Раздоры и во что им положено вытекать

      Ужиться вместе им удавалось только на позициях кошки с собакой.       Нет, даже не так. Порой пустяковые споры походили скорее на стычки двух псов сорвавшихся с цепи и не знающих меры в своём бесновании. Причиной служили вещи примитивно простые, а порой так вообще хватало единственного вечера, когда за месяц негатив ко всему миру скопился клубком и вдруг ярко лопался, стоило одному или другому употребить в обиход шатко-валкое слово.       И это устраивало. Стык пылких характеров не был сравним с обоюдной ненавистью, более того, ни одна их ссора не включала в себя и доли презрения. Атмосфера вокруг докрасна накалялась и торкала голым электричеством, стоило Саше как-то неправильно-надменно вскинуть острый подбородок, либо Роме стрельнуть исподлобья пепелящим душу взглядом. Саша уже знал, за что предъявит на этот раз. Рома уже знал, в чём упрекнёт. Дынька, умнейшая собака, понимала всё тоже как нельзя лучше и в знак капитуляции трусила к лежанке в дальнем конце кухни, и, поразительно, даже переставала бить по полу шебутным хвостом.       Они, сравнимые с воспламенающейся спичкой, небрежно чиркнутой о коробок, впрочем, дурью маялись недолго. Ненароком слетавшее особенно грубое слово становилось камнем преткновения, и, иронично, точкой столкновения искусанных губ; блуждающих по худому телу рук; сжимающихся в кулаки тонких пальцев.       На эмоциях Рома мог схватить непутёвого Собакина под локоть или встряхнуть упрямца за плечо — своими действиями не подразумевая ничего, но оттого не менее часто ловя стыдливый стон. Власть над собой Сашу возбуждала, в особенности когда он был на сотню процентов уверен, что будучи ведомым не окажется жертвой чего-то болезненного. Рома, даже взбешённый и злой Рома, знал наверняка о допустимых границах и за всё время против них даже не думал что-либо предпринимать — чтил Сашу больше всего остального.       — Грёбаный Собакин!       Звучит как дежурная фраза. Саша предполагает, что последует за ней — в конце концов в совместной квартире царил полный покой уже третью неделю — ну не дикость ли? Поэтому натянув на лицо самое наглое из своих выражений и нарочито громко топая до ванной, откуда донёсся голос Ромы, Саша наверняка знал, на что подписался.       — Довести меня хочешь, да? До белого каления доведёшь, попомни мои слова…       Рома обеими руками встряхивает пожёванную стиральной машинкой рабочую рубашку. Некогда кипельно-белая вещь теперь походила на одежонку девочки-школьницы — нежно-розовый цвет неравномерно покрыл всю тканевую поверхность. На бортике ванной уже красовались алого цвета домашние шорты, скомканные в сущее безобразие.       — Ты… Как ты вообще мог подумать, что свалить в одну кучу цветные и белые вещи — это адекватно? В башке совсем пусто?       Саша соображает не сразу. Честно пытается обдумать свой промах, а когда наконец элементарные причинно-следственные связи сплетаются в единую цепь, блондин чуть не бьёт себя по лбу укоризненно. Действительно, сглупил. Когда Рома просил постирать парадную одежду, до Собакина и не дошло, что закинуть абсолютно весь бак с бельём будет фатальной ошибкой. А теперь они здесь.       И Рома в розовой рубашечке смотрелся бы комично.       Саша прыскает в кулак. Прячет хихикающие смешинки на губах за ладонью, отводит взгляд, только бы не видеть эти почти бордовые разъярённые глаза Сатыбалдиева.       — Сядет как влитая, — хрипит Сашка, качая головой.       — Ты у меня дохохочешься, — с явной угрозой в голосе вторит Рома, сжимая испорченную вещь сильнее, — неужели тебе так нравится портить всё, что в этом доме находится? Тебе напомнить, как утюгом ты сжёг мне брючину, хотя я просил только поверхностно пройтись для надлежащего вида? На этой тряпке ёбаная дырка! А как насчёт того, что у тебя, Сашенька, из рук всё вываливается? Сколько чашек ты угробил, просто доставая их с полки? Бытовой инвалид…!       — Э, — Саша не смеётся больше, скалится, — я делаю всё по мере своих возможностей.       — Ни черта ты в таком случае не умеешь!       Саша капризно топает ногой, а в мгновение открывшийся рот позорно захлопывается — он не находится с дерзким ответом. Правда не проходит и тридцати секунд суровых гляделок, как лицо Собакина озаряет хмурая усмешка.       — Если проёбываюсь я — то меня сразу с дерьмом смешать можно, так? А видел ли ты, дорогой, что за позор ты мне готовишь изо дня в день? Под яичницей у меня чёрное солнышко; не картошка, а жареные угли! У нас собака питается паштетами за триста рублей штука, а я значит должен грызть пожитки твоего безобразия? Да ты.!       — Я хотя бы на что-то способен, знаешь ли! Если тебя ближе чем на метр к плите подпустить, нас всех просто вынесет на воздух. Да ты даже с едой быстрого приготовления справиться не в силах!       — Пошёл ты!       Саша выкрикивает в сердцах, заставляя Дыньку в соседней комнате деловито приподнять ухо. Ей что-то подсказывает, что сейчас крики ярости сменятся чем-то более неопределённым…       Развернуться и уйти Саше не позволяют. Рома скидывает ненужный хлам прочь и нахально подтягивает Сашку к себе за запястье. Секунда — губы смыкаются в поцелуе, повсюду искрится электричество. Рома так теснится с ним, трётся и дышать не даёт, пока кусает тонкие губы, обрамлённые этим совершенно вульгарным пирсингом. Саша хнычет, руками хватается за загривок, ленты волос, виснет на шее и почти стонет в поцелуй, ощущая как на талии сильно смыкаются крепкие руки, прижимая тело к телу лишь ближе.       — Ты такой отвратительный, — благоговейно выдыхает Собакин в мгновение передышки, утыкается носом в чуть влажную шею. Его грудь ходит ходуном от сбившегося дыхания.       — Под стать тебе, Саша.       — Не позорь моё честное имя… М… — Собакин забывает, что хотел добавить, когда Рома бесцеремонно подталкивает его к краю, пролезая под резинкой домашних штанов и минуя бельё. Саша заливается румянцем, но вовсе не от того, что творит сожитель, а…       — Блядский боже, — ёмко комментирует Рома. Один палец без труда проникает в Собакина. О да, он чертовски хорошо растянут. И был каждый день, пока Рома особо усердно работал, не уделяя Саше должного внимания.       Саша плюшевый, пластелиновый, такой податливый в чужих руках. Его подготовка для Ромы никогда никакого труда не составляла, зато обратную отдачу он получал восхитительную. Блондин трясся, стоя на мысках, дабы полностью соответствовать идеальным пальцам Ромы, превосходно в нём помещающимся. Рома без прикрас мог довести до чистого исступления и яркого оргазма, используя при этом лишь свои невообразимо умелые сильные руки.       Но сейчас хотелось не ограничиваться ими. В голове мелькали позорные картинки: сам Собакин распластался на полу с разъезжающимися коленями, и лишь усилиями Ромы удаётся держать слабое тело на весу. И Рома тогда нарочито быстро брал бы мальчишку сзади, выматывая отчаянней и сильнее, доводя до полной потери связи с реальностью. Подобающе наказывал за проступки.       Саша скулит жалкое «пожалуйста» и трётся о чужое бедро. Его маслом плавит по басисту, благо, тот держит достаточно уверенно и крепко, пока трахает пальцами растянутый вход.       Тогда Саша ещё порывается продолжить в комнате, окунуться телом и лицом в мягкие простыни, позволяя Роме делать безбожную грязь за его спиной, однако пыл его быстро топчут, когда в несколько движений грудью приковывают к свободной поверхности стиральной машинки.       Саша ложится покорно, однако всё-таки в волнении переминается, ёрзает и рвано дышит, пока Рома готовит себя, ничего не говоря. Блондин слышит как разъезжается молния чужих брюк, слышит шелест одежд и такое же, как и у него самого, сбитое дыхание — единственное доказательство небезучастности Ромы. Ещё пара десятков секунд и серые глазки Собакина удивлённо распахиваются, но тут же в упоении закрываются, белые ресницы трепещут. Рома входит плавно и ритмично, крупными ладонями фиксирует тело подростка под себя, крепко сжимает мягкие бёдра и задницу. Лежать Саше перво-наперво неудобно — босые ноги едва ли касаются мраморной плитки — слишком холодно, он зажимается и старается не думать о посторонних раздражителях, фокусируясь лишь на поступательных движениях внутри своего тела.       Рома — безбожно высокий — склоняется к чужому загривку и несколько раз подряд целует макушку, губами задерживаясь в волнистых волосах. Саша сам выбирал себе шампунь, а оттого тот сильно отличался от выразительного Ромкиного — от Саши пахло неприторной фруктовой мягкостью, и запах этот на удивление гармонично мешался со вторым, резковатым дегтярно-травяным. Теперь Сашин аромат распространяется повсюду, а басист никак не может насытиться им, прижимает их тела ближе, ловя постанывания, целует за ухом.       Собакин грудью трётся по мягкому подстеленному полотенцу, на котором по обыкновению сушился всякий металлический хлам с подработки Сатыбалдиева. Соски уже горят. Впрочем, мелкие неудобства больше не ощущаются — Саше кажется он горит с головы до ног, пока кровь в большей степени приливает к щекам и паху. Стоящий член пренеприятно мало, недостаточно контактирует с холодным пластиковым корпусом стиральной машинки, его попытки добиться стимуляции Рома бессердечно пресекает. Подтягивает выше, утыкается носом в щёку и жадно целует напряжённые скулы. Саше тоже хочется его поцеловать, возможно, мягко и воздушно, но ноги его уже начинают как лист на ветру трястись и смыкаться — кажется, что вот-вот кончит.       — Ромочка…       Рома ощутимо тормозит и улыбается. Искренний дрожащий голос Сашки столь интимно-редкий, что им невозможно насладиться сполна. Рома гладит нежную кожу спины, пальцами проходится по всё ещё впалым бокам, пересчитывает тонкие рёбра. Внезапно так хочется свалиться с Собакиным в свежую постель, в ворох одеял, подтянуть его к себе и долго-долго нечто глупое о любви шептать. Наблюдать как снисходительное выражение лица сменяется глуповато смущённым, таким восхитительным, что невозможно удержаться и не оставить россыпи поцелуев. Невозможно не повторить три слащавых слова, хотя оба прекрасно понимают друг друга и в молчании, а в ответ услышать хмурое «я тоже». И всё потому, что Саша до сих пор с небывалым трудом верит в свою нужность и ценность для Ромы, возможно, и вовсе не верит его будничному «люблю тебя». Возможно, не отвык сомневаться в окружающих людях.       Но невероятно сильно хочет этого. Полностью освободиться от тени себя прошлого и зажить настоящим, окунувшись в негу любви и заботы, в ссоры и примирения, свидания на природе и страстный секс.       Рома осторожно просовывает под чужой живот руку, удобно обхватывает вымазанный в естественной смазке член и в несколько движений доводит до оргазма. Саша хнычет так очаровательно, скулит и совсем в руках обмякает, разморённый жаром, полностью лишённый сил. С губ срываются обрывки нежных фраз, целиком их не разобрать, но басист убеждён, что творческая личность рвётся наружу и определённо щебечет ласковые дифирамбы. Раскрепостить Сашу полностью можно лишь так. Не пройдёт и получаса, как по дому будет шастать вновь нагловатый Собакин с ехидной ухмылочкой на пирсингованных губах, в одной из старых Роминых футболок, которые он просто обожал. А Рома знает, что не сможет отвести взгляд от широкой полоски выреза, манящих очерченных ключиц и покрасневших с внутренней стороны бёдер.       Он кончает внутри, и Саша даже не жалуется, напротив, одобрительно мурлычет. Знает, что придётся десяток минут простоять под душем, но всё равно искренне радуется, что его пометили как своего.       — Люблю тебя ужасно, — всё так же в волосы сопит Рома. Перехватывает тонкую руку своей и влюблённо качает колыбелью их совместный «замочек». Оторваться от Собакина сложно, всё равно, что бросить, но в то же время чертовски жаль продолжать мучить расслабленное тело на грубой поверхности машинки.       — И за рубашку прощаешь? — с улыбкой интересуется Сашка.       — Прощаю, но…       Рома выпускает блондина из плотного капкана рук, обмякший член только теперь выскальзывает из Собакина — удивительно, что он не пожаловался раньше.       — … На ужин придётся есть самые горелые макароны в твоей жизни.       Саша разочарованно закатывает глаза и локтем пихнуть пытается. А Рома планирует заказать им что-то на дом.