Баккара

      Они приближаются к приюту ещё засветло, чтобы было как можно меньше людей вокруг. Во-первых потому, что не хочется, чтобы присутствовали посторонние. Во-вторых, Терра всё ещё уверен, что даже среди мирного населения гетто могут присутствовать шпионы регента.        — Он везде пустил свои ядовитые щупальца, — произносит омега, когда они приближаются к сгоревшему зданию по пустынной улицы, которой ещё едва касается рассвет.        Чимин с Терракотой согласен. Он не желает рисковать жизнями Гвардейцев, их состоянием и безопасностью. Чонгук рядом, ещё с ними Леандр, а вот остальные решили остаться в штабе, чтобы не привлекать ничьего внимания большим скоплением людей. Терра поправляет капюшон плотной куртки, кивает на сгоревшее здание и пропускает Чимина вперёд. Тэхён верно следует за ним, как неотделимая часть принца, следом — Глава и Леандр, а Пепел замыкает шествие.        Чимину было больно смотреть на приют снаружи, а тут, когда он оказывается внутри… сердце обливается кровью. Здание повреждено, но некоторые этажи пострадали сильнее других: кое-где обвалилась крыша, где-то не выдержали стены. Серый свет льётся с потолка, тускло освещая очертания внутренней обстановки приюта, и по крайней мере видно, куда наступать.        — Ты так и не сказал, на что вы собираетесь снимать, — почти шёпотом проговаривает Чимин, словно опасается повысить голос и побеспокоить призраков погибших здесь детей.        Леандр выуживает тонкую пластиковую полоску и показывает Паку — камера. Старой, давно не использующейся модели, плоская и лёгкая, по-прежнему рабочая. Они подготовились.        — Мы всё же не детки, — усмехается Терра, а Чонгук проходит дальше, обогнув омегу.        — Я бы не советовал идти на второй этаж. Он сильно пострадал во время пожара, пол может рухнуть.        Чимин прикусывает губу и оглядывается: столовая, маленькие классы — можно понять по очертаниям уцелевших предметов, каким раньше целям служили помещения. И вдруг прикидывает: что вызовет больше эмоций — класс или же детская спальня. Его грудь сковывает болью, но омега решает для себя всё быстрее, чем мог бы предположить Пепел.        — Мы пойдём на второй этаж.        — Баккара…        — Всё будет хорошо, — поднимает на альфу он голубые глаза, а Тэхён вдруг хватает кронпринца за локоть.        — Слишком опасно, — цедит Страж, сощуриваясь.        — Пойду только я и Леандр, пол должен выдержать наш вес, — прикидывает по комплекции двоих худых омег он.        — Я поднимусь с вами, — выдыхает Чонгук и движется вперёд, не собираясь спорить или искать компромиссы.        Чимин закатывает глаза, но кивает Леандру, и уходит, оставляя Кардинала и Терру наедине. Он гулко стучит каблуками ботинок по частично уцелевшей лестнице, оступается в попытке перепрыгнуть обрушившуюся ступеньку, но Чонгук, идущий чуть впереди, ловко обхватывает его за запястье и притягивает к себе, не позволяя упасть. Чимин ненадолго оказывается прижат к его груди, случайно касается её щекой, отчего мышцы под ней напрягаются, и от омеги это не успевают скрыть. Он бросает взгляд вниз — на пол, где мог оказаться, — и слегка сжимает плечо Пепла, за которого держится.        Они замирают на несколько мгновений, в эти краткие секунды успевая застыть взглядом друг на друге. Глаза Пепла всё такие же, какими были на Отборе: горячие, почти багрового цвета, глубокие. С толикой огня в самом зрачке и игривые, отчего по линии позвоночника омеги проскакивает табун мурашек, но Чимин сглатывает волнение и думает о том, что надо бы отстраниться.        Но воспоминания услужливо подкидывают образы того, как соприкасались их губы, ощущение рук альфы на его поясе пьянит, и Чимин даже старается не дышать. Чонгук отмирает первым — отпускает Чимина, движется дальше, осторожно прощупывая лестницу. Они без приключений преодолевают путь ко второму этажу.        Здесь пахнет гарью или же это сознание Чимина подкидывает ему фантомный запах из-за увиденного. Обугленные металлические кроватки виднеются из-за первой же двери, и сердце оказывается у самого горла, оно стучит, пульсирует, причиняя боль. Сколько здесь жило детей? Пепел с любопытством и настороженностью наблюдает за принцем, но тот не отвлекается от разглядывания последствий пожара. Он не хочет даже предполагать то, насколько страдали маленькие омеги и альфы в этом проклятом месте.        — Баккара, — зовёт Леандр тихо, напоминает, для чего они здесь находятся.        Они должны начать съёмку. Но ни сценария, ни того, что вообще Чимин должен говорить, нет. Паку тяжело сориентироваться, он судорожно сглатывает слюну. Ощущает, как волны страха и неуверенности накатывают и накрывают с головой. Дыхание сбивается, Баккара проговаривает одними губами:        — Я не знаю, что должен сказать…        Его голос сел от паники, от ощущения, будто сажа и пепел забиваются в глотку. Пол под ногами действительно поскрипывает слишком подозрительно. Леандр прикусывает губу, он явно не помощник омеге в данном случае. Чимин испуганно переводит взгляд на альфу. Его обучали быть оратором. Чимин знает, с какой интонацией говорить, какие слова окажутся более действенными, но почему-то сейчас впадает в откровенный ступор. Чувствует, как краска покидает его лицо, как кончики пальцев начинают дрожать. Глупый маленький воробушек, слишком самонадеянный, слишком отважный, он выбрался из гнезда и хочет притвориться ястребом, хотя всё ещё остаётся воробьём.        Чимин вздрагивает и вздыхает в очередной раз, не ожидает, что Пепел осторожно приблизится к нему. Взгляд альфы вдруг оказывается таким спокойным, словно тот — океан в штиль. Чонгук ожидает, что Чимин вздрогнет, когда он к омеге прикоснётся, но вдруг откровенно прижимается носом к виску. Чимин дрожит от волнения, его затапливает горем и ужасом из-за обстановки, он никак не может поймать ускользающую концентрацию за хвост. Паника снова приближается. Горячее прикосновение вдруг выводит его из ступора, когда альфа стискивает его за талию. Сухие и такие же раскалённые губы притрагиваются к виску, Чимин почти слышит каждый удар сердца Чонгука: бух, бух, бух. Его орган бьётся размеренно и ритмично. Чимин зажмуривается, ощущая, как Чонгук не отодвигается от него.        Почему же не оттолкнёт? Потому что… не хочет. Прикосновения альфы и звук его сердцебиения успокаивают. Даже защита Тэ так не придаёт уверености, как то, что Чон просто стоит и дышит рядом с ним. Он — колдун какой-то. Одним своим присутствием невозможно так нагонять волну покоя. Но Чимин отбрасывает эти мысли, впивается пальцами в костяшки его ладони на собственном поясе, и Пепел неосязаемо сжимает первые его фаланги.        — Я не знаю, что должен сказать, — шепчет омега так, чтобы не расслышал Леандр, который даёт им несколько минут настроиться и отворачивается.        — То, что чувствуешь, — выдыхает Пепел.        Он такой для Чимина непривычен, оттого мурашек двойное количество по всему телу. «Я хочу тебя, я хочу, чтобы ты прикасался ко мне, я хочу твои губы и твои руки, твои плечи, твои скулы…» Чимин так сказать не может. Он крепко стискивает зубы, отгоняя от себя проклятые образы, выжженные в памяти об альфе.        — Здесь было сто семнадцать воспитанников, — шепчет в ухо ему Пепел. — От двух лет до семнадцати. Второй этаж — жилой. На первом проходили занятия и досуг.        Шёпот Пепла кажется одновременно горячим и пугающим. Чимин вздрагивает и весь обращается в слух. Он застывает с широко распахнутыми глазами.        — Всё случилось ночью. Печка для дров… просто вывалился уголёк, а воспитатель задремал и не увидел. Он погиб первым. Не успел даже предупредить остальных, здание ведь ветхое и старое. Мгновенно загорелись дряхлые шторы и протоптанные ковры, — продолжает шептать в ухо Чимину Чонгук. Того же пронзает ужас. — Топился ночью только второй этаж, где спали дети, чтобы экономить дрова. Всё случилось в восточной части, она постарадала больше всего.        Чимин зажмуривает дрожащие веки и буквально видит под ними всю эту ужасающую картинку: как огонь растёт, как его пламенные языки охватывают комнаты и двери, шторы, одеяла. Чимин почти слышит крики в шёпоте альфы, который не собирается останавливаться.        — Из ста семнадцати детей вывести успели только сорок, — выдыхает Чонгук, и глаза Пака распахиваются от ужаса. — Ты сам понимаешь, на чьей совести их смерти.        Он может видеть, как пламя пожирает здание, может слышать чужие крики. Дыхание учащается, сердце колотится так, словно вот-вот пробьёт грудную клетку. Чимин сорванно выдыхает и стискивает кулаки так, что белеют костяшки. Чон же осторожно отходит к Леандру и кивает ему, а шпион медленно щёлкает на кнопку и наводит камеру на Чимина.        Внутри омеги всё горит так же, как в ту злосчастную ночь пожара. Его веки полыхают, его щёки покалывает от румянца, когда Баккара поднимает яростный взгляд на камеру. Представляет, что видит там Рафаэля, из горла тут же начинают рваться слова, которые Чимин бы хотел бросить отчиму, словно тряпку, в лицо.        — Я стою на месте, где погибли дети. Погибли по чужой халатности, из-за холодности и безразличия, — цедит принц.        Он всё ещё сильно сжимает ладони в кулаки, а взгляд его остр, будто кинжал.        — Всем вам известно, что я не нахожусь в пределах столицы и Хрустального замка, но все ли из вас могут быть уверены, что сказанное регентом — правда? — шипит Чимин, яростно распахивая глаза пошире. — Меня действительно похитили из дворца, на время я стал заложником, но сейчас, — Пак делает шаг вперёд, — я хочу, чтобы вы видели правду. Я жив. Меня не бьют, не пытают. Меня вытащили из клетки, чтобы показать истину. И мои глаза теперь раскрыты, я узрел всё то, что происходит с моим народом, — голос срывается на хрип, но Чимин старается более или менее сдержаться.        — Мной сейчас обуревает слишком много эмоций, — выдыхает омега, приводя ритм сердцебиения в порядок, — но они правильные. Я в гневе. В гневе на себя за свою слепоту и неосведомлённость, зол на регента, который всех вокруг обманывает. Я хочу всё исправить! — повышает тон Чимин, глядя на красный огонёк видеосъёмки. — Прекратите воспевать меня в каждом новостном выпуске, — почти рычит Чимин, откидывая с глаз тёмные волосы. — Посмотрите правде в глаза, — он обводит сгоревшее помещение руками. — Я стою на пепелище, и наша страна, несмотря на весь её лоск и ухоженность, — огромное пепелище. След чужих надежд и судьб. И это нужно исправлять. Регент — лжец, а я наконец добрался до правды, и мне она не понравилась.        Чимин делает шаг вперёд, будто камера — его собеседник.        — Ты говоришь о том, что вернёшь меня домой и накажешь виновных, Рафаэль. Ты твердишь о благополучии Рейвена, а сам для него и пальцем не пошевелил. Ты врёшь, даже когда просто дышишь… — Чимин едва сдерживает ярость в руках, не позволяя ей вылиться в крик. — Ты хочешь, чтобы я вернулся в Элиус? Сдай позиции, отрекись от престола, забери своего сына и вали. Вали к чертям из моей страны! Я подниму Рейвен с колен, с тех самых, на которые ты его поставил самолично, — дыхания почти не хватает. — Я верну моим людям то, что им полагается по праву: жизнь, а не выживание.        Чонгук внимательным тёмным взглядом наблюдает за омегой, которого, как сорвавший тормоза экипаж, уже не остановить.        — Серая Гвардия примет любую помощь. Я приму любую помощь от своего народа в том, чтобы остановить то, что только начинает происходить.        Чимин прикусывает губу и отходит на шаг. Вдруг его лица касается тёмная, почти не пропускающая свет улыбка.        — Я вернусь домой, Рафаэль, но для тебя это станет началом конца. Я вернусь и принесу с собой возмездие, которого ты заслуживаешь. За все жизни, которые ты отобрал и переломал за эти десять лет.        Чонгук закусывает губу, но Пак этого не замечает — всё внимание омеги сосредоточенно лишь на камере и на произносимых им словах.        — У тебя небольшой выбор, рано или поздно придётся отвечать за свои поступки, отец, — с отвращением выплёвывает Чимин. — Так знай, что я не остановлюсь. Прекрати этот теарт одного актёра, я никогда не был твоим ребёнком, а сейчас ты стараешься очернить Серую Гвардию и накинуть пуха себе на лицо.        Чимин снова переводит дыхание, глядя в объектив.        — Все, кто меня сейчас видит и слышит, я — кронпринц Рейвена, законный наследник престола, хранитель людей и законов Саванн, Пак Чимин. Я обвиняю Рафаэля Отт в измене короне и прошу вашей помощи, чтобы избавить Рейвен от заразы, которая его уничтожает. Присоединяйтесь к Серой Гвардии, чтобы сопротивляться захватчику и обманщику, — Чимин судорожно выдыхает и ссутуливается, он потратил слишком много сил на этот эмоциональный всплеск. — Восставшие из пепла, мы сожжём вас тоже, — на выдохе проговаривает Чимин.        Леандр отключает камеру, записав его слова, а Пак, пошатнувшись, движется в сторону лестницы. Ему срочно нужен хотя бы глоток свежего воздуха. Лёгкие кажутся тяжёлыми и давящими, тянущими к земле. Чонгук осторожно следует за омегой, чтобы подхватить, если тот вдруг оступится, но Чимин не запинается ни разу, следуя к выходу. Он игнорирует молчаливо стоящих возле противоположных стен Терру и Кардинала, вываливается на улицу из сгоревшего здания.        Его тошнит, кислый комок подкатывает к горлу, и Чимин с трудом сдерживается от того, чтобы не вывернуть собственный желудок наизнанку. Он хватается за испачканную копотью стену и часто дышит через нос, отчего ноздри его трепещут. Стискивает зубы, ощущает, как яростно колотится за рёбрами сердце.        Тэхён подходит сзади, подхватывает принца под локоть и помогает выпрямиться. Дыхание немного выравнивается, тошнота отступает, и разум Чимина трезвеет. Он идёт, поддерживаемый Тэхёном, а когда выходит за пределы сгоревшего приюта, замечает, как солнце принимается золотить крыши трущоб. Чонгук стоит рядом с Террой, скрестив руки на груди, его взгляд странный. В свете встающего солнца он чудится кроваво-алым, насыщенным, сверкающим, как драгоценный рубин. Во взгляде этом Чимин словно читает: «Ты молодец. Ты справился, я и не сомневался». Его ярость всё ещё кипит, потому Баккара отворачивается, поджимает губы. Его раненое нутро всё ещё воет, оно тянется к Чонгуку, но сам омега по-прежнему не готов отпустить обиду и злость на мужчину. Потому, выпутав из хватки Кардинала ладонь, гордо выпрямляет спину и накидывает на голову капюшон, чтобы исчезнуть с улиц, которые вот-вот станут наполняться спешащими куда-то по своим заботам людьми.

🥀🥀🥀

       День течёт так же, как тёк до этого. Ничего не кричит об опасности. Иногда люди ратуют на шестое чувство, на интуицию, но нет ничего, что было бы способно предсказать подобное. Они видели по экрану принца, на площади в их небольшом городке, видели его лицо, его эмоции. Это было так странно, так одновременно пугающе и восхищающе, словно то, что обязательно перевернёт жизнь. В их городе и прежде ходили слухи о Серой Гвардии, но та была незаметной, непримечательной и тихой, такой, будто намеренно принижала себя. Теперь с помощью принца они объявили о своём существовании на весь Рейвен. И им всем становится страшно.        Он идет по улице, торопится на работу — ему нужно заработать копейку, чтобы прокормить сына. Тяжело, конечно, даётся, с трудом и потом, но омега старается. Ему нужно содержать своего маленького ангела. Их жизнь — водоворот печали и боли, помимо которых уже не остаётся ничего. Работа до обморока за копейки, жизнь в проголодь. Они проклинают корону, желают им того же, что испытывают сами, но выхода и того самого злополучного света, способного вывести их из темноты, так и не видят. Точнее, не видели, до недавнего времени.        Принц выглядел искренним. Он словно внезапно впустил в себя всю ту горечь, в которой варится население гетто, словно был брошен на произвол судьбы, как и они сами. Омега не смог сдержать яростной дрожи, прошедшей волной под кожей, когда принц говорил. Хочется верить ему, из-за блеска слёз в глазах, из-за того, как подрагивал его голос на записи — всё от обилия эмоций, которые подделать слишком трудно. Он бы пошёл за ним, если бы не кроха на руках. Тоже бы вступил в Гвардию и постарался помочь, чем смог бы, чем сумел бы, но только двинуться туда, где будет лучше.        Десять лет они прозябали в темноте, но пришёл принц, к которому пока нет доверия. Если же омега проникся к нему сразу, то в баре, где он подрабатывает, много мужчин, которые глядят на экраны с ненавистью. Они ему не верят. Потому что регент говорит одно, а принц — другое. Сердце разрывается, больно становится, потому что и в нём самом столько сомнений и страхов. Вдруг это снова их проклятые игры, а люди лишь становятся разменной монетой в кровавой партии в шахматы между двумя монархами. Хочется верить принцу, но он для них пока чужой, пока незнакомец, только вышедший в круг света.        Нет никаких предчувствий, никакого ощущения приближения опасности, зато резким становится свистящий звук. Сперва он прокатывается по округе, вынуждая всех находящихся на улице, вздёрнуть к небу головы. А после наступает опасное, ужасающее затишье. Нет даже дуновения ветра, словно мир мгновенно погружается в прострацию и вакуум. Тишина настолько оглушительная, что начинает пищать в ушах. Омега вздрагивает в тот момент, когда слышит рокот двигателя. Двигателей… Они появляются над городом слишком неожиданно, так быстро, что даже спрятаться бы никто не успел. Стальные бока планеров сверкают в свете холодного осеннего солнца, от них хочется спрятаться, но все продолжают стоять, будто бы под гипнозом, и он тоже стоит.        А после пространство рассекает грохотом. Словно в замедленной съёмке он видит, как нечто с пронзительным писком срывается с неба, вырывается из планеров. Его в тот же миг отбрасывает огненной волной, камень крошится, поднимается пыль и температура тут же возрастает до состояния адового пекла. Омеге нечем дышать, он больно бьётся боком и буквально ощущает треск своих рёбер. Ему тяжело дышать, ничего разглядеть из-за поднявшейся каменной пыли не выходит, она забивается в рот и нос, не позволяя полноценно дышать. От страха он закрывает голову руками, а пули продолжают свистеть, вырываться из планеров и из рук тех, кто их направляет, несчастно лежит на земле. Вокруг — огонь, грохот, едва различимые людские вопли. Боли, ужаса, отчаянья. Им страшно. Омеге тоже страшно, он чувствует, как по его лицу из разбитой головы стекает красная кровь и смешивается с оседающей на коже пылью, ему жутко, ему не хочется умирать. Но больше всего он боится не за себя, нет, Марлен — его сынишка… Что же с ним, что происходит? Ничего не разглядеть, никуда не податься, не встать, не побежать. Марлен, он должен добраться до сына любой ценой. Он, конечно же, жив, он далеко, у дедушки в руках на другом конце города. Ему просто нужно добежать до сына и убедиться в своей правоте.        Выстрелы затихают, пыль начинает опускаться на землю. Несколько зданий горит, люди лежат на земле. Кто-то недвижимо, уже не в силах больше открыть глаза и узреть ужасы произошедшего. Другие плачут, так надрывно, с таким страхом в голосе, что у него вздрагивает душа. Омега видит раненого альфу, который, истекая кровью и стараясь зажать рану в животе, где торчит каменный осколок, всё равно падает наземь. Ему нужно встать, пока омега может, заставить себя подняться, пойти дальше!        И он встаёт. Всё ради Марлен, всё ради сына, только бы добраться… Он не замечает, как плачет, лишь стонет сквозь сжатые зубы — задело бедро. Но упрямо поднимается и, округлив глаза от страха, ковыляет. Куда — не видит, но предполагает, что верно. Всё получится, он сейчас доберётся до сына, всё будет хорошо, правда ведь, Саванн?.. Богиня, ожидаемо, не отвечает, но он всё равно продолжает идти.        И наступает снова тишина. Его тело леденеет, когда прямо над головой показывается стальное брюхо планера, слышит щелчок, с которым открываются пазы и углубления для пулемётов. Видит, как вспыхивает порох. Пули — крупные, беспощадные — летят безжалостно, не оставляя путей к побегу. Омега зажмуривается, чувствует приближающееся ещё до того, как всё случается. Сухие, окровавленные и разбитые губы его движутся в краткой, мимолётной молитве:        «Саванн, молю, пусть с Марлен всё будет хорошо», — шепчет, прежде чем его сносит темнотой, в которой нет боли. Она слишком быстра, чтобы её причинить.

🥀🥀🥀

       Он спрыгивает с крыла планера и утирает лоб ладонью, тут же ненароком пачкая кожу в мазуте. Ойкает, когда заживающий бок, что прежде его прекратил почти беспокоить, от резкого движения пронзает колкой болью. Пилот и механик спускаются за ним следом.        Пока Чимин участвовал в съёмках первого своего в жизни ролика для телевидения от лица Гвардии, Салита, Катберт и Немо с одним из механиков отправились на кладбище кораблей. Чимин не ожидал, что они рискнут всем и доставят в ангар нужные ему детали, ещё и прихватив с собой запасных, вдруг пригодятся. И вот, спустя два дня после съёмки, Пак может с удовлетворением выдохнуть. Он сделал всё, что только мог, чтобы починить крылатый транспорт.        — Проверим? — взволнованно спрашивает Раунд, приблизившись к Чимину.        — Заведём двигатели и посмотрим на их работу, — Баккара всё ещё переживает о том, что мог сделать и собрать что-то не так.        — Я думаю, ты справился на все сто, — улыбается немного кривыми зубами Миша — один из механиков Гвардии. Он первым потеплел в отношении принца, который прилагал все возможные усилия, чтобы починить планер.        Омега ему благодарно улыбается, а Миша хлопает его по плечу, пока Раунд взбирается по крылу к кабине пилота. Они отходят подальше, чтобы их не задело в случае, если с двигателями что-то не так, Раунд прикладывает пальцы ко лбу, как во время молитвы богине, его взволнованное лицо виднеется в приоткрытой дверце капитанского мостика планера. Пилот задерживает дыхание и дёргает рычажки, которые должны привести аппарат в движение.        Машина вздрагивает, растекается по насосам топливо, начинают рокотать двигатели. Пахнет ядрёно, словно бензином, но ещё ядовитее, и Чимин морщит нос, однако продолжает гордо наблюдать за тем, как правые двигатели рокочут наравне с левыми — они работают. В груди что-то трепещет, дрожит и восторженно танцует — Чимин управился с такой махиной! Он починил настоящий планер, пусть и использовал потрёпанные детали, но у него вышло!        У омеги не получается сдержать улыбку, он почти подпрыгивает рядом с Мишей, который посмеивается над Чимином, пока тот, зажав тряпку, какой прежде оттирал руки от масла, восторженно глазеет на подлатанный им самим крылатый транспорт. Раунд показывает из кабины большой палец и сдержанно хмыкает, прежде чем заглушить двигатели. Он резво спускается по крылу, спрыгивает на пол.        — Рычат круто, — усмехается пилот, пряча кисти в карманах чумазых после работы брюк, на Чимина лишь взгляд короткий бросает, пока Миша откровенно радуется рядом с ним. — Но надо проверить в полёте, мало ли что.        — Ну скажи же ему, что он — молодец! — шипит механик, толкая пилота в плечо. — Этот омега — настоящее чудо! С золотыми руками. Он починил нашу ласточку!        Раунд сморщивается, отталкивая Мишу, а он продолжает почти приплясывать рядом с планером и его пилотом, пока Раунд закатывает глаза.        — Спасибо, Баккара, — сощуривается пилот. Его недоверие и сомнения всё ещё видны невооружённым взглядом, но каре-зелёные глаза всё же немного оттаивают. — Ты правда очень нам помог. И спас ласточку.        Чимин, прикусив губу, смущённо почёсывает затылок и кивает. Миша на радостях вдруг оказывается рядом с Чимином и, подхватив его, кружит, твердя слова благодарности. Пак посмеивается и упирается руками в плечи альфы, требуя, чтобы тот его отпустил и поставил на место. Никто не ожидает того, как стукнется свалившийся деревянный ящик об пол, и все трое застывают: Раунд как и наблюдал за ними двумя, Миша, удерживая Баккару, а Чимин с болтающимися в воздухе ногами, потому что его так и не опустили обратно. Чонгук выглядит… холодно. Он пронзает Мишу тёмным взглядом, стискивает челюсть так, что виднеются вздрагивающие желваки. Венка на виске вздувается, а глаза сощуриваются, но лишь на мгновение.        Чимин взгляд этот не понимает. Его обжигает холодом бордовых глаз, когда Пепел приближается, и Миша торопливо опускает Чимина на пол ногами. Он покашливает, глядит перепуганно на наёмника, который, спрятав кисти в карманах брюк, становится прямо напротив механика.        — Повод для радости есть? — глухо спрашивает Чонгук, нависая над ними.        — Планер исправен, осталось проверить в воздухе, — вдруг смело закрывает собой Раунд Мишу, а Чимин непонимающе моргает.        — Повод для радости окончен, — безэмоционально произносит Пепел, взглядом Чимина по-прежнему не касается, отчего бесит просто невыносимо. Он то пялится без остановки, то вообще не смотрит. Когда-нибудь омега сумеет его понять. — Равсан — соседний город — оказался под обстрелом. Терра хочет тебя видеть, Баккара.        Чонгук тут же разворачивается, окинув на мгновение просто убийственным взглядом Мишу, отчего механик вжимает голову в плечи и делает шаг прочь от Чимина. Тот, взволновавшись, тут же следует за альфой, махнув лётной команде на прощание ладонью. Челюсть Чонгука напряжена, его глаза жёсткие и непримиримые. Он не играет словами, привычно не старается задеть Пака, отчего вынуждает насторожиться.        — Много пострадавших? — тихо спрашивает омега, едва поспевая за почему-то слишком широко шагающим Чонгуком.        — Да.        — Что с тобой? — вздыхает он, останавливаясь.        — А мне есть чему радоваться? — вздёргивает бровь Чон, обернувшись.        Чимин нахмуривается и вцепляется в рукава кофты руками. Становится буквально холодно от взгляда Пепла.        — Ты странно себя ведёшь, — шепчет Чимин. — Ты и прежде был груб. Но сейчас переходишь все границы.        — А ты позажимайся с ещё каким-нибудь альфой, чтобы я совсем из себя вышел, — бросает с усмешкой Чонгук, и Чимина простреливает токовым разрядом от поясницы до груди. Чонгук… ревнует?        Но альфа не даёт ему опомниться: шагает дальше, бросив через плечо:        — Терра ждёт, поторопись.        — Твоя ревность не должна выливаться на меня, — догнав, отвечает Чимин, а от своих же слов загорается, как красный помидор.        — Нет никакой ревности, — фыркает Чонгук.        — Тогда какое дело тебе до того, с кем я зажимаюсь, если это не ревность? — усмехается Чимин, уже приближаясь к лестнице, ведущей к Терре.        Чон резко останавливается напротив Чимина, и тот вздрагивает, медленно поднимая глаза. Чонгук наступает, вынуждает принца прижаться лопатками к стене. Голубые глаза сталкиваются в каком-то понятном только им поединке с бордовыми, Чонгук нависает над Баккарой, вынуждая того задрать подбородок.        — Тренировка сегодня в восемь в ангаре. Не опаздывай, иначе поволоку на плече, звёздочка, — в этот раз голос кажется менее холодным, и Чимина разгорающееся в интонациях Пепла пламя пугает даже больше холода. — А сейчас — к Терракоте.        Чимина начинает это жутко раздражать. Мало ведь новости о том, что город обстреляли, что пострадали люди, так ещё и Пепел со своими неясностями. Он, фыркнув, следует до самого кабинета Главы в полном молчании. Внутренности подбираются от ужаса, когда он видит серое лицо Терракоты, когда замечает плачущего тихо Катберта и сидящего со сцепленными ладонями Салиту. Тэхён уже здесь, он подходит к принцу и прикасается к плечу, словно спрашивает о том, в порядке ли омега. Они ненадолго разделились, чтобы Страж выполнил данное ребёнку обещание тренировать, Пак сам его отпустил.        — Все в сборе? — оборачивается Терра, осматривая комнату. Леандр и Немо влетают последними, захлопывают за собой дверь. — Ну, что же. Регент объявляет открытое противостояние. Включи, — кивает омега Салите, и тот щёлкает на пульт. Крохотный стационарный экран загорается, показывая остановленную сводку новостей.        На синеватом изображении видно лицо Рафаэля. Его тёмные глаза, аккуратную бороду. За спиной — символ лебедя, и Чимина буквально пронзает ненавистью. Он с прищуром смотрит на отчима, сдерживает порыв зарычать. Салита включает запись и нахмуривает густые брови.        — В связи с недавним… объявлением, выпущенным через наши каналы связи со стороны террористической организации, которая зовёт себя Серой Гвардией и использует нашего принца в качестве своего голоса, я вынужден сделать заявление. Я знаю, что Его Высочество принуждают говорить то, что напишут террористы, знаю, его держат в плену. Недавно на один из городов Рейвена было совершено нападение, и нет сомнений, что террористы взялись за своё дело как следует. Они нарушают покой государства, угрожают жизни наследника престола.        Немо стискивает край стола и злобно скалится, белоснежная чёлка закрывает бешеный взгляд.        — Я не намерен выходить на переговоры, я намерен найти вас и сжечь дотла в действительности, если хоть волосинка упадёт с головы Его Высочества. Вы не останетесь безнаказанными за то, что сделали в Равсане, — Чимина пронзает холодным осознанием. Рафаэль подставляет Гвардию, обвиняет в обстреле, который совершил он! — К тому же, для людей, пострадавших от обстрела или просто опасающихся и нуждающихся, я открываю пункты помощи в каждом городе страны. Мы справимся. И вернём кронпринца домой.        Запись гаснет, в кабинете повисает молчание. Чимин краснеет от ярости, но в этот раз лучше удерживает эмоции в узде. Он переводит наполненный эмоциями взгляд на бледного и серьёзного Терракоту. Все собравшиеся в комнате понимают: регент будет выставлять их убийцами, которые не жалеют мирное население, будет стараться оказывать помощь, но такую обманчивую… лишь бы замылить глаза тем, кто готов поверить в его великодушие.        — Есть и относительно хорошая новость, — хрипит Терра. — В Гвардию после произошедшего прибло. Люди делятся на два лагеря: те, кто хочет помочь уничтожить регента, и те, кто слишком сильно боится.        Чимин молчит, обуздывая ярость, стоящий рядом Пепел на него не смотрит, лишь желваки ходят ходуном на его скулах.        — У тебя уже есть конкретный план, как я понимаю, — тихо произносит Баккара, глядя на омегу. Тот молчаливо кивает.        — Равсан, Сапхар — всё это маленькие города. Нам нужно что-то масштабнее, что-то, где у нас бы появилось больше ресурсов для борьбы.        — Чего не хватает Гвардии? — спрашивает Чимин, подходя ближе к столу, где Салита уже отключает экран.        — Людей, оружия, провианта. Защиты. Смотрители на стороне регента, они подчиняются ему.        — Есть ли большой город поблизости, где живут Гвардейцы? — немного успокоившись, выдаёт Баккара.        — Тирелл, — кивает Салита вместо Главы. — Он в три раза больше Сапхара. Там есть четыре отряда Гвардии, в каждом по двадцать человек.        Чимин ощущает, как его мозг очищается, как кровь становится холоднее.        — Если мы ограничим Тирелл от влиняния регента… — он вспоминает всё, чему его обучали во дворце. В том числе стратегию ведения войны. Рафаэль сам виноват, что заставил его учиться денно и нощно. — Рядом с Тиреллом находится вертолётная база. Там склады с оружием. Где-то в тридцати километрах на запад, — задумчиво тянет Чимин, прикладывает указательный палец к губам.        — И как ты собираешься захватить базу с солдатами? — оборачивается с абсолютно круглыми глазами на омегу Немо.        — Хитростью. Просто нужно найти лазейку. Это одна из самых больших баз. Если нам удастся её взять, то Гвардия будет обеспечена вертолётами, оружием, провизией и защищённой территорией, — выдаёт Чимин. — Но в первую очередь нам нужен Тирелл.        — Они могут разбомбить его, если узнают о нашем присутствии в городе, — произносит Терра. — Регент не пожалеет никого.        — Знаю, — выдыхает Чимин. — Я починил планер. Раунд проверит его в воздухе и тогда нужно начинать. Я… дай мне несколько дней, а пока объяви в Тирелле полную готовность. Они должны быть готовы к любому моменту, к любой атаке и броску.        Терра кивает, пока Чимин, моргнув, упирается руками в стол.        — Нужны карты, — выдыхает омега, выпрямляя спину. — Я набросаю тактику.        Все напряжённо переглядываются.        — Так что нас, возможно, ждёт переезд в большой дом, — растягивает хищно губы в улыбке Терра.        — Или гибель, — цедит Немо, глядя в окно.

🥀🥀🥀

       Чимин думает. Слишком много думает, у него даже голова начинает кипеть. Он, вздыхая, садится на кровать и зачёсывает уже порядком немытые волосы от лица: здесь попросту негде их мыть. Но это — не самое важное. Ему нужно решить проблему с Тиреллом и вертолётной базой, находящейся неподалёку от города. В голове — колокольный звон. Равсан пострадал, погибли люди, разрушена часть города. Что ему делать? Баккара поднимается с места и начинает ходить от одной стены к другой. Думает, думает, думает, но мозг только сильнее сводит от обилия бесполезного потока мыслей. Он не знает, как подступиться к Тиреллу без военного обеспечения, когда у них только один планер и небольшая горстка людей.        Тэхён осторожно входит в комнату омеги и прикрывает за собой дверь, окидывает суматошно бродящего Чимина взглядом, а тот уже дышит сорвано и неравномерно. Ему нужно найти выход. Нужно…        — Мой принц, — зовёт вполголоса альфа, стараясь вывести Чимина из ступора.        Всё же Пак слишком неопытен. Хорошо рассуждать, сидя во дворце, о стратегии, когда тебе не угрожает и малость из того, что твоим людям. На деле же, оказавшись в ситуации, мощно приправленной смертью невинных, Чимин снова начинает поддаваться панике.        — Баккара, — уже другой голос. Более низкий, более прохладный чем обычно.        Тэхён косится на Пепла, опершегося плечом о дверной косяк. Омега разворачивается и выпутывает пальцы из волос, прежде чем бросить на альф взгляд.        — Я просил тебя не опаздывать, — произносит Чонгук, глядя на него.        — Не до тренировок сейчас, — рявкает почти Пак, сощуриваясь.        Чонгук деланно тяжело и раздосадованно выдыхает, огибает Тэхёна и приближается к омеге. Тот весь подбирается и напрягает каждую мышцу, смотрит на альфу снизу голубым взором, а после совсем не ждёт момента, когда его, по обещанию, данному днём, подхватывают под колени и закидывают на плечо. Чимин от возмущения выдыхает, теряет ориентацию, а после шлёпает Чонгука по пояснице.        — Чонгук! Поставь меня немедленно и избавься от привычки таскать меня на плече! — хрипит омега, упирается ладонями в чужое тело, и то почти вибрирует от прикосновений. — Чёрт! — впервые ругается принц, вызывая даже на лице Стража недоумение.        — Принцу нужно выпустить пар, — безэмоционально проговаривает Пепел, глядя на Кардинала. — Я присмотрю за ним.        — Голову снесу, если он придёт заплаканным, — тихо выдаёт Тэхён, на Чонгука даже не глядя.        Они что, сговорились меж собой?! Чимина пронзает яростью и негодованием, он обиженно глядит на Тэ, а тот только виновато опускает взгляд, скрестив руки на груди. Чонгук же его снова уносит на плече, как какой-то мешок с отрубями, отчего щёки Баккары пунцовеют.        — Да что ты творишь, — уже откровенно рычит омега, продолжая лупить наёмника по спине, а тот даже усом не ведёт, словно не чувствует.        — Что не так? Я ведь предупредил, — жмёт свободным плечом альфа, спускаясь в тёмный коридор.        — Сговорился с моим Стражем, тащишь меня на свои тренировки! Мне нужно продумывать план, нужно…        — Выдохнуть, Баккара, — тихо отвечает Чонгук. Чимин замирает и безвольно повисает на его плече. — Ты устал. Морально устал.        Пак ничего не отвечает, только гневно стискивает ткань чужой рубашки.        — Поставь меня. Я тебе не кукла, которую можно таскать таким нахальным образом.        — Мне просто нравится носить тебя на руках, — усмехается Пепел, вдруг так ловко выкрутив омегу в своей хватке, что миг — и уже несёт, подхватив под коленками и лопатками, а Баккара с перепугу обвивает его шею руками, чтобы не полететь на пол.        Бесит. Он так раздражает, что зубы скрипят. Он так желанен, что они снова скрипят. Эмоций много, они кипят каким-то извращённым коктейлем внутри Чимина. Пепел же с ухмылкой преодолевает последний пролёт, ведущий к ангару и толкает ногой дверь. Вносит Пака в полутёмное помещение, словно жениха под венец, держит крепко, прикасаясь случайно кончиками пальцев к бедру.        — Если я каждый раз так буду носить тебя на тренировки, мне, конечно, будет приятно, но ты уж совсем расслабишься, — хмыкает Чонгук прежде чем всё же поставить омегу на пол.        Баккара смотрит грозно, исподлобья, ничего не отвечает. Прикосновения альфы призрачно оседают на теле и будоражат кровь. Ему всё труднее сдерживаться, давить в себе эти эмоции и желания. Чон скидывает с себя куртку и закатывает рукава утеплённой серой кофты, та выгодно очерчивает мощную мускулистую грудь и широкие плечи, так что Чимин старается моментально отвести взгляд.        — Ты можешь пробовать с кинжалами. Можешь голыми руками, главное условие тренировки — уложить меня на лопатки, — чеканит наёмник, принимая стойку и ожидая, пока Чимин тоже это сделает.        Он не отстанет, не оставит Пака одного. Гнев бурлит внутри, всё поднимается ближе к горлу, и Баккара вдруг скидывает куртку следом за альфой. Позволяет тому окинуть взглядом холщовые брюки цвета хаки и собственные ножны да кобуру по всему телу, светлую шерстяную кофту, не показывающую изгибов тела. Потёртые, давно просящие каши ботинки большеваты, но носки, подаренные Пеплом, дают ему шанс не шлёпнуться в них. Чимин вдруг думает, что, быть может, сумеет выбросить часть ярости дракой. Он никогда такое не практиковал. Принцу не положено показывать дурное расположение духа, он должен быть сдержан и спокоен.        И сейчас это условие так дико раздражает Баккару. Ему никогда не позволяли проявлять чувства — настоящие чувства, такие как злость, печаль, угрюмость. Ему говорили, что красивый омега и наследник престола должен быть всегда улыбчив и мягок ко всем, даже к тем, кого ненавидит. Однако со дня, как Чимина выкрали из дворца, в нём не прекращает генерироваться ярость. Ярость на всех вокруг. Необъятная, сжигающая, опасная — она струится вместе с кровью по венам и, кажется, вот-вот Чимина спалит изнутри, оставляя только пустую, зато симпатичную оболочку.        — Нападай, — спокойно проговаривает альфа, выкинув своё оружие прочь, как бы даёт омеге фору.        Чимин злится ещё сильнее, и сил сдерживать эту злость у него уже нет. Он стискивает зубы и бросается в атаку. Конечно, Пак боится поранить Чонгука, но тот сам позиционирует себя так, словно омеге до него, как до луны. Вот пусть тогда не жалуется. Баккара не вытаскивает кинжал. Он старается достать до Пепла кулаками и ногами, замахивается, чтобы попасть по корпусу, силится ударить в шею, но ничего не выходит — альфа с лёгкостью отбивает все его удары. Чимин рычит от злости, чувствует, как она наконец находит выход, как струится из него ярко-оранжевыми волнами в сторону альфы.        Удар. Перед глазами стоит лицо Рафаэля. Его обманчивая мягкость, его враньё, его лицемерие по отношению к омеге. Чонгук отбивает кулак Чимина, не позволяя себе навредить. Удар, ещё удар. Хеллион. Его младший брат. Его близкий человек, ради которого Пак всегда был готов на многое. Чем он заслужил ненависть брата? Что такого Чимин ему сделал, чтобы пытаться его убить собственными руками? Насколько велика та неприязнь, что Хелл испытывает к омеге? Чонгук снова не позволяет себя повалить и ускользает, как вода между пальцами.        Чимин вскрикивает, всё же заезжает альфе поддых, Чон лишь морщится и выдыхает немного резче, но не замедляется. Он не позволяет Баккаре завалить себя и, когда тот вскидывает ногу, намереваясь ударить Пеплу в живот, хватает за щиколотку. Чимин с грохотом валится на бетон, царапает руки, а ярость кнутом подгоняет его дальше.        Папа… он ровнялся на этого человека, он любит его как и прежде, любит до боли того, кто подарил ему жизнь. Но не может смириться с тем, что красивый образ благопристойного короля разбивается о факт его появления на свет. Ему даже не двадцать лет! Если омега верно посчитал, то ему около двадцати двух, ведь он не уверен в том факте, что дата его рождения — и та не обман. Чимин сдерживает злые слёзы, выкручивает ногу из хватки альфы и подскакивает со всей резвостью, на которую способен.        — Ты слишком долго сдерживал свою злость, — громко проговаривает Чонгук, когда Пак снова бросается на него. Веки тяжелеют от подступающих слёз, зубы стиснуты так сильно, что кажется, вот-вот раскрошатся. — Давай. Избавься от неё. Она сжигает тебя изнутри.        Чимин вскрикивает и ему удаётся влепить Чону кулаком в скулу. Губа альфы трескается, струйка крови стекает из уголка от ранки, но Чонгук даже внимания не обращает, всё продолжает от омеги отбиваться. Пак дрожит от переизбытка адреналина, его лицо теряет краски, душа в груди дрожит.        Этот альфа. Черти бы его драли! Честное слово, Чон Чонгук рано или поздно сведёт его с ума! Нет в этой стране ни одного человека, которого бы принц ненавидел так же сильно, но при этом сгорал от желания, чтобы он прикоснулся. Нет ещё одного такого наглого индюка, чьи руки бы Чимин хотел снова почувствовать на своей талии, а язык — у себя во рту. И от этого злится ещё больше. Потому что влечение к Пеплу становится всё более непреодолимым.        Чимин выдыхается быстро. Злость гонит его вперёд, и силы скоро заканчиваются. Чонгуку удаётся скрутить его и удерживать своими медвежьими лапами, отчего Пак только трепыхается в хватке и гневно рычит.        — Стало лучше? — шепчет Пепел, и Чимин замечает снова подсыхающую кровь из пораненой губы.        — Пошёл к дьяволу, — выдыхает омега, на что Чонгук только весело усмехается.        — Ты всё ещё не повалил меня. Даже близко не подошёл к этому Баккара, — почти мурлычет наёмник, хочется влепить ему в ухо и пнуть хорошенько.        Но злость… её вдруг становится немного меньше. Чимин всё равно выкручивается, со всей дури мыском ботинка въезжает в чужую голень, и Чон мычит от боли, наконец показывая свои эмоции. Чимин ликует, он умудряется завалить альфу, и они вместе больно падают на бетон. Но он недолго находится в главенствующей позиции: Чонгук, обхватив его сильно за бёдра, изворачивается и оказывается сверху. Коленки Чимина разведены в стороны, Пепел же массивом своего веса пригваждает к полу. Чимин хочет было замахнуться рукой, чтобы скинуть наёмника, но Чон ловко зажимает оба его запястья и заводит над головой.        Оба дышат тяжело, их взгляды сталкиваются и искрят от контакта, Чимин даже не сразу замечает, в насколько провокационном положении находится, стискивает коленки по обеим сторонам от альфы и пыхтит.        — Как же ты…        — Бешу? Раздражаю? — улыбается Чонгук, и ранка причиняет ему боль, отчего тот жмурит один глаз. — Это мне льстит. Я люблю, когда омеги испытывают от моего вида эмоции.        — Вот и вали к тем, кто испытывает.        — Зачем? Твоих мне хватит на всю оставшуюся жизнь.        Чимин зло сощуривается. Белокрылая внутри щиплет за лёгкие и сердце, каждое двусмысленное слово в душе отдаётся болезненно хорошо.        — Чёрт, я не понимаю тебя, — сквозь сжатые зубы почти выкрикивает Пак. — То ты убить меня хочешь. То ты вытаскиваешь меня из дворца. То ты рядом, когда я почти умираю от боли, но так холоден, как проклятый айсберг. То ты далеко, когда больше всего нужен мне. Издеваешься, а потом шепчешь мне всякие дурости в ухо. Прикасаешься, а потом отталкиваешь, чёрт, блять, Чонгук, да что ты такое? — выдыхает Чимин, и ему в единое мгновение становится… проще дышать. Частые выдохи пересекают грудную клетку, ноздри дрожат, а губы плотно сжаты.        — Чон Чонгук, он же Пепел, он же мерзавец, он же альфа, он же наёмный убийца.        — Он же высокомерный лжец и пафосный индюк, — шипит Чимин и начинает извиваться в хватке Пепла.        — Знаю.        — Всё-то ты знаешь. А честно сказать о своих чувствах не в состоянии! — выплёвывает Пак, стараясь проехаться ногой по пояснице альфы и уже краснея от того, как он сильно к нему прижимается.        — Что ты хочешь знать о моих чувствах? — резко переходит на шёпот Чон, вынуждая омегу вздрогнуть и замереть. — Запершись в своей боли, ты перестал думать о том, что со мной нужно знакомиться. Ты думал только о том, какое мнение у тебя уже сложилось обо мне, замечал только свою злость и обиду на весь мир, Чимин. Я ждал. Я жду и сейчас, пока ты придёшь в норму. Разве я сдался? Разве отступился от тебя?        Чимин моргает и пристыженно краснеет от резкой откровенности альфы. Чонгук своими бордовыми радужками жжёт сильно. Он вдруг склоняется к лицу омеги и, столкнувшись с ним носом, выдыхает в самые губы:        — Да что ты знаешь обо мне? Ты всё хотел узнать, но настолько закрылся, что даже если я хочу сам тебе эти знания в руки сунуть, отворачиваешься. О моих чувствах хочешь слышать? Я тебе уже сказал, что я не буду о них кричать, да только это совсем не значит, что их нет, что я для тебя ничего делать не буду и не делаю. Ты у меня внутри на каждой вене выжжен.        Пак отчаянно вздрагивает всем телом от горячего шёпота в губы. Его сердце пропускает удар, разум в мгновение трезвеет и охлаждается. Чонгук прав. Тэхён прав. Чимин с момента, как они выбрались из дворца, даже шагу ему навстречу не сделал. Не то чтобы он обязан, но твердит о своих чувствах, спрашивает о том, что испытывает альфа, а глаза его всё ещё завязаны. Последняя фраза разбивает Чимина на осколки, огнём горящие чужие глаза вышибают последний воздух из груди, и омега тянется к Пеплу.        Сам, сходя с ума от вины, от злости и любви к нему. Целует остервенело, как никогда не думал, что будет целовать. И его не отталкивают, несмотря на скользнувшую во взгляде толику боли. Чонгук его руки отпускает, в волосы зарывается пальцами и отчаянно жмётся всем телом, вынуждая сгореть весь кислород вокруг них. Он… он другой в прикосновениях. Грубый на слова, язвительный мужчина, в его пальцах трепет, когда они прикасаются к коже на щеке Чимина. И тот воском начинает плавиться. Вцепляется в рубашку на рёбрах Пепла пальцами, продолжает целовать. Их языки влажно сплетаются, Баккара кусает альфу то за нижнюю, то за верхнюю губу, чувствует металлический привкус из маленькой ранки.        Ему нравится то, как скользит ладонь Чонгука по рёбрам к бедру, как он вжимается в омегу всем телом, как охватывает его целиком.        — Саванн, ты слишком сладко пахнешь, — выдыхает Чон в губы, снова отчаянно целует Чимина, и тот дрожит, теряя всякие ориентиры.        В голове — ураган масштаба такого, что снесёт город. В груди — белокрылая птица растёт, обретает мощь и ломает хрустальные рёбра омеги. Чонгук неосознанно выпускает феромоны, окутывает ими Чимина, и тот ощущает, как они пьянят его, заставляют голову кружиться. Скапливаются древесными нотами, а Пак понимает, чем ещё помимо древесины пахнет альфа. Огнём. Пламенем, углями, тлеющими на пепелище, жаром. От этого в груди заполошно колотится сердце, оно сходит с ума и не даёт Чимину дышать, душит чувствами, вырвавшимися наружу. Чонгук его рот исследует языком, скользит по кромке зубов, обводит нёбо. Гладит пальцами щёку и стискивает бедро.        Только сейчас Чимин осознаёт, как он вжимается в него пахом, и от этого взволнованно простреливает по всему позвоночнику. Медовый омежий запах смешивается с ароматом трещащих дров и огня, от этого внизу живота скручивает таким спазмом, какой Пака накрывает впервые. Возбуждение. Яркое, насыщенное и тягучее, оно утягивает желание ещё ниже, в места соприкосновения с Чонгуком, и омега позорно стонет ему в рот. Чон почти вздрагивает от этого звука, прекращает терзать его губы и замирает. Глядит, а вместо зрачков — чёрные бездны. Чимин, кажется, окончательно слетает с катушек, когда ощущает, как… как весь намокает только от его глаз, не говоря уже о том, что горячая ладонь покоится на омежьем бедре, утянутом в холщовые брюки, и о том, как пах альфы, выдавая состояние, упирается в ягодицы Чимина. Оба дрожат от эмоций, Чон ещё раз своевольно прикасается к мокрым губам Чимина, и тот едва сдерживается, чтобы не потянуться за прикосновением.        Ему нужно несколько минут, чтобы оттолкнуть тяжело дышащего Чонгука и слинять из ангара, взмокнув, где только мог, и залившись краской так, что, кажется, сию минуту воспламенится.

🥀🥀🥀

       Оставшись наедине с собой, Чимин вдруг осознаёт, что его разум стал чище. Убавилось злости, прибавилось стыда и неловкости, горячего желания, но паника отступила назад и позволяет ему размышлять здраво. Тирелл. Город, принадлежащий семье Урсу. Тех, кто поддался на провокации регента и попытался его уничтожить. Урсу Равьель погиб, но его отец и трое братьев-омег всё ещё должны быть в Тирелле. От того, что становится меньше злости в голове, получается лучше думать. А чтобы упорядочить мысли, омега садится, хочет помочь Катберту смотать выстиранные бинты в рулончики. У них мало медикаментов, но и без них Катберт — прекрасный врач. Терра говорил, что этот омега проходил обучение в госпитале, да только Чимина всё равно волнует вопрос, почему он молчит.        Катберт от дела не отвлекается, сматывает пахнущие морозом бинты в рулоны, складывает аккуратной стопочкой в коробок, пока Чимин рядом помогает и старается не нарушить тишину. Им, вроде, комфортно рядом находиться, омега миролюбив и застенчив в обычной жизни, но, судя по словам Тэ, тот может задать жару, если его вывести из себя.        Неожиданно в помещение входит Салита и вдруг замирает, заметив, что Катберт не один. Он моргает, когда разные глаза уставляются на него вместе с голубыми Чиминовыми, а медик ему машет рукой, прося подойти.        — Привет, — здоровается Пак, и Салита кивает. Катберт на него глядит зачарованно, словно влюблённо, и Баккара даже смущается, что застал такой момент.        — Я принёс тебе кое-что из города, — прочищает альфа горло, и щёки Катберта тут же алеют. Он всё больше ассоциируется у Чимина с ангелом. Наивный, чистый, мягкий и улыбчивый. Даже похож на самого Пака, когда тот был во дворце, но не растерявший своей мягкости даже в таких жёстких условиях жизни.        Салита протягивает ему сумку, и оба омеги любопытно суют туда свои носы. Глаза Катбера начинают сиять, когда он видит склянки с какими-то лекарствами, настойками, немного ваты и, кажется, многоразовые стеклянные шприцы. Катберт с восхищением смотрит на альфу, прикусывает нижнюю губу и благодарно что-то показывает на языке жестов, но Салита щурится, словно не успевает за чёткими движениями омеги. А потом попросту сереет расстроенно и кивает. Чимин сощуривается, он догадался давно и сделал кое-что для Салиты, просто заканчивал последние штрихи. Салита… не понял, что ему сказал Катберт. И это видно по лицу альфы.        Салита вдруг роется в кармане, будто бы забыл ещё что-то, и выуживает две шуршащие обёртки. Маленькие, крохотные конфетки в ярко-зелёном фантике, альфа протягивает их омегам и смущённо чешет щетинистый подбородок, отведя взгляд. Катберт расцветает, обхватывает подарок и с дрожью смотрит на альфу, который, что-то буркнув, уже покидает помещение. Чимин видит их чувства. Даже здесь, в жестокости мира, который пытает своих людей, среди бедности и отчаяния есть место любви. Тихой, смущённой и скромной. Салита явно влюблён в омегу, как и он в альфу, но что-то их сдерживает. Бомбардир и ему дал конфетку, но Чимин молчаливо вкладывает её в руку потерянного от ощущений медика, а после, пока тот ничего не понял, выскакивает из комнатки.        Он быстро догоняет бомбардира и окликает его:        — Салита!        Тот оборачивается и недоумённо на омегу щурится, скрестив руки на груди.        — Есть разговор, уделишь мне пару минут? — прочистив горло, интересуется он.        Альфа хмурится, но кивает. К комнате Баккары они идут в полном молчании, в таком же заходят внутрь. Чимин бросается к корзинке, куда всё припрятал, а Салите указывает на свою койку, предлагая присесть.        — Что ты задумал, Баккара? — настороженно спрашивает он, щурясь.        — Ничего плохого. Это не займёт много времени, — взволнованно отвечает Пак, а после едва слышно выдыхает, когда находит то, что ему нужно. Он, сжимая за спиной то, над чем корпел помимо починки планера, приближается к альфе.        На губах принца лукавая и взволнованная улыбка, Салита насторожен и хмур, а после Чимин вдруг вытягивает ладони, держа на них своё изобретние. Если честно, то это придумали очень давно. Пак не знает техник производства, но постарался сделать исходя из своих знаний, чтобы помочь пиротехнику. В его деле важна чёткость и точность, а с бедой, с которой столкнулся Салита и с чем живёт, не очень комфортно и не очень полезно и безопасно.        Салита прищуривается и глядит на лежащие в ладонях омеги очки. Без стёкол. Просто оправа. Он моргает.        — Надень их, пожалуйста, — тихо просит Чимин. Он ужасно волнуется, что у него не получилось. Но проверить без альфы не выйдет.        Тот с опаской берёт очки.        — Как ты… как ты понял?        — Ты щуришься. Незаметно для многих, но мы с тобой часто контактировали из-за планера, — прокашливается омега, когда Салита нацепляет на переносицу очки. Он моргает и ничего не понимает.        Чимин же подходит ближе и вооружается отвёрткой, чтобы подкрутить дужки по размерам альфы. А в завершение всего щёлкает на кнопку. Оправа выглядит массивной не просто так. В ней что-то запускается, и Салита вздрагивает, хочет было снять очки, но Чимин просяще на альфу глядит. Щелчок — и из выемок на дужках выскакивает нечто плавное, растекающееся, как смола. Оно заполняет пространство оправы и Салита принимается моргать.        — Я часто использовал монокль для мелких деталей во дворце, — тихо отвечает Чимин. — И знаю принцип его работы. Нужны несколько увеличительных стекол, чтобы он подстроился под нужную диоптрию. И… я не знаю точно, насколько плохо ты видишь, но очки должны подстроиться хотя бы приблизительно. Нужно лишь жать на этот рычажок.        Чимин показывает, куда щёлкать, и Салита медленно, всё ещё с опаской, нажимает на кнопку. Очки сверкают синим, меняется толщина «стекла», в конце концов альфа промаргивается и восхищённо выдыхает. Он оглядывает Чимина, его комнату, тёмные глаза почти сияют.        — А ты красивый, понятно, почему Пепел голову потерял, — усмехается альфа и заставляет Чимина смутиться. — Это… это… спасибо, — выдыхает бомбардир, вдруг поднимаясь с места и стискивая плечо Баккары. — Спасибо, — ещё ниже и даже как-то отчаяннее выговаривает он, а Чимин может лишь смущённо улыбнуться. Этот жест, которым Салита сжимает его плечо и поджимает губы, говорят гораздо больше, нежели сказали бы объятия.        Салита улыбается, а на его щеке показывается ямочка. И в душе омеги тепло. Он может делать для людей хорошее.