди занятия, отпустила их пораньше ничего толком не объяснив. На самом деле, Хёнджин был рад. Его рука заметно устала, как и всё предплечье, что было в течение часа в напряжении. Ему был необходим этот отдых. Семья у Сынмина большая и шумная, чего стоят только рассказы о его двух старших сестрах, постоянно приезжающих к ним на выходные и устаивающих массовые дебаты что и как в этой жизни лучше. По словам старшекурсника — родители были не менее громкими, поэтому порой Сынмин просто сбегал из дома в конце дня, потому что голова начинала болеть, а чужие голоса заполоняли его разум. Честно говоря, Хёнджин устал бы от них еще в первый час совместного времяпровождения. Его родители не были активными или шумными, не кричали друг другу из разных комнат, просто потому что так проще и не врубали на всю музыку. Но несмотря на такой большой провал в поведении, семья Сынмина тоже казалось комфортной. О ней хотелось узнать побольше. Когда они уже приближались к знакомой калитке, на которой гордо красовалась табличка с подписью «семейство Хван», Сынмин вдруг замедлился, запинаясь о собственные слова. -А если я спрошу, что случилось с твоими руками, ты ответишь мне? И если надо будет, я поклянусь на мизинчиках, что унесу это с собой в могилу. -Может тогда встретимся около полуночи и снова погуляем? Мне не сложно, но я не хотел бы это делать, пока мама прожигает в нас дыру, подглядывая через окно, — они синхронно поворачиваются в сторону дома, после чего Сынмин моментально делает поклон в девяносто градусов и волнительно сжимает края кофты в руках. Это.мило. -Хорошо, я буду ждать тебя тут в половину двенадцатого. И знаешь, ты.ты очень необычный в самом лучшем смысле этого слова, — и он убегает, оставляя краснеющего Хёнджина с кучей неозвученных вопросов и дурацкой улыбкой на лице, за которую еще надо будет отчитаться перед родителями. Он возвращается домой с мыслями о Сынмине. Время до полуночи тянется быстро, учитывая, что большую часть он провел за кухонным столом, поедая остывшую пасту и слушая от мамы советы по коммуникации с красивыми и обаятельными парнями. Будто бы ему двенадцать лет. Будто бы это не он тут волнуется перед следующей встречей, а она. И успокаивать тут надо только ее. Когда до встречи оставалось десять минут в голову ударило грубое и неприятное осознание — он пообещал рассказать о самой неприятной части своей жизни. И кому? Человеку, с которым виделся пару раз, но в котором по необъяснимым причинам за полчаса диалога нашел что-то родное и свое. Словно так было нужно. Кому и зачем — неважно. Сынмин выглядел взволнованным. Он стоял спиной, но Хёнджин видел его неуверенные взмахи руками, постоянные перескакивания с ноги на ногу и слышал дыхание, которое тот старательно пытался восстановить. И отчего-то эта сладкая тревога передалась и младшему. Теперь они оба в панике, замечательно. -Привет, я это.тебе вот хотел, в общем угощайся, — и сует пачки мармеладок, до этого спрятанные в карманах толстовки. Взгляд не отводит, но по краснеющим ушам и так всё понятно — смущен своим же поступком, да настолько, что дыхания совсем не слышно. Хёнджин думает, что задохнутся они оба. Но сладости принимает. -Спасибо, тогда перекусим ими? Я не хотел бы угощаться в одиночку, — в чужих глазах горят звезды. Хёнджин вдруг вспоминает про маленького принца и неосознанно сравнивает его с Сынмином. Мог ли быть этот человек его маленьким принцем, пока он будет дожидаться в своем колпаке его издалека? Смогли бы они любить? От последнего вопроса в горле пересыхает. Хёнджин не может себе дать никаких объяснений. -Если ты угощаешь, то я только за. А твоя мама всегда сталкерит тебя в окно? — они оба вновь оборачиваются к дому, после чего Хёнджин закатывает глаза и делает шаг в сторону безлюдной улицы, освященной фонарями. -Она сталкерит всегда, когда видит каких-то неизвестных людей рядом со мной. Но ее можно понять, она просто беспокоится обо мне, — они сворачивают в сторону небольшого парка, где Хван не редко любил застрять в школьные годы — там слишком много прекрасного для художника, что вечно таскается с карандашами и парочкой блокнотов. -Моя мама была такой до конца старшей школы, а потом её вдруг отпустило и она перестала даже звонить мне, если я не прихожу домой к вечеру. Не то чтобы она не волнуется, просто дает мне некую свободу. С сестрами примерно также было, поэтому я думаю, что у моих просто пометка на окончании школы, как о начале взрослой жизни. -Моя мама.она раньше не была такой. Обычно мы переписывались с ней и просто рассказывали про события дня, если сами того хотели. И когда уходил гулять, она даже не спрашивала куда я, потому что знала, что все будет хорошо независимо от наличия моего ответа. Возможно из-за этой беспечности она винит себя сейчас, — последние слова дались тяжело, потому что сколько бы Хван не говорил с женщиной, он понимал, что та не перестает думать об этом ни на день. Она его мама, он ее сын. И прошлое поломало их обоих, кого-то просто сильнее и жестче, но это не значило, что чья-то боль была менее значимой. Им всем нужна была помощь. Все нуждались в спасательной шлюпке, на которой они могли бы покинуть чертово болото. -Что-то плохое случилось? Сынмин выглядит встревоженным. Ему хочется довериться. Хёнджин впервые это делает под покровом ночи и миллиона звезд, болтающих между собой на тихом неизведанном языке. Хёнджин снова возвращается на год назад, когда был выпускником самой обычной старшей школы Сеула. Чьё-то чихание от поднявшейся пыли. Чьи-то конверсы, запачканные липкой жестокостью. Чей-то надменный возглас прямо над ухом, а после удушающая вонь дешевых сигарет. Хёнджин всё никак не может сконцетрировать своё внимание на чём-то одном. Под ним лишь бетонная плита, перепачканная временем и баллончиком краски. Кажется, кто-то пытался нарисовать шедевр, но Хёнджин не видит в этом ничего прекрасного. Как и в самом месте. Здесь пахнет нищетой, насилием и подростковой безумностью. Дыхание сбивается, когда он видит изодранные листы бумаги перед своим носом. И последующие удары в ребра ногами больше не причиняют никакой боли. Пустота. Он перестает чувствовать еще тогда, когда они уничтожили сокровенное — его рисунки. -Наш Хвани хочет поступить на художественный? Он ведь талантлив и гениален, — мерзкий смех. Всегда им был и всегда останется. Как и человек, возглавляющий местную шайку хулиганов. Всем им нет и не было никакого до него дела, зато есть дело девушке, что стоит поодаль, испуганно поглядывая в сторону своего парня. Ей страшно. Хёнджин хочет спросить её о причине, потому что она единственная, кто натравил бешенных псов на него. И теперь вместо эгоизма, она чувствовала себя уязвимой. Но единственным уязвимым человеком сейчас был Хван: тронь и он рассыплется на мелкие песчинки в миг. -Кто же выиграл у нас бюджет в престижном университете на конкурсе живописи? Не наше ли сокровище Хвани? Не ты ли, чертов художник, посмел тягаться с милейшей Хвин? У Джунсока глаза горят жестокостью и высокомерием. Возомнил себя королем и теперь пытается доказать это кулаками да словесными унижениями, будто бы это и правда имеет хоть какую-то ценность. Хёнджин не видит в этом ничего прекрасного, лишь сплошную гниль. Упомянутая Хвин готова заплакать от неожиданных последствий своего несоразмерного эгоизма. Неудивительно, она всегда была слишком эмоциональной трусихой по сравнению с Джунсоком. Новый удар в области копчика заставляет мысли покинуть разум моментально. -Место мы уже не заберем, но вот твой талант, Хван, очень даже можем. Думаю, это будет больно. Его боль для них услада. Его первый крик отчаяния и страха вызывает на чужом лице лишь безжалостную улыбку. Хруст костей затмевает любой звук мира. Сил вырываться нет, но он почему-то продолжает брыкаться, пока какой-то худощавый парень достает молоток. Он кричит, когда первые удары раздрабливают ему кисти и пальцы, создавая кровавое месиво. Слёзы смешиваются с кровью, когда они уходят, оставляя Хёнджина без будущего и каких-либо надежд. И, возможно, тогда он впервые захотел быть забитым до смерти. -Их посадили, всех до одного. Большая часть компенсации выплачена, я больше никогда не увижу ни Джунсока, ни Хвин, ни остальных, — руки предательски начинают дрожать сильнее обычного — боль снова вспыхивает в каждом кончике пальцев ярким пламенем воспоминаний, — но я…я, черт возьми, больше не могу нормально рисовать. У Сынмина челюсть сжата сильно, еще немного и Хван услышит скрип зубов. Становится немного волнительно — чужая реакция непривычна и непонятна, но принята к сведению и подвергнута строгой обработке. Приходится на пару секунд затихнуть и дать им обоим время на размышления. -Хёнджин. Не твоя вина была в том, что кто-то позавидовал твоему таланту. И ты не тот, из-за кого всё это случилось, — треск души. Сынмин бережно и аккуратно разбирает Хёнджина, желая склеить сердце в правильной последовательности самым надежным клеем. Психолог постоянно повторял это. Но его слова звучали как простая отговорка, которой он отрабатывал деньги его мамы. Сынмин же звучал отчаянно и тихо, шепча в самую глубь души, оставляя отпечаток собственных чувств. Хёнджин растворяется, словно сладкая вата. Кто мог бы подумать, что звёзды ночью прекраснее, когда смотришь на них с особенным человеком? Почему никто не рассказал об этом Хёнджину раньше, когда он ронял хрустальные капли на землю, после очередной неудачной попытки рисовать. Почему они не встретились чуть раньше, когда мир казался таким ненавистным? -Если ты решишь остаться рядом, давай станем кем-то важным друг для друга? Они скрепляют договор на мизинцах. Впереди либо горечь потери, либо мармеладки со вкусом колы.

***

Взмах карандашом, робкие поглядывания вперед, очередной добавленный штрих — Хёнджин не может остановить себя. Перед ним сидит воплощение его мечты, его любви, его личного искусства. Дыхание перехватывает от очередного столкновения взглядов. Сынмин сидит перед ним в самой обычной рубашке и брюках, держит в руках книгу и откровенно скучает. Оказалось, читать под чужим надзором некомфортно, даже немного смущающе, что непременно отразилось румянцем в области щек. Хван, к счастью, на это не обратил никакого внимания. -Когда я соглашался позировать, то не думал, что ты будешь так много меня разглядывать. Признавайся, ты просто любуешься мной! — У Сынмина, наверное, затекла спина. Хвану хочется извиниться за каждую потраченную минуту. -Да, ты очень красивый, — на грани шепота, который отчетливо слышен обоим в пустом кабинете университета. Сынмин напротив моментально раскрывает рот, но после также быстро закрывает, видимо, не находя подходящего ответа. Руки предательски начинают дрожать. Впервые за последние две недели. -Могу я кое что сделать, Джини? Что-то очень серьезное и важное для нас обоих, — кисточка почти выпадает из руки, когда Хёнджин находит в себе силы кивнуть. Он не уверен в реальности происходящего от слова совсем. У Сынмина мягкие губы. Он осознает этот факт, когда чувствует чужое дыхание и тепло на своих собственных. Когда Ким безжалостно проводит кончиками пальцев по щекам, а после зарывается в чужих волосах. Когда они вдруг начинают чувствовать друг друга совсем на ином уровне сознания. Сердце готово вырваться из груди, ведь оно больше не принадлежит лишь рисованию. Ким Сынмин нахально забрал ровно половину себе, отдавая взамен своё, пропитанное страстью к иностранным языкам. Они стали кем-то важным друг для друга. Кем-то, кто теперь является частью души другого. Внутри фейерверки. И плевать, что Хёнджин целуется неумело, а руки выдают все его чувства с потрохами, потому что Сынмин всё и так бы понял. Понял и принял бы. А после усыпал бы точно также, как и сейчас, лицо сотнями поцелуев, пропитанных самой настоящей любовью. -Полгода я ждал этого момента, — на чужих губах неосознанно застывает признание, и Хёнджин громко всхлипывает, наконец прижимаясь к родному человеку. Нет ничего драгоценнее их раскрытых душ перед друг другом, — позволь мне быть больше, чем обычным другом? Он целует костяшки рук. Прижимается к ним лбом, словно руки Хёнджина можно отнести к чему-то прекрасному. На их губах улыбки, на сердцах печати чувств, а в глазах целые вселенные. Портрет остаётся незавершённым, но каждый студент, проходящий мимо в следующей половине дня, замороженной останавливался и восхищенно называл руки неизвестного художника настоящим порождением таланта.