шерше ля фам

«Думай» Стремительным шагом он пересекает Невский проспект, тупо глядя под ноги. «Думай» Минует несколько дворов, ни разу не попадая в тупик, хотя взгляд продолжал сверлить мыски собственных пыльных ботинок. Если присмотреться, можно разглядеть и пятна грязи. Или крови. Этого в тусклом желтом свете фонарей не рассмотреть. Да и важно ли это сейчас. Игорь понимает, что мысли беспорядочно цепляются друг за друга, бьются об черепушку, вызывая легкое головокружение. Мысли, да. Мысли вызывают эту потерю координации, а не то, что час назад голова Грома была прокатана по всем горизонтальном поверхностям в темном помещении бара на окраине Петербурга. Парадную дверь так и не починили. Покажется странным, но Игорь этому по-прежнему рад. Он взлетает на пятый этаж, почти сталкиваясь с пожилой женщиной, решивший на ночь вынести мусор. Плохая примета. Но Гром не может вспомнить почему. — Молодой человек, вы к кому? Разумеется. Незнакомая женщина на пустой лестничной клетке в парадной, где сломан кодовый замок, действительно решает завести беседу с хмурым мужиком, лица которого едва видна из-под козырька кепки. И то ли это смелость, то ли полнейшая глупость. Игорь склоняется к тому, что это все-таки пустота в голове. Лишь красная тряпка перед глазами — доебаться-доебаться-доебаться. — Я здесь живу. — Это не так. Я прекрасно знаю всех жильцов этого дома. — Я. Здесь. Живу, — по слогам чеканит Гром, сжимая кулаки в карманах джинс. Когда он произносит это вслух, то отчетливее обычного осознает, как сильно далек от истины. Это даже незнакомая старушка понимает. И молчит, продолжая сверлить подозрительным взглядом выцветших глаз. — Ну и в какой же квартире? — Этой, — Игорь коротко кивает на дверь, расположенную по левую руку. Женщина теперь смотрела на него с еще большим напряжением. Она прекрасно знала, кто живет в этой квартире. Грома ломало от мысли, что их взгляды на количество проживающих за заветной дверью отличаются. — Молодой человек, покиньте этот дом, пока я не вызвала полицию. Будь Игорь в более благодушном настроении, он бы точно произнес напрашиащуюся остроту вслух. Но сейчас он чувствовал, что если разлепит пересохшие губы, то с них сможет сорваться только грубость. А так нельзя. Это неправильно. Из всех вещей, которые Игорь раз за разом копил в своем «неправильно» — грубость пожилой женщине на лестничной площадке точно была бы лишней. Даже какой-то обидно ничтожной. — Я пришел к… Гром искренне надеялся, что вот конкретно сейчас ситуация разрешится по-киношному — дверь желанной квартиры наконец распахнется, и его спасут от допроса незнакомой дотошной старушки. Которая все еще стояла с пакетом мусора, гордо выпятив грудь. Но нет. Он просто не договорил свою же фразу, повисло тягучее молчание, Игорь просто не был готов продолжить. Он вообще-то не знал, к кому он пришел. Точнее, имя-то он прекрасно знал. А вот, что за социальный статус ему впору приписать человеку, к которому пришел на инстинктах, не выстраивая никакого маршрута. Ноги его привели сами. Глупо, но так, оказывается, бывает. — Пожалуйста, можно я… постучу? — было странно просить разрешения у соседки. Он мог просто это сделать. И сделал. Три громких удара кулаком об дверь. Кажется, старушка мелко вздрагивала в такт каждому. Она понимала, что бросаться на мужчину вдвое выше и сильнее нее — идея отвратительная со всех сторон, поэтому решила понаблюдать и, видимо, стать хотя бы свидетельницей возможного преступления. Храбро, но довольно глупо. Хотя не Игорю бы судить. Дверь долго хранила молчание. Гром слышал гулкое биение своего сердца. Как же это все иррационально. Бессмысленно. Необъяснимо. Наконец шорох шагов, десять секунд тишины — это смотрели в глазок, что на пять секунд дольше обычного — это боролись с сомнением, стоит ли открывать. Игорь считал, пытаясь абстрагироваться от желание выбить дверь ко всем чертям. По старинке. Но это было не очередная рабочая ситуация, в которой Гром выискивал, выдирал, выбивал информаторов и подозреваемых. О, то было совсем другое. Поэтому Игорь чувствовал себя не в своей тарелке. Как и всегда, оказываясь на пороге этой квартиры. — Привет. Он так долго копил в себе воздух, чтобы вытолкнуть из легких это глупое приветствие. Молодец, Гром. Пять баллов. Перед ним стояла его Персефона. Когда-то источающая божественный свет и доброту, она была спущена им, Игорем, в самый ад. — Агаточка, — на долю секунды Игорь даже не понял, что заговорил не он, а все та же героиня с мусором, — мне вызвать полицию? Гром поднял на девушку взгляд побитой собаки. Ничего нового. Он всегда приходил вот так. В конце концов это страдание, плещущееся в серых глазах, приелось, стало нормой, константой. Игорь не приходил, когда был счастлив. Или хотя бы спокоен. Наверно, в таком состоянии ее адрес совсем выцветал в памяти. И наливался алым, питаясь от бесконечной ярости. — Нет, спасибо, теть Зин, — вымолила Агата, посмотрев на нее с легкой полуулыбкой. Это была попытка успокоить подозрения соседки и отправить ее по своим делам. — Это мой… — она тоже запнулась, как и Игорь минуту назад. — А то он говорит, что живет здесь, ну а я-то знаю, что не живет же, иначе я бы его обязательно запомнила! Теперь Гром снова почувствовал пытливые карие глаза на себе. Агата явно имела свое однозначное мнение по поводу «совместного» проживания с ним. И оно явно не было в его пользу. Девушка молча посторонилась, пропуская майора внутрь. Еще минуту задержалась, закрываясь на замок, причем делала она это намеренно дольше обыкновенного. — Чай? Игорь все еще стоял, засунув ладони в карманы, и кусал губы. На языке ощущался металлический привкус — все-таки прокусил или в драке заработал. Ему совсем не хотелось смотреться в зеркало. Хватало и того факта, что Агата всеми силами избегала встречаться с ним взглядом. — Да, пожалуйста. Этот голос. Он сводил Агату с ума. Когда-то в прошлой жизни — сводил с ума сладко, до трясущихся коленок. Сейчас — сумасшествие мешалось с приступами агрессии, пока что задерживающихся в покалывании озябших пальцев. Игорь слышал, как поставили чайник на плиту, включили газ. Потом шуршание. Скрип дверцы. Стук. Еще шуршание. И вот Агата выходит к нему с перекисью и бинтами. — У меня все в порядке, — отпечатал Гром. — Нет, — сухо кинула девушка и жестом приказала следовать за ней. И Игорь пошел, не находя в себе сил на споры. Его усадили на бортик ванной и принялись аккуратно промывать раны на лице. Агата была очень близко, от нее веяло напряжением, которое будто вибрировало в ушах майора. Какой же кошмар. — Как ты… — Молча. В какой момент они докатились до трех слов в вечность, тяжким грузом падающим в пространство между ними. В какой момент они перестали понимать, кто они друг другу. В какой момент они начали прятаться друг от друга, даже находясь совсем рядом. Если бы Игорь спросил все это у Агаты, она бы ответила ему дату, время и обстоятельства всех этих отправных точек в тартарары. Все началось или закончилось, когда она попыталась прорваться Грому в душу. Когда предприняла попытку поговорить о «них» как о чем-то решенном и постоянном. Когда произнесла «я люблю тебя», искренне веря в ответное признание. Как же больно она ударилась о бетонное молчание. Как же у нее закладывало уши от тихого причитания Игоря о том, что у него… работа. Тяжелая. Опасная. И он не уверен, что сможет быть только ее. Агата, черт возьми, этого и не просила. Агата сказала ему «я тебя люблю» первый и, как оказалось, последний раз. А Игорь услышал «я хочу привязать тебя к себе». И больше не хотел ничего слушать. Они потом еще трепыхались, старательно пытаясь склеить свое «мы». Вроде бы Агата закрывала глаза на то, как застывал Гром, когда они оставались наедине. Как погружался в свои мысли. Как становился статуей рядом с ней. Он говорил, что это ради нее. Но, как забавно, это было ради него. Брать ответственность за собственные отношения было гораздо труднее, чем выбивать двери с петель и разбивать носы преступникам. Агата думала, что ее признание в ночи, на развороченной постели, станет началом чего-то большего. Игорь сузил это «большее» до размеров песчинки и замел куда-то под кровать. На тот момент они не жили вместе. Они как-то странно зависли между статусом «друзья» и «пара». Они были знакомы с юношеских лет, когда Игорь оканчивал полицейскую академию, а Агата растекалась по холсту в попытках стать профессиональным художником. До сих пор не было ясно, как они оказались на студенческой тусовке — казалось бы, в их преддипломном возрасте это даже не солидно было. Агата думала, что было бы даже не так ужасно, если бы Игорь просто промолчал, сделав вид, что уснул. И они продолжили все, как и было. Ее бы это устроило. Ей просто было комфортно с Громом и его молчаливостью. И они расстались. По крайней мере, она так думала — думала, что все вполне однозначно. В период импульсивного запоя после неудавшейся попытки завести отношения Агата как-то решила привести в опустевшую квартиру левого парня из бара. И вот тогда-то ей доходчиво объяснили — ни черта у них там с Громом не однозначно. Игорь сидел под дверью и так посмотрел на паренька, обнимавшего Агату за плечи, что тот даже не попрощался, перескакивая сразу через две ступеньки. На пару дней она преисполнилась надеждой, что Игорь решил все молча вернуть на круги своя. О нет. Майор решил запутать следствие. Измучить жертву, которой стала ощущать себя Агата. И около двух лет Игорь Гром появляется на пороге ее квартиры в минуты, когда его душевная боль становится сильнее телесной. Но никогда не пытался объясниться. Просто молчал. Вот теперь эта молчаливость не вызывала у Агаты чувства спокойствия и защищенности — нет, это раздирало ее в клочья. Она думала переехать. И даже переезжала. Но Игорь даже не заметил. Потому что она прожила на съемной квартире в Выборге три дня и, вымотанная окончательно, вернулась обратно. У нее начинался стокгольмский синдром. — Спасибо. Агата с силой начала прихлебывать чаем. Замолчи, Игорь. У тебя это лучше получается. Она чувствовала себя неуютно в собственной квартире — сжимала до побеления чашку в ладонях, тщательно пряча взгляд. Скоро он уйдет. Уйдет. Уйд… — Агата. Ей пришлось посмотреть на Игоря. Хотя «пришлось» — это слишком уж громкое слово. Она бы все равно нашла предлог, чтобы жадно рассмотреть майора. Впитать малейшее изменение в скульптуре его лица и тела. Она его любила. Она же призналась. Ее теперь это как будто волновало меньше всех среди всего дерьма, происходящего вокруг. Любовь к Игорю стала перманентной частью, въевшейся в сознание. Но это было чувство, не окутывающее мир розовым флером, то было состояние равновесия, где на чаше весов — принятие и уверенность. Принятие безысходности. И уверенность в том, что Агата такого больше никогда не почувствует с другим. Просто потому что никогда не перестанет вспоминать Грома. Натура у нее такая. Мама говорила — романтичная. Подружка студенческих лет — дурная. — Как… работа? Игорь хотел удариться головой об стол. Неужели он действительно хочет сейчас говорить о работе. — Неплохо. Агата должна быть честна с собой — она хотела бы оставить Игоря за дверью хотя бы один раз. А потом еще и еще. Но майор Игорь Гром по ужаснейшему стечению обстоятельств стал ее музой — музой, чьей рукой она писала картины. Прекрасные полотна, написанные в ночи, пока Игорь, скорее всего, гонял наркоманов по ночным улицам Питера. Он был далек от искусства. И вначале их отношений Игорь мало интересовался ее мастерской, обставленной многочисленными багетами для будущих полотен. Но ему нравилось стирать пальцами остатки засохшей краски с фарфоровой щеки, нравился запах грифеля, впитавшийся в пальцы, и однажды, пока Агата еще спала, он все-таки толкнул дверь в мастерскую. Ему нравились работы Агаты. И особенно — его собственный портрет, дописанный лишь наполовину. Но глаза — Игорь будто в зеркало смотрел. После расставания Агата даже не пыталась вернуться к картине, но потом — тот и вовсе затерялся в рабочем бардаке. Так бесповоротно, что оказался в холодной квартире Игоря под темным пледом. — Я… не знаю, зачем пришел, — Гром резко вскочил из-за кухонного стола и принялся метаться по комнате под недоумевающий взор девушки. Майор задерживался в ее квартире уже как на минуту, что начинало по-настоящему пугать. Что беспокоило Агату больше — то, что Игорь сегодня уйдет навсегда или то, что останется хотя бы еще на полчаса? — Почему ты не прогонишь меня? Агата хотела выплюнуть «ты прекрасно знаешь». Агата хотела кинуть в стену кружку, которую продолжала стискивать в ладонях. Агата хотела быть частью жизни Игоря Грома. Даже такой спонтанной, мало значащей в ритме его будней. Агата только пожала плечами. Игорь вдруг ударил ладонями по столу, тенью нависая над девушкой — в его глазах плясало бешенство. — Да будь ты человеком — выгони меня нахер. Агата вскинула на него зеленые глаза — Гром видел в них весну, теплую и возрождающую жизнь. Но какая же в них была усталость, увеличивающаяся в геометрической прогрессии с каждой их встречей. Игорь пытался освободить ее, честно, но вот он снова здесь. — Не хочу, — прошелестела Агата стыдливо. Как будто сама страшилась своих слов. — Я же делаю тебе больно. — Так не возвращайся, Игорь. Не приползай на мой порог, не пугай соседей, не ври, будто живешь здесь; не ври мне, что все еще хочешь быть частью моей жизни! Ты ведешь себя глупо! «Ты даешь мне надежду» — А сама-то! — Я могу так себя вести, кретин! — прошипела художница, вскакивая на ноги и вставая напротив Игоря. — Ты знаешь, почему я так себя веду. Ты все про меня знаешь. Я же ни черта не понимаю. Я тебя совсем не знаю. Ты вполне доступно объяснил мне это два года назад. Игорь протянул руку, желая коснуться хрупкого плеча, но девушка дернулась назад и отвела мокрые от подступающих слез глаза. Желудок Грома скрутило от презрения к себе, к своей слабости, к своей грубости, которой он позволял бросаться с кулаками на беззащитную Агату. «Думай» Девичья ладонь взметнулась в воздух, и на секунду Игорь ощутил надежду, что она с яростью обрушится пощечиной. Но нет — Агата вплела пальцы в волосы, массируя кожу головы в попытках абстрагироваться от желания завыть в голос. «Думай» Агата влила в чайную кружку вино. Выпила залпом. «Думай» Всхлип. Девичьи плечи задрожали. И вот Игорь стоит вплотную, невесомо касаясь обветренными губами каштановой макушки. Не зная, куда деть руки, он уперся ими в столешницу по обе сторону от рыдающей Агаты. Она уже не стеснялась. Слезы горьким водопадом стекали по щекам, окропляя старый линолеум. У Грома все вибрировало от перенапряжения — сейчас он испытывал к себе ту же ненависть, что и к грязи в человеческом обличии на улицах Петербурга. — Ты должен быть сильнее, — заикаясь, выговорила Агата, — из нас двоих только у тебя хватит сил все это прекратить. Оставь меня. Игорь и без нее знал, что все — в его руках. Она давно отдала власть в его искалеченные ладони. — Если бы я мог, Агата, — ее имя на его устах звучало по-особенному. — Я бы хотел поступить правильно… как всегда. — Правда — вещь субъективная. — Не в моем мире. — А какой он — твой мир? — Опасный, беспринципный, кровавый. Не для тебя. Одному было — проще. Одному — и погибать не страшно. Одному — четко известны определения справедливости и правды. Но стоит пустить Агату, Игорь знает, грани расплывутся словно акварель, в которую ткнется смоченная в воде кисть. Агата его страхи — знала. Но, устав биться о бетонную стену принципов, молча подняла ладонь к щеке майора, невесомо касаясь ее подушечками пальцев. По лицу Грома заходили желваки, будто организм его отвергал нежность на физическом уровне. Дикий. Никогда он не будет принадлежать ей. Из Агаты не получится опытного укротителя. Она влюбилась в этого Игоря Грома. Он в нее — вряд ли, скорее привязанность с перспективой помолчать с искусственно воссозданной непринужденностью. — Я жалею, что тогда сказала это. Игорь поднял на нее побитый взгляд. — Больше не чувствуешь?.. — О, нет, — грустно вздохнула Агата, — боюсь, я больше никогда не почувствую безразличия. — Я… — Игорь не мог этого сказать. Его признание нарисует на Агате мишень размером с ее замечательную головку. Он не может быть настолько эгоистичен. — Мне жаль. Она криво улыбнулась, понимая, что как только Игорь уйдет — она снова перестанет существовать до следующей встречи. Как же это глупо. Гром не сразу сообразил, что девичья рука резко вцепилась в его футболку, притягивая к себе — они неловко столкнулись скорее зубами, чем губами. Агата дрожала от нахлынувших эмоций в сильных объятьях майора. Если Игорь уйдет навсегда — у нее будет это воспоминание, с которым она проживает хотя бы еще годик. А там — может, загремит в кутузку на пятнадцать суток в надежде хоть на это время стать частью мира Игоря Грома.