squeeze

— Шоу должно продолжаться? — Шипит Люцифер, облизывая губы раздвоенным, будто у змеи, языком. В его кабинете залежи резиновых уток. Абсолютно разных и точно неинтересных Аластору, который пришёл, чтобы лишний раз убедиться в том, насколько же семейство Морнингстар в отчаянии. С младшим звеном и так всё ясно: у неё розовые пони, вера в лучшее и радужные амбиции. Совсем скоро, когда ожидания чуда прикончат малышку, Аластор точно не поскупится на самые едкие комментарии в прямом эфире своего шоу. Видеть чужой крах и муки — услада для глаз Радио-демона. Тем более, если он сам приложил к этому зрелищу руку. О Лилит было не принято говорить, но слухи ходят, что в последний год Королеве не удается надолго завлечь публику. А говорят, что развод идёт женщинам на пользу… А вишенкой на торте являлся Самаэль. Тот самый, что ещё пару часов назад отплясывал с дочкой в холле отеля, даруя Чарли надежду, которая не оправдается — Аластор был в этом уверен. А теперь весь такой задумчивый, почти раздраженный заперся в своем кабинете, думая, что десяток охранников остановят постоянного гостя его дворца. — Скорее, уже близится к концу, — Радио-демон лениво расхаживает по чужой мастерской, наступая на противно звучащих уток. Руководство Ада точно знает толк в веселье. — Что же, — Люцифер аккуратно снимает свою белоснежную шляпу, откладывая её на стол с инструментами и приглаживая пшеничные волосы. — Я всегда рад феерично окончить представление. Рядом со шляпой укладывается трость с набалдашником в виде красного яблока, объятого золотыми нитями и драгоценными, сияющими так, что хоть ослепни, камнями. Аластор пинает одну из уток в стену, от чего та снова издает свой противный, крякаюший звук. Он тоже пришел, чтобы окончить шоу. — Для чего вся показуха? — Безобразно обгоревшие пальцы бывшего архангела не спеша стягивают белый пиджак, укладывая и его на стол, ко всему прочему. — Нравится меня раздражать? — А мне показалось, что ты был в восторге, — помехи радио ничуть не портят голоса демона. Наоборот, завлекают лишь сильнее. Знал бы Аластор, как сильно Самаэлю нравятся его стоны в аккомпанемент белому шуму. — Ты невыносим, — качает головой падший, подходя ближе. Хватаясь на лацканы бордового пиджака, бывший архангел силой притягивает к себе ничуть не смущенного демона, втягивая того в безобразно долгий поцелуй. — И это интересно.

***

В Пентаграмм-сити ночи не бывает, как и дня. Небо всегда застлано кровавым закатом, что без тени смущения заглядывает в чужие дома, раздевая чужие грехи себе на потеху. Самаэль прижимается грудью к груди Аластора, закидывая голову назад и замирая с открытым ртом. На них нет одежды, нет раскаяния или стыда. Есть заволакивающая глаза похоть и невыносимое чувство прекрасного. Радио-демон приподнимает чужие бедра, с особым удовольствием оглаживая белую кожу, которую хотелось с мастерством художника окрасить в любимый красный цвет. Наслаждаясь каждой секундой, Аластор без зазрения совести опускает падшего, вырывая из глотки последнего слишком откровенный стон. Люцифер обнимает крепко, пытаясь то ли растворить Аластора в себе, то ли просто сломать ему шею. Он лишь делает вид, что первые толчки даются ему болезненно. Практика не нова, стабильные встречи два раза в неделю имеют свои плоды. — Ваше Величество, — шепчет Аластор в изгиб лебединой шеи прежде, чем сомкнуть на нежной коже острые клыки. — Вы бесподобны. Комплименты и похвала — это буквально спусковой крючок для Люцифера. Не то, чтобы ему не делали никогда комплиментов или не хвалили, нет. Он король. Каждый день всякие подхалимы ему чуть ли не в рот заглядывают, попутно обкладывая всю натуру Морнингстара разнообразием похвалы и восхищения. — Вы прекрасны, Ваше Величество, — рябит помехами Аластор, чувствуя горячее нутро своего короля, ощущая пульс, которого быть не должно. — Вы лучшее, что случалось с этим миром. Люцифер сам приподнимается, а после опускается, задавая темп. Ему нужно больше, сильнее, грубее, глубже. Бедра хаотично двигаются на чужих бедрах, а дыхание сбивается из-за недостатка воздуха. Аластор крепко держит, оставляя кровоточащие борозды на ягодицах. Аластор кусает и зализывает шею, ключицы, грудь, не прекращая ни на минуту одаривать падшего красивыми словами. Люцифер тянет за волосы, царапает плечи и спину, кусает за уши и вдавливает чужие зубы себе в кадык, пытаясь хоть как-то обуздать свой голод. И Аластор понимает. Раздвигая чужие ягодицы и меняя ненамного угол проникновения, он ощущает своего короля каждой клеточкой своего прогнившего тела. Особенно, когда тот лезет целоваться с клокочущим рыком, затормаживая процесс. Им не надо торопиться, но небывалый голод давит, подстегивает, толкает к почти болезненному слиянию для обоих. Это не должно заканчиваться, ведь им необходимо выплескивать свою многолетнюю скуку, пусть и таким своеобразным методом. Шоу же должно продолжаться, так?