Wahnsinn

      Вика влетает в квартиру, как только распахиваются двери. Она нападает на Марьяну в буквальном смысле, сразу целует ту в губы, терзает кожу пальцами и своими прикосновениями. Марьяна не успевает закрыть дверь, а лишь толкает её, и та с громким звуком захлопывается. Вика целует, подчиняет, сминает её пухлые губы, которые от чего-то вечно мокрые — она никогда не видела, чтобы Марьяна пользовалась бальзамом.       Романова не выдерживает такого напора, думает отстраниться, мычит Вике в рот, но та притягивает её за затылок ближе к себе, сжимает её волосы крепко-крепко, другой рукой пробирается под домашнюю футболку, кладёт её на плоский живот, уже дрожащий и втягивающийся самовольно, толкает к стене — да хоть куда-нибудь, лишь бы вжать в поверхность, лишь бы быть ближе. Марьяна упирается поясницей в комод, бьётся лопатками об стену потом, потому что Виктория не держит себя в руках. Она мстит укусом, цепляясь за сухие губы Вики, и Вика кусает в ответ ещё больнее. Эта ненормальная жажда обладать ею, впечатать в саму себя, слиться воедино, истерзать тело и понять, что это твоё, что это есть только у тебя и больше ни у кого, одурманивала мозг.

Нет, Вика не собственница. Совсем нет. Может быть. Кто знает, как сильно на неё действует эта чертовка?

***

      Марьяна безумно скучает, она совсем не может спать. Бытовые проблемы всё равно заполняли её дни, не смотря на то, что та их чем-то напитывала — встречами, эмоциями, новыми сюрпризами и прочим. Она и не была никогда пессимистичным человеком, даже наоборот, но на данный момент маленькие жизненные радости, которые радовали её всегда, сейчас не радуют вообще. Грезила только об одной, ассоциировала всё уличное и домашнее с ней, ждала её, думала о ней, вспоминала её сопение, потому что та приходит ей во снах, и бог знает, это проделки Райдос или кто-то свыше посылает знак. Или Райдос и есть тот самый кто-то свыше? Сатана, например. Точно, проделки Сатаны.       Она пишет ей после каждого сна, обмениваясь впечатлениями и каждый раз понимает, что это всё дело рук Вики. Она специально приходит к ней каждый раз, оседает в голове, не уходит и никто её не прогонит, потому что Романова и сама не хочет прогонять. Романову же это нисколько не пугает, только подначивает. Никогда своих романов не скрывала, писала о них в книгах, корректируя имена, будь то даже курортный. Марьяна знает, что на любовь это не похоже, что когда наступит конец, Вика будет хранить их тайну, держать язык за зубами, в то время как Марьяна поделится этим со своими подругами, а может и в художественной книге напишет о двух женщинах. А он обязательно наступит. И Вика обязательно прочитает. Прочитает, и никому не скажет.       «Вика, хватит мне сниться»       Она печатает это почти каждый день, каждый чёртов день, подсознательно думая, что она не хочет, чтобы Вика прекращала.

«Тебе нравится»

      Марьяна знает, что сейчас она улыбается и похожа на пантеру, какую-нибудь хищницу, которая окутала Романову с ног до головы своей женской притягательностью, спокойствием — Марьяне, в её безумной жизни и голове оно как раз нужно, как глоток свежей воды, — своими чёрными глазами, шёлковыми волосами, которые постоянно щекочут Марьяне шею, своими вечными расписаниями на жизнь и бесконечными страхами. Страх номер один — довериться. Довериться Марьяне Романовой кажется невозможным.

«Я совсем скоро приеду»

      У Романовой закружили бабочки в животе так ярко, что стало тошно.

«Я не смогу сразу приехать в Москву, но мы увидимся. Ты же ждёшь?»

      «Я в Питере»       Вика бы непременно поперхнулась, было бы в её рту что-то. Когда она успела там оказаться?

«Сессия ещё не началась ведь»

      «Вика, я в Питере, потому что тут пахнет тобой. Везде ты»       Райдос читает сообщение несколько раз и думает, что вот, она снова встречается со своим нескончаемым, догоняющим её страхом, страшным сном, который переплетается вместе с безумным желанием обладать. Она хочет выйти из своей больной головы, ответить, не знает как, и пока думает, приходит новое уведомление.       «Ты похожа на каждое архитектурное здание. Такая же аристократичная. Ты похожа на эти улицы — они такие спокойные, по сравнению с Москвой. Москва бурлящая, наполнена людьми, эмоциями, драмой, комедией, вечным движением. Питер хладнокровный и сдержанный, такой собранный. Прям как ты. Прям как мы. Ты не замечала?»

«Замечала.»

      «Я остановилась в том же отеле. Мне кажется, что этот номер пропитан тобой. Он такой же, как и в прошлый раз, Вика. Ты помнишь?»       Вику будоражат воспоминания того вечера, полного эротичной нежности, пьяной игривости, играми с укусами, когда Марьяна могла найти удобный случай, осторожно куснуть голое плечо Виктории и слабо чмокнуть.

«Я помню»

      Вика быстро отвечает, выходит из Телеграма, заходит в контакты и звонит по нужному. Трубку берут сразу же.       — Вика… — она тяжело выдыхает.       Она молчит некоторое время, даже не понимает, зачем позвонила. Пустые беседы не для них, когда обе головы заполнены одной фразой: «Я скучаю», именно поэтому Вика и говорит:       — Я скучаю, — она кусает свою нижнюю губу. — Марьяна, я так скучаю, — говорит шёпотом, говорит вкрадчиво, говорит успокаивающе.       — Когда ты приезжаешь?       — Через четыре дня уже буду там, — её голос почти дрожит, но она совсем не плачет. — Господи, как же давно я не слышала тебя. Прости.       — За что, Вика? — Марьяна искренне не понимает. Видимо, в Райдос снова что-то переклинило.       — Я долго не звонила.       Романова грустно улыбается, но обиды она совсем не держит. Если честно, она и не думала, что Вике вздумается извиняться.       — Всё в порядке. Ты же знаешь, что я буду ждать. Если попросишь ждать год, буду ждать год, — Вика на другом конце провода молчит, лишь коротко и облегчённо вздыхает, смотрит в пол.       Викторию мимолётно перетряхивает от последних слов, когда приходит осознание, насколько им друг без друга сложно. Вся преданность становится неистовой.       — Меня очень пугает неизвестность. Никогда не пугала, после тебя пугает. Я боюсь того, что может быть.       Марьяна слова не держит в себе, Вике от этого и сложно, потому что такие слова, мысли, фразы она перекрывала всеми другими, отгораживала себя от них высокой и плотной перегородкой.       — Скоро увидимся.       Виктория никогда не понимала, чем заслужила её такую верную, любящую, искреннюю, доверчивую, преданную. Такую мудрую Романову.

***

      Марьяна стаскивает с неё пуховик, расстёгнутый нараспашку, хватается за плечи; то ли отталкивает, то ли наоборот притягивает. Попытки вырваться из дикой хватки оказываются успешными, она видит ненормальные глаза Райдос, блестящие, искрящиеся энергетикой бешеной, которая по всему телу начала разливаться и отдавать жаром внизу. Вика не смеет восстановить движения подрагивающих пальцев под футболкой, прекращает поглаживания пресса, так и не добравшись до груди. Она только тяжело дышит, пытается прийти в норму.       — Что это было? — спрашивает Романова тихо, потому что действительно не ожидала. Губы саднят, она облизывает их и взгляд Виктории падает с глаз вниз, на влажный язык, которого она только что касалась, а потом обратно.       — Сумасшествие, — Вика больше не хочет себя держать. Марьяна не напугана, она просто в смятении, поэтому Виктория наступает, вжимает в стену ещё сильнее, плотно-плотно. — Сумасшествие, Марьян, правда? Это ты со мной сделала.       Она шепчет ей куда-то в подбородок, кусает за кожу, в то время как Марьяна покрывается дрожью и мурашками, потому что поцелуи после укусов — особый фетиш. Рыжая обнимает её за предплечья, прижимает к своему тёплому телу, говорит ей «Спокойно», Райдос утыкается холодным носом и тёплым дыханием в шею. Вика гладит её бёдра, совсем не стесняясь трогает везде, где можно. Вроде себя успокаивает, а вроде и её. Марьяна зарывается рукой в её волосы, пробирается к коже головы, которая становится до ужаса тяжёлой, массажирует, а Виктория ластится, как можно теснее старается быть. Вот-вот и замурчит.       — Прости, — Райдос чувствует, как чужая рука плывёт по щеке. — Прости за это, это было ненормально.       Марьяна кивает, потому что она безоговорочно права. Она гладит её скулы большим пальцем, ямочку на подбородке, бегает глазами по лицу. Хочет сказать, что это было похоже на каннибализм.       — Ненормально, — кивает ещё два раза, Вика смягчённо выдыхает.       — Скажи… Скажи мне это, — она смотрит прямо в голубые глаза, пытается найти ответ хоть на один вопрос, хоть что-то понять хочет, будто Марьяна всё знает, знает больше. Будто это её игра. Виктория хочет услышать, как она говорит, что это игра и её скоро отпустят.       — Что сказать?       — Скажи, что я ненормальная, сумасшедшая… — она жмётся щекой к ключицам, касается губами не нарочно, шепчет прямо в кожу, жмётся-жмётся-жмётся. — Скажи, как ты умеешь, Марьяна! Ты же писательница!       Вика ведь далеко не такая. Всегда заранее запланированная, постоянно по струнке, как оловянный солдатик, вечно серьёзная, с ехидной ухмылкой, уверенная. Марьяна вывела из себя — феномен? Работает ли это на других? Виктория уверена, что да.       — Сумасшедшая… Пришла ко мне, наполненная страстью и дичайшим возбуждением, не дала мне и слова сказать, Вика. Разве похоже на тебя? — Романова знает, что делает, и чувствует, как сердце Вики бьётся сильнее и резче. Новая волна безрассудства подкрадывается незаметно и отдаётся покалываниями от кончиков пальцев на ногах до головы.       — Скажи, были ли они такими же? Все те, все до меня.       Вике внезапно хочется себя сравнить с бывшими Марьяны, показать, что она намного лучше во всех сферах, хочет отличиться даже помешательством в разуме.       — Нет, знаешь, — она держит паузу, потому что внезапно чувсвует нарочно-медленные поглаживания на животе, шумно выдыхая. — Знаешь, спроси меня лучше о другом: позволяли ли они себе это делать? Была ли я с ними так же безумна, как с тобой?       Вика коротко выдыхает воздух, улыбается, ведь знает, что на все вопросы ответ единственный — нет. Райдос чувствует сейчас себя самым важным человеком, самым нужным, улыбается и спускается на колени. Марьяна кладёт ладонь на её голову, только касаясь. Виктория смотрит исподлобья, слегка ухмыляясь, кидает многозначительные взгляды. Она приспускает штаны на резинке, оставляет на уровне подвздошных костей, приподнимает футболку, мажет губами подрагивающее тело. Марьяна начинает снова часто дышать, облизывая и без того влажные губы, касаться своей груди.       — Я так люблю тебя домашнюю… — она водит языком вдоль живота, оставляет слабо-красные отметины. — Ты в больших штанах, в огромной футболке, — в знак подтверждения своих слов оглаживает ткань, а затем поднимается с колен. — С домашней, растрёпанной причёской, — убирает передние, выпавшие пряди, больно стягивает резинку, которая и так слабо держала пышные волосы. — Без макияжа, такая сексуальная, — она вдыхает её аромат полной грудью, держит за шею. — Почему, блять? Объясни мне!       — Тише, Вика, тише… — и Вика её не слушается и слушаться не хочет, она хочет залезть под резинку штанов, взять Романову прямо в этом маленьком коридоре номера. Пухлые губы приоткрыты, а ладонь Виктории уже на маленькой, аккуратной груди.       — Не могу, ты как никто должна меня понимать. Я хочу тебя.       Виктория сжимает её бёдра, прилипает к шее снова, к скулам, к ключицам, и всё это так хаотично и ненормально, что Марьяна начинает задыхаться. Её ладони переходят на ягодицы, Марьяна подаётся вперёд всем телом, Вика делает это же движение навстречу, между ними нет просвета, они бешено целуются, сплетаются заново языками. Романова проводит языком по её верхней губе, затем по нижней, во время того, как остановились — станция «Очнитесь, вы сейчас ёбнетесь» — и когда Вика пытается восстановить поцелуй, воссоединиться — Марьяна отворачивается, увиливает, не даёт себя поцеловать и при этом так грешно смотрит исподлобья. Её глаза давным давно потемнели от возбуждения, но она всё равно резвится, пожирает Викторию взглядом, тщательно пережёвывает, и пока Вика была очарована, Романова успевает толкнуть ту к противоположной стене.       Тогда Райдос и хватается за её талию, направляя в спальню. Они останавливаются у кровати, Виктория стягивает с неё эту проклятую футболку, стаскивает штаны, которые и так уже должны были упасть сами. Взъерошенные волосы падают на плечи. Марьяна помогает раздеться и Вике, стаскивая её чёрный свитер, расстёгивая бюстгальтер, проводя губами по щеке и шее, высовывая язык. Это жжёт Викторию, ей остаётся только сорваться с цепи.       — Ложись, — велит Вика, Марьяну пробивает дрожь по всему телу, и не сводя глаз она ложится на кровать, раздвигает ноги, а сама Вика нервно сглатывает.       Райдос намеренно не касается её, скользит по телу голодным взглядом. Романовой в какой-то момент кажется, что Вика сейчас пустит слюну. Она просто стоит и ничего не делает.       — Вика-а-а! — она возмущённо мычит, поднимает бёдра вверх призывно, откидывает голову назад и смущается от своего обильного желания.       Виктория залазит на кровать, смотрит сверху, останавливается у живота, мокро и влажно целует. Иногда коротко, иногда долго, проводит языком, затем снова засасывает кожу, оставляя следы укусов, которые позже станут ярче. Она трогает её ноги. Её идеально длинные, красивые, белоснежные ноги. Вика берёт её за руку, подносит пальцы к своему рту, проводит языком между, призывая посмотреть на неё, что Романова и сделала. Она видит висящую слюну, тянущуюся от языка Виктории к её собственным пальцам. От увиденного она сводит ноги, но тело между ними не даёт этого сделать. Марьяна выгибается, пытаясь хоть как-то успокоить своё дикое возбуждение, но Райдос разводит её колени обратно.       Она отпускает руку Марьяны и нависает прямо над ней. Та смотрит прямо и уверенно, но Вика-то знает, что долго этот взгляд не продержится.       — Покажи мне, что ты делала, когда думала обо мне. После того, как я тебе позвонила.       Романову вопрос ставит в тупик, но она прекрасно понимает, о чём сейчас идёт речь и к чему клонит жрица. Поиздеваться хочет? Марьяна распахивает глаза. Она буквально в нескольких миллиметрах, рыжая чувствует её горячее дыхание на себе, хотя сама дышать перестала вовсе.       — Я… ничего не делала, — она пытается произнести это как можно увереннее, двигает губами и случайно задевает Викины. От этого невесомого, совсем неприметного прикосновения у Романовой появляется ещё большая жажда.       — Вот так? — Вика кладёт свой палец на клитор рыжей, совсем медленно поглаживая. — Или может вот так? — она начинает интенсивно двигать им с места на место, руководя той. Романова прогибается в спине, всхлипывает, почти переворачивается набок и сводит колени.       Вика облизывает мочку уха, берёт её в рот, прижимается губами прямо к уху и шепчет:       — Думала, я не знаю? — Романова жмурит глаза, лишь бы не слышать ничего. Громко стонет в тот момент, когда Виктория говорит: — Ты же мастурбировала на мою фотографию. Нравятся мои платья в реванше? — Марьяна пытается ухватиться за её грудь, сжать, чтобы она наконец замолчала. — Похабно сжимала свой телефон одной рукой, а когда в тебе не было сил держать его, положила рядом, — она трогает её бедро, ведёт выше, прямо к соску. — И перешла этой же рукой на свою грудь, верно? — сжимает, трогает, царапает.       Как же Романовой сейчас несвойственно такое положение. Она никогда не стеснялась открыто говорить о сексе, соблазнении и мастурбации, но, чёрт, она чувствует себя сейчас пойманным подростком! Ей становится так дурно, перед глазами туман и одна размытость, ощущения слишком острые. Вспоминает те самые приближённые к ногам Виктории скриншоты, сделанные фанатами. А ещё их обработки, с улыбающейся Райдос. Она боится открыть глаза, ведь то, чего она так хотела, прямо перед ней. Она сдаётся, тянет свою руку в направлении Викиной, которая между ног, хватается за своё белье, уже готовая снять, но Виктория быстро реагирует, сцепляет их руки в замок, припечатав их вместе у головы рыжей, вжимая в кровать. Та выдыхает, моргает пару раз, смотрит на Райдос, а Вика другой рукой гладит её подбородок.       Марьяне становится невыносимо жарко, хочет провалиться сквозь землю. Романова впивается ногтями в костяшки Викиной руки, потому что это почти всё, что она сейчас может. Ещё она может укусить свою вторую, свободную руку, закрыть лицо, зажать себе рот. А ещё она может закрыть Вике рот, например своим же собственным.       — Разденься полностью, Вика, пожалуйста, — она шепчет, умоляет, хочет увидеть любимое тело, красивую кожу, почувствовать её тепло, почувствовать чужую влагу на своём бедре.       Виктория раздевается, не смеет отказать, а потом ложится на Марьяну, вновь протискивая свою ладонь между ними.       — Мне тебя так не хватало… Пожалуйста, Райдос, ну же, — Романова начинает ёрзать на простынях, выгибаясь навстречу, сталкиваясь с мягкой грудью.       Вика наконец отодвигает мокрое бельё, водит пальцем по влаге. Влага обволакивает жаром, становится до ужаса приятно и душно. В такие моменты Марьяна выглядела слишком эротично. Лицо блестело от пота, щёки слишком порозовели. Бледный тон кожи совсем не был похож с этим красным оттенком лица. Романова пытается насадиться на пальцы, хватается за плечо, у неё ужасно дрожат колени и она обязательно это почувствует, как только постарается встать.       — Ты так дышишь… — Райдос вводит два пальца в Марьяну слишком медленно, та начинает хныкать от удовольствия, хмурится от переизбытка эмоций. — Моя, моя, моя.       Она отпускает ту самую зажатую руку, водит по телу, щипает сосок, трогает грудь и шею, на которой бьётся венка. Романова метается по постели, выпрямив одну ногу, вторую согнув в колене. Всё выглядит настолько чувственно, что Вику уже не протрезвить. Марьяна почти прижимает оба колена к себе, хочет сказать «Я не могу, хватит», потому что ей слишком хорошо, слишком приятно и слишком мокро. Райдос не может оторваться от подрагивающих губ, в то время как они даже не целуют, а просто бессильно касаются. Романова завораживающе вытягивается, мелодично стонет и повторяет:       — Ещё, пожалуйста, ещё, — тараторит одни и те же слова, хочет подстроить Вику под новый темп, но та всё ещё издевается, двигаясь так, как ей захочется. — Пожалуйста, быстрее, Вика… — шепчет-шепчет-шепчет, Виктория ловит её стоны ртом, Романова почти кричит, не стесняясь.       — Любимая, — она ставит очередную отметину в районе груди. — Единственная, — она целует её под подбородком, засасывая кожу. — Желанная, — Марьяна стонет звонко, в то время как Вика ускоряет ритм пальцев.       Романова начинает напрягаться, она стискивает пальцы Райдос с каждым разом сильнее, пульсирует отчётливее, отодвигается всё дальше и дальше, в то же время двигая бёдрами на встречу. Вика ловит себя на мысли, что Марьяне пошла бы татуировка на ребре. Может каллиграфическая надпись, может минималистический рисунок. Она облизывает это место.       Ноги ужасно дрожат, пальцы яростнее вбиваются в тело, Вика кладёт руку ей на живот, легонько давит. Касается большим пальцем бархатной плоти, давит на клитор, потому что женщина снизу уже не может терпеть, она же вот-вот заплачет. Марьяна начинает полушёпотом повторять её имя несколько раз, её бёдра поднимаются вверх, грудь ненормально вздымается вверх, тело не может лежать на месте. Райдос затягивает её в поцелуй, когда понимает, что та кончает. Крик заглушен, дыхание сбито напрочь, глаза не могут открыться, она и шевелится с трудом. Вика вновь посасывает её губы, пока Марьяна просто глубоко дышит. Виктория переворачивает её на бок, лицом к себе, чтобы потом уложить на свою грудь.       — Очень… Хорошо, Вика. Слишком… — она ещё не может нормально разговаривать, выходит почти нечленораздельно, но шатенка улавливает суть, гладит растрёпанные локоны, целует в лоб.       Когда Райдос уже планировала уснуть, она почувствовала, что сверху кто-то взбирается, утягивая в новый, такой же страстный поцелуй.