camouflage

— Перестань волноваться. Если ты будешь просто хорошо себя вести, они тебя полюбят. Дазай отворачивается от зеркала и видит, как Куникида поправляет галстук перед другим зеркалом у входа в отель. Однако краем глаза он следит за брюнетом. — Что? Я не нервничаю, — с усмешкой говорит Дазай, несмотря на то, что последние десять минут поправляет одну и ту же прядь челки. Куникида вздыхает: — Если бы я не знал тебя достаточно хорошо, чтобы понять, когда тебе не по себе, мы вообще не стали бы этого делать, — говорит он. — Я бы не стал хвастаться какой-то случайной связью на одну ночь. — Кстати говоря, — Дазай решает, что его прическа настолько идеальна и небрежно растрепана, насколько это возможно, и с ухмылкой поворачивается к Куникиде, — помнишь, как несколько лет назад я так напоил тебя, что ты проснулся рядом со случайной женщиной? А потом ты пытался устроить мне контузию в следующий понедельник на работе? Раньше воспоминания о прошлом только усиливали его тревогу. За те три года, что они вместе, такого еще не происходило. — …Пожалуйста, не упоминай о прошлых отношениях, когда мы собираемся знакомиться с моими родителями. — Я бы вряд ли определил подчинение кого-то как отношения и– — Осаму. — Ладно, ладно, — смеется Дазай и вскакивает, чтобы занять свое место позади Куникиды, кладет обе руки ему на плечи и утыкается носом в шею, как тоскующий по любви домашний кот. — Теперь ты целиком мой, я понимаю. Быть полностью его — означает, что родители блондина становятся родителями Дазая — теми, которых у него никогда не было. Немыслимо, что через десятки предсмертных переживаний человек мог пройти только для того, чтобы узнать, что настоящим финальным боссом была встреча с родителями его жениха. И теперь, когда это событие все приближается, его сердце бьется быстрее, чем в тот раз, когда он чуть не утонул, или в другой раз, когда он чуть не утонул, или в тот раз, когда он чуть не утонул снова- оно бьется быстрее, чем в тот момент, когда Куникида признался, и Дазаю пришлось разгадывать, было ли это жестокой шуткой или его многолетняя привязанность к блондину на самом деле была взаимной. Куникида еще раз поправляет галстук рукой, на одном из пальцев которое было серебряное кольцо, и выдыхает: — Ладно, ты готов? Нам пора идти. — Да, просто я… все еще удивлен. — Чему? — Я просто никогда не ожидал, что люди, которые вырастили такого человека, как ты, смирятся с тем, что у их единственного сына есть жених. Я был уверен, что они захотят, чтобы ты женился в двадцать лет и у тебя был ребенок на подходе, — хихикает Дазай. Лицо Куникиды становится серьезным. — Насчет этого… Улыбка Дазая сменяется замешательством. — Ты им не сказал? — Это так и не всплыло. — Доппо? — спрашивает брюнет. — Тогда как ты меня назвал? — Я просто… сказал, что приведу своего партнера. И я… избегал употребления гендерных терминов. — Куникида дергает за галстук, который он так аккуратно завязал всего несколько мгновений назад. Дазай моргает, его лицо остается монотонным. —…Тебе стыдно за меня? Вздох. — Конечно, нет. Я терпел тебя три года, черт побери, в общей сумме пять лет. Я бы давным-давно бросил, если бы мне было стыдно. — теперь настала очередь блондина положить обе руки на плечи Дазая и успокоить его. — Я люблю тебя, Осаму, и я скорее умру, чем буду стыдиться того, что ты мой партнер. Брюнет слегка улыбается и кладет свои руки на руки Куникиды. Странно, что до сих пор, спустя три года, услышав эти три маленьких слова от блондина, его тело согревается, а бабочки в животе оживают. — В таком случае… почему ты избегаешь говорить, что ты с мужчиной? — Потому что я хочу, чтобы они дали тебе шанс. Я точно не знаю, как они отреагируют, но я думаю, что они будут более принимающими, когда столкнутся с реальным человеком, а не просто услышат о тебе по телефону, — объясняет Куникида. — И после того, как мы проделали весь этот путь, с их стороны было бы довольно невежливо выставлять нас за дверь. — А, классическое чувство вины. Понял. — Осаму. — Я шучу. Пойдем, Доппо. Это обычный двухэтажный дом в пригородном районе. Дазай не знает, чего еще он ожидал. Куникида действительно похож на человека, который вырос в обычной местности и обнаружил свои способности позже, не обученный использовать их с рождения. Дазай в некоторой степени ревнует. Ревнует к своему собственному партнеру. — Ты готов? — спрашивает Куникида, держа в руках зеленый чайный сервиз, который он вызвал из своего блокнота. Он хотел купить подарок из Йокогамы — что-нибудь местное и продуманное — но Дазай убедил его, что так будет проще убедиться, что он не повредится во время путешествия. — Я готов, как никогда, — говорит Дазай с улыбкой, несмотря на колотящееся сердце в груди. Это не должно повлиять ни на что. Любят они его или ненавидят, это не должно иметь никакого значения. Их отношения стабильны, Дазай знает это, но… Какая-то его часть задается вопросом: «А что, если». Куникида ценит традиционную, тихую семейную жизнь. У него никогда не получится этого с Дазаем. Прежде всего, он мужчина, и он не хочет детей, и них нет нормальной работы. Если родителям блондина каким-то образом удастся убедить его изменить свою жизнь… Дазай не должен думать об этом. Он должен сосредоточиться только на том, чтобы Куникида позвонил в дверь, встал рядом с мужчиной и выглядел красивым и обаятельным. Так, как он всегда это делает. Из дома доносятся чьи-то шаги, и вскоре дверь открывается. За дверью стоят два человека, примерно лет пятидесяти. Женщина с короткой черной стрижкой боб и несколькими морщинками вокруг рта, когда она улыбается, и мужчина в очках и с короткими светлыми волосами. Он почти копия своего сына, только старше и кареглазый. — Доппо! — зовет женщина и бросается вперед, чтобы обнять сына. Она крепко обнимает его, пока его отец улыбается им двоим, а когда она отстраняется, Куникида предлагает им двоим чайный сервиз. — О, тебе и не нужно было, сынок. Иди сюда, — усмехается пожилой мужчина и тянет Куникиду в еще одно объятие. Тот вежливо обнимает их в ответ, и Дазай слегка улыбается. Блондин рассказал ему, что уже семь лет не видел своих родителей. Должно быть, это было непросто. Даже в двадцать пять лет, никогда не зная своих родителей, Дазай иногда мечтает о том, чтобы просто прибежать домой, обнять родных и сказать им, что все будет хорошо. Только когда отец Куникиды отстраняется, внимание родителей переключается на Дазая, который стоит и улыбается, как идиот, людям, которые, возможно, вышвырнут его через десять секунд после этого момента. — Кто это? — с любопытством спрашивает женщина. — Я думала, ты приведешь свою девушку. — Да, я собирался привести своего партнера, — поправляет ее Куникида. Он берет руку Дазая и крепко сжимает ее, демонстрируя родителям их переплетенные пальцы. — Это Осаму Дазай, и он мой жених. Перемену в поведении родителей не смог бы не заметить даже слепой. Они замолчали, их рты выпрямились в тонкие линии, и они посмотрели друг на друга. Дазай хочет убежать. Никогда, за все свои двадцать пять лет жизни, Дазай не хотел отказаться от миссии и убежать. Затем мама улыбается. Брюнет может сказать, что это вынужденная улыбка. Она отходит в сторону, и говорит: — Я приготовила для нас ужин. Заходите в дом. Дазай отпускает руку Куникиды, когда они заходят в дом, и хотя блондин смотрит на него, кажется, он думает, что это просто для того, чтобы легче было снять обувь в генкане. Они снимают с себя верхнюю одежду и следуют за родителями в гостиную. Стены украшены семейными фотографиями. Куникида в детстве, Куникида в юности, маленький Куникида со своими родителями… Фотографии очаровательны, но Куникиде, похоже, стыдно, поскольку он не удостаивает взглядом стену, пока они идут по коридору. В гостиной установлен стол котацу, на котором подают блюда. Карри Катсу с рисом, мисо-супом и овощами. Такого рода домашнюю еду Дазай не пробовал до того, как переехал к Куникиде. Брюнет умеет готовить, ему пришлось научиться, чтобы выжить, но все всегда имеет другой вкус, когда приготовлено кем-то другим. Может, ему и не рады в этом доме, но он вполне может получить от сделки хорошую еду. Все четверо садятся за стол, родители Куникиды с одной стороны, а Куникида и Дазай — с другой. Они благодарят за угощение и приступают к еде. Дазай ведет себя как обычно: спина выпрямлена, свободная рука сжата в кулак на бедре, пока он ест. Здесь довольно тихо. Дазай часто стремится заполнить неловкое молчание своими выходками, но сейчас Куникида наверняка выбросит его из окна гостиной, если он скажет какую-нибудь глупость. Черт, да он бы сам выбросился из окна, если бы осмелился сделать что-нибудь оскорбительное. — Это очень вкусно, — вежливо комментирует он, попробовав куриную котлету. — Это вы приготовили? Это изыска– — Итак, ты говоришь, что помолвлен, — перебивает отец Куникиды. Его брови презрительно нахмурились. — Как такое возможно? Дазай бросает взгляд на Куникиду, который уже опередил его: — Мы зарегистрировали наши отношения и планируем заключить брак за границей где-то в следующем году, — объясняет блондин. — Я был бы признателен, если бы вы пришли на церемонию. Его отец замолкает. Дазай молча продолжает есть еду. Она вкусная, если это вообще что-то значит в данный момент. — А ты не торопишься? — спрашивает мать, беспокойство ясно читается в ее глазах. — Тебе всего двадцать пять. Еще полно времени, чтобы одуматься, найти хорошую жену и остепениться. Как будто Дазая там вообще нет. Он что, невидим? Он случайно не умер здесь, в поезде? Увенчалась ли успехом одна из его многочисленных попыток самоубийства? Представляла ли его душа все его трехлетние отношения с Куникидой? — Мама, пожалуйста, не говори так, — настаивает Куникида. — Я очень серьезно отношусь к Осаму, и я пришел сюда не для того, чтобы ты пыталась убедить меня в обратном. — Тогда зачем ты сюда пришел? — спрашивает его отец. Вдруг, родители полностью перестали есть. — Неужели для того, чтобы втереть нам в лицо свой новый… образ жизни? Мы не так тебя воспитывали, Доппо. Куникида сглатывает. Его руки на бедрах сжаты в кулаки. Похоже, он не ожидал такого. — Я пришел сюда, потому что хотел увидеть вас и поделиться с вами большой частью своей жизни. Что трудного в том, чтобы понять это? — Может, тебе стоило скрывать это, — говорит мама. Глаза Дазая расширяются. Он не станет с этим мириться. — Может быть и лишь только может быть, а вам стоит принять своего сына таким, какой он есть, — говорит он со смехом. — Осаму, ты не должен— — Ты что, перечишь нам? — перебивает Куникиду его отец. — Мы впустили тебя в наш дом… Ты должен быть благодарен, что мы не оставили тебя на улице. — Уличные кошки были бы более вежливыми, чем вы. Куникида вздыхает и потирает лицо руками. Дазай замолкает, что очень на него не похоже. У него даже не было возможности начать хвастаться потрясающей сексуальной жизнью у них с Куникидой и тем, что родителям стоило бы когда-нибудь попробовать это, чтобы расслабиться. Возможно, это и к лучшему. — Мама, отец… Я не ожидал, что вы будете полностью согласны с этим, но… не могли бы вы быть вежливыми? Я все еще ваш сын, и я счастлив. Разве вы не должны быть счастливы, что я счастлив? Родители снова замолкают. Мама опускает глаза и говорит: — Давайте продолжим есть. И они продолжают. Тишина мучительна, но Дазай справляется даже с ножевой раной в груди. Еда немного остыла, но он доедает все до последнего кусочка. Последнее, чего бы он хотел, — это чтобы его назвали невежливым за то, что он вдобавок ко всему прочему растратил впустую еду. Как только с каждым блюдом покончено, они еще раз благодарят за еду, а затем… наступает тишина. На мгновение. — Каори, не могла бы ты принести сакэ с кухни? — просит отец свою жену. — Я бы хотел поближе познакомиться с нашим гостем. Глаза Дазая загораются, когда мать Куникиды с улыбкой встает. — Доппо, не мог бы ты последовать за мной? Я тоже хочу с тобой поговорить, — говорит она, и Куникида кивает и следует за ней в комнату, смежную с гостиной — кухню. Вскоре она возвращается с бутылкой в руках, вручает ее мужу вместе с двумя стаканами и снова уходит. Дазай не ожидал, что ему предложат алкоголь. Это почти так же, как если бы ему здесь были рады. — Возможно, мы начали не с того, — начинает отец и наливает им полные стаканы. Второй он протягивает Дазаю, и тот вежливо принимает его. — Я действительно хочу, чтобы мой сын был счастлив. — И я тоже, — улыбается Дазай и потягивает свой напиток синхронно с отцом Куникиды. — Я клянусь сделать вашего сына самым счастливым человеком на свете. — Да, я уверен. И именно поэтому ты собираешься его бросить. Брюнет моргает. Он уверен, что не ослышался, нет, он прекрасно знаком с коррумпированными людьми. Он просто предполагал, что родители Куникиды не из таких. — Извините? — Дазай неуверенно рассмеялся. — Если ты действительно заботишься о моем сыне, то сделаешь для него то, что нужно. Все знают, что мужчина должен быть с женщиной. Представь, как разрушится его жизнь, его карьера, если люди узнают, что он с другим мужчиной? — объясняет он. Дазай саркастически улыбается ему. — На самом деле большинство людей в нашем агентстве знают, что мы вместе, и приняли нас с распростертыми объятиями. Половина офиса планирует прилететь на нашу свадьбу. Лицо отца бледнеет, а затем становится сердитым. — Неужели ты не понимаешь, что это ненормально? Ты действительно готов разрушить ваши жизни из-за чего-то, что ты считаешь любовью? Дазай моргает, как невинное животное. — Это и есть любовь. — Любовь невозможна между двумя мужчинами. Ты должен знать это как взрослый мужчина. Неужели ты хочешь навлечь позор на свою семью, притворяясь, будто это так? — Ну, наверное, сегодня мой счастливый день, ведь у меня нет семьи за пределами Доппо! — смеется Дазай. Его разочарование выходит из-под контроля. — Доппо, которого я люблю, и Доппо, с которым я собираюсь провести остаток своей жизни, и Доппо, которого я собираюсь раздеть сегодня ночью в нашем гостиничном номере и забраться на него сверху. Отец больше не выглядит копией Куникиды. Может, у них и одна фамилия, но они совершенно не похожи. У Доппо Куникиды есть сердце. —…Пожалуйста, убирайся из моего дома, — требует отец. Дазай фыркает от смеха. — Нет ничего удивительного в том, что ты в конце концов сгниешь в доме престарелых вместе со своей женой. Он встает и подходит к двери кухни, кипя от злости и сгорая внутри. На его лице нарисована обычная фальшивая улыбка, но когда он собирается открыть дверь, краска трескается и откалывается. Стены слишком тонкие. — А что это за бинты у него на шее и руках? Ты что, вместе с преступником? — спрашивает женский голос из другой комнаты. —…Он просто склонен к травмам. Мы оба хорошие люди, я же говорил вам, мы детективы, — отвечает Куникида. — Да, но… — Но что? Скажи мне, мама. — …Это неправильно. — …Я действительно думал, что ты сможешь принять меня, принять нас такими, какие мы есть. Наступает долгая пауза. Дазай слышит приближающиеся шаги, и как раз в тот момент, когда дверная ручка начинает поворачиваться, женщина продолжает: — Доппо… может будет лучше, если ты не будешь нас навещать, пока... не решишь эту маленькую проблему. Сердце Дазая упало. Неужели она только что…? Секунда молчания. Куникида ничего не отвечает. Дверь распахивается, и Дазаю приходится сделать шаг в сторону, чтобы не попасть под удар. — Ты освободился. Хорошо. Пойдем, — говорит он, и Дазай, не говоря ни слова, следует за ним в прихожую. Они натягивают ботинки, пальто и уходят, не сказав больше ни слова. Они молча идут по улицам пригорода. Дазай не решается произнести ни слова, просто молча следует за Куникидой. Мать велела ему не возвращаться домой, пока они не расстанутся. Его родители не хотят, чтобы их сын был таким, какой он есть. Дазай не думал об этом с точки зрения Куникиды. Быть честным с самыми важными людьми в своей жизни только для того, чтобы они отказались от него. Пристыдили. Высмеяли. Отреклись. Фырканье застает Дазая врасплох. Его глаза метнулись к Куникиде, и он увидел, что за очками блестят слезы. — Доппо– — Не обращай внимания, — настаивает блондин и снимает очки, чтобы вытереть мокрые глаза, — Я действительно должен был этого ожидать. — Ты не можешь винить себя за то, что твои родители были ужасны. — Я могу винить себя за то, что дал им такую возможность. И вот я думал, что было бы неплохо не сообщать им заранее. — Ну, зато я получил хорошую еду и немного сакэ, — пытается рассмеяться Дазай, но Куникида не отвечает ему взаимностью. — Двадцать пять лет, а я все еще позволяю словам родителей так на меня влиять, — вздыхает блондин. — Нам не следовало приезжать сюда. Дазай сглатывает. Он не уверен, что что-то из того, что он может сказать, может хоть немного облегчить боль от того, что кто-то, кто тебя вырастил, не принимает тебя таким, какой ты есть. —…Ты можешь сказать им, что мы разорвали отношения, если это их успокоит, — тихо предлагает Дазай. — Мы могли бы продолжать быть вместе в тайне– — Нет, — сразу же отвечает Куникида. Он останавливается, поворачивается к Дазаю и кладет руки тому на плечи. — Ты — любовь всей моей жизни. Либо они принимают это, либо они не нужны мне в моей жизни. — Ты уверен? — Я скорее умру, нежели спрячу тебя. Я не стыжусь тебя, и я не стыжусь того, кто я есть, — утверждает он. Дазай осмеливается торжествующе улыбнуться впервые за много часов. Куникида вздыхает и скользит руками по бокам шеи брюнета. — Пообещай мне одну вещь, Осаму. — Что именно? — Никогда не переставай быть тем, кто ты есть. Мне все равно, включает ли это твои повязки или глупые шутки… Не притворяйся тем, кем ты не являешься, как ты это сделал там. Дазай смущенно хихикает: — Они бы просто невзлюбили меня еще больше— — Мне все равно, — говорит Куникида. — Если кто-то не принимает тебя таким, какой ты есть, то и меня он не примет. Потому что я люблю тебя, и я не позволю, чтобы с кем-то из нас снова так обращались. Брюнет улыбается и прислоняется лбом к лбу блондина. — Я люблю тебя. — Я тоже тебя люблю. Куникида наклоняется и целует Дазая в губы. Он чувствует вкус карри на губах мужчины. Но его это не смущает. Он целует в ответ. Бабочки порхают внутри его живота, как будто это их первый поцелуй, а не тысячный. Их руки находят путь друг к другу, как только они отстраняются, и они продолжают идти, переплетая пальцы. — Может быть, агентство может стать твоей новой семьей, — предлагает Дазай, прислонившись головой к плечу Куникиды. — Нашей новой семьей. Ацуши — идеальный младший брат. Блондин хихикает: — Они придут на нашу свадьбу не просто так.