Welcome to my cage, little lover

      Пьер входит тихо, будто лис, готовый напасть на свою жертву. Он всегда был таким, только сначала Уильям думал, что это показывает слабость его характера и раболепие, а теперь понял, что сам раб. Раб Пьера, покорный слуга, выжидающий хозяина весь вечер, сидя у окна. И только раздастся стук копыт, а Уильям уже будет стоять у крыльца, готовый встречать его.       Сегодня Пьер уставший, об этом говорят его нежные руки, обхватывающие плечи Уильяма. Стоит ему прижаться подбородком к макушке Уильяма, как тот теряет всякий интерес к бумагам, лежащим перед ним.       — Mon cher, — тихо шепчет Пьер.       Живот сводит от его слов, хочется пойти и сбросить на чёртову Францию ядерную бомбу, чтобы ничего больше не влияло так на Уильяма. Он бы сделал так в период особо накалённых англо-французских отношений. Но сейчас не стал бы. Умер, но не стал.       — Сколько можно работать? — тянет Пьер. На английском.       Разве есть что-то лучше? Разве что завоевание новых земель и мировое господство. Но и здесь появляется масса сомнений после того, как Пьер целует его за ушком.       — Кто-то должен работать, — хрипит Уильям.       — Пусть другие работают.       Он вытягивает руку дальше, обхватывая грудь Уильяма поперёк. Идеальная ловушка. Кролика загнали в темницу, где его уже ждёт лиса.       — Пошли их всех к чёрту.       Пьер, как всегда. Уильяму даже хочется прочитать ему нотации по поводу того, что ему стоит забыть это вечное недовольство. Пьеру стоит ценить то, что уже есть. Он ценит, но по-своему. Например, он ласково ведёт губами по шее Уильяма, гладит плечи.       Пьер — одно сплошное противоречие. То ему подавай изменений, то прежних укладов. Золотая середина — Уильям, который неизменно занимает своё место подле него. Пьер для него играет такую же роль. Мир меняется, они меняются, но всё равно остаются вместе.       — Не будь паинькой, Уильям. Нарушь правила хоть раз.       Говорит с ним так, будто Уильям — ребёнок. Хотя с учётом их возраста, едва ли одного из них можно назвать ребёнком. Просто такая манера, просто такие правила игры.       Уильям снимает очки, откладывает их в сторону и разворачивается лицом к Пьеру. Тот смотрит устало, пусть и хитро.       — Доволен?       — Нет, — улыбается Пьер.       Не доволен, потому что не удовлетворён. Ему надо больше, ему нужно всё внимание. Когда было время Наполеона, то Пьер тоже нуждался в этом абсолютном внимании. Он рвал себя и кроил по-новому, чтобы получить от Уильяма желаемое. А именно, признание.       Вряд ли у них когда-то выйдут те отношения, за которыми гоняются другие. Но их отношения крепче, чем любая сталь. Их узы закалялись веками, подпитываясь войнами и недопониманиями. И всё же нет ничего крепче.       — Чего ты ещё хочешь? — Уильям спрашивает лишь из вежливости, чтобы не походить на голодное животное.       А Пьер, похоже, и не против быть животным. Хищником.       — Тебя.       Будь Уильям сейчас в одиночестве, то закатил бы глаза в экстазе. Ему невероятно хорошо от этих слов: всё тело тянет, а руки дрожат, глаза слезятся, как от ветра. Хочется замолчать и подумать, как они к этому пришли, в какой момент всё обернулось таким исходом.       Из войн в мир, из пепла в корни, которые потом дадут сочные плоды, из отравляющей почвы в бескрайние луга.       Пьер не ждёт ответа, он распускает руки, зная, что Уильям не против. Уильяму остаётся только отдать контроль в его руки и позволить своему телу получить то, чего оно так долго хотело — наслаждения и ощущения безопасности.       Де Сенье обхватывает Уильяма, притягивая к себе. Он целует быстро и немного смазано, у Уильяма подкашиваются ноги, ему хочется упасть, прямо как когда он увидел Пьера живым после вторжения немецких войск во Францию. Тогда Уильям не мог позволить себе такой эмоциональности, но сейчас громко вздыхает и кладёт лоб на плечо Пьера.       — Что вспоминаешь? Какую из войн?       — Не помню, какую точно, — бормочет Уильям в ответ.       А Пьер смеётся, будто это самая смешная шутка в его жизни. Им легче вспомнить один из таких моментов, где они нормально взаимодействуют, а не то, как они себя вели в одной из многочисленных войн. Может, Уильям вспоминает Наполеона, а может Америку? Вариантов бесконечность.       — Хочешь вернуть то время?       Хочет ли Уильям его вернуть? Нет, точно нет. Но если бы в этом уравнении не было Пьера, то Уильям бы согласился его вернуть. С Пьером тогда у них не было ничего, кроме страсти и взаимной ненависти. Сейчас есть всё.       — А я не хочу, — сам себе отвечает Пьер. — Ты сейчас такой душка.       — Другие с этим бы не согласились.       — Другие нужны, чтобы выполнять работу. Как хорошо было, когда в Индии для Британии выращивали мак, а Кантон ты травил опиумом. Одни рабы делают всё, чтобы убить других. Вот Уильям, который меня покорил и заставил потерять всякий интерес к другим городам. Жестокий и властный, не испытывающий мук совести. Такой же, как и я.       Уильям действительно не испытывал никаких мук совести. Он бы повторил этот путь тысячу раз, лишь бы оказаться сейчас на этом месте. А всё потому, что желает Пьера.       — Ты ничем не лучше.       Пьер согласно кивает, и родинка у его глаз чуть двигается. Уильям зачарованно смотрит в его глаза, оглаживая эту самую родинку большим пальцем.       — Этим мы и ужасны. Никто не знает, как найти на нас управу. Все то и дело жмутся друг к другу, пытаясь оправдаться. А мы с тобой идём и берём своё. Хочешь начать войну — начни, только действуй правильно. Это то, чему тебя научил горький опыт, помнишь?       Пьер намекал на разбитое детство Уильяма, на несчастия, которые шли одно за другим. Покорённый римлянами будущий город, который покорит весь мир.       — Но только ты трус, Уильям, — Пьер мягко поцеловал его запястья.       Его губы шептали вещи, за которые Уильям бы давно казнил. Но убить Пьера — значит: убить подобного себе. Значит: убить себя.       — Прячешься на своём острове, а я должен разбираться со всем сам.       — Выгодное положение — одно из преимуществ.       Пьер кусает его за шею, чем вызывает в Уильяме мгновенную дезориентацию. Ему плохо, ему хорошо. Хочется больше.       — Бесспорно, — мурлычет Пьер. — Я бы в прошлом отдал всё за такое расположение.       Ловкие пальцы расстёгивают пуговицы рубашки, идеально выглаженной рубашки. Уильям педантичен даже в таких глупых вещах, этого не отнять.       — Тогда почему ты возмущаешься?       — Хочу знать, простил ли ты им своё прошлое.       Римской Империи давно нет. И её уничтожил не Уильям, а время и люди. Почему тогда Пьер спрашивает? Ясно же, что Уильям не отпустил всё. Он никогда не забудет потребности голодных римлян и их забавы. Выгонять на улицу голого обгоревшего мальчишку, чтобы раздробить в нём оставшуюся надежду. Это им нравилось.       — Умею ли я прощать?       — О, умеешь. Определённо умеешь.       Язык Пьера спускается к груди Уильяма, он облизывает сосок, вызывая в Уильяме тихий стон.       — Я видел таких, как ты, тысячи раз и не сделал ничего, чтобы помочь им. Я сломал жизни миллионов людей, чтобы прийти сейчас к тебе. И продолжу это делать. Ты меня простишь?       Простит. Уильям простит ему всё, только бы продолжал ласкать истощённое работой тело.       Пьер прикусывает кожу вокруг ореола соска, а свободными руками лезет расстёгивать ремень.       — Если бы я был там с ними, то ты бы простил меня?       — Я бы уничтожил тебя, — хрипит Уильям. — Порвал бы, скормил собакам, а потом придумал бы миллион способов, как продлить твои страдания.       Пьер довольно улыбается. Уильям почти слышит его мурчание, но вместо этого слышит свой сдавленный стон. Руки Пьера уже добрались до нижнего белья и без стеснения поглаживают разгорячённую плоть через ткань.       — Правильно. Другого от тебя и не ждал, — мурлыкает Пьер Уильяму в ухо.       — При чём здесь это?       — Простил бы ты меня, будь я на месте тех людей? Нет. А простил, если бы я был одним из них и стоял перед тобой на коленях?       Да. Уильям бы простил. Он любит, когда его умоляют о пощаде. Первые разы он едва не сходил с ума от ощущения превосходства, а потом ему становилось мало. Постепенно жажда давила на сознание всё сильнее. Теперь только Пьер может её утолить.       — Ты умеешь прощать только меня, Уильям, — улыбается Пьер.       Руки его обхватывают член Уильяма, выдавливая из него тяжёлый вздох.       — Это тоже навык, который нужно отработать. Просто это не стратегии, которые ты легко освоил. Это что-то от человека. Ты стал тем, кого так ненавидел, — Пьер хмыкает, а потом опускается на колени.       Руки его двигаются замедленно, издеваясь и надсмехаясь. Чтобы сейчас ни сказал Пьер, Уильям со всем согласится, потому что он уже давно пылает, ему хочется утолить жажду.       — Привязался, позволил мне проникнуть в своё сознание, а потом я перекроил тебя.       Отдаться в руки Пьера было приятно, пусть и так унизительно. Он действительно забрал всё от прошлого Уильяма. Пьер перекроил его под себя, но при этом сам сильно поменялся. Чтобы Де Сенье не говорил, он тоже в этой ловушке.       Уильям потянул его на себя, оторвав Пьера от разглядывания члена. Теперь он смотрит ему в глаза.       — А про себя ты не забыл, my darling? — спрашивает Уильям на французском, позволяя сказать на английском себе только это «my darling».       По изменившемуся выражению лица Пьера видно, что Уильям прав. Они оба изменились. Пьер также выпрашивал у Уильяма то, что ему было нужно. Здесь нет победителей, потому что это война, самая настоящая война. Многие умерли, чтобы они сейчас стояли друг перед другом.       Уильям мягко берёт Пьера за подбородок, гладит большим пальцем по губам. Взгляд у Пьера такой же жадный.       — Простил ли ты меня? — спрашивает Уильям.       — Собака прощает своего хозяина, что бы он не натворил.       — Собаке собачья смерть, а хозяин живёт вечно. Ты живёшь вечно.       — Я живу, пока меня не уничтожат обозлившиеся враги Франции.       Это неправда. Пьера может убить только Уильям. Это будет честно. Если Пьер действительно знал и был одним из тех, кто потешался над Уильямом в детстве, то это будет честно. Даже несмотря на их связь.       — Я убью их быстрее.       — Ты будешь ломать их также, как и жителей колоний? — жадно глотая воздух, спрашивает Пьер. Ему жарко.       Глаза Уильяма сверкают, ему нравится такой взгляд Пьера. Взгляд, полный обожания и уважения. Взгляд голодный и грязный.       — Я уничтожу их.       — Тогда я буду ждать.       Уильям шипит от ощущения губ Пьера на собственном члене, его ведёт от рук, обхватывающих его ягодицы. Глаза закрываются от наслаждения, а изо рта вырываются тяжёлые вздохи. Пьер прекрасен даже в этом. Их многовековая история содержит немало и таких сцен, то Пьер оказывается на коленях, то Уильям.       — Я бы тоже их всех уничтожил, — задумчиво произносит Пьер, поглаживая головку. — Но смотреть, как это делаешь ты, интереснее.       Уильям отлично знает, что именно нравится Пьеру. Он знает, какое удовольствие тот испытывает от разбитых голов врагов и слёз побеждённых. Пьер любит убивать и ломать чужие судьбы, но ещё больше ему нравится видеть испачканного в крови Уильяма.       — Глаза горят, а сердце замедляет свой ход. Я видел немало ужасов: от пожирания собственных товарищей до самых изощрённых пыток, но ты убиваешь по-другому. С холодным взглядом и торжеством. Кого ты представляешь на их месте, Уильям?       Пьер берёт в рот член, обхватывая его губами, стон непроизвольно вырывается из Уильяма. Ему хочется, чтобы Пьер задыхался вместе с ним, поэтому оттягивает его волосы, заставляя голубые глаза слезиться.       — Ты сам знаешь, — шипит Уильям.       Пьер улыбается, но его улыбку можно найти только в глазах, губы заняты членом Уильяма.       Движения Пьера вызывают искры перед глазами. Уильям вспоминает лица тех, кого уничтожил навсегда, и стоны вырываются сами собой.       Плакать будут другие, Пьеру с Уильямом остаётся только жить дальше. Такие они с истоков мироздания, и этого не изменить. Сожалеть пусть будут монахи и праведники, а они живут среди людей. Здесь грязь и копоть на телах мёртвых, здесь, в центре всех городов встречаются дети из бывших колоний и смотрят друг на друга, а затем переводят взгляды на Биг Бен. Семья одних сгинула от опиума, а семья других умирала, чтобы Британия могла продавать свой опиум.       Но Уильяму, в общем-то, всё равно на других. О нём никто не беспокоился, с чего бы ему страдать о загубленных душах? Пьеру вдоволь бы наесться сердцами, чтобы продолжать смотреть на него так, будто он голодный зверь. Если бы Уильяму сказали, что тот самый Жеводанский зверь из легенд сейчас сидит перед ним на коленях, то он бы поверил. Потому что Пьер способен.       Уильям кончает с хрипом, довольно прикрывая глаза. Пьер вылизывает его, мурлыкая, как довольный кот. Уильям сжимает волосы Пьера, притягивая к себе. Пьер смотрит на него жадно, ловит каждое изменение в зрачках. Они оба дышат загнанно, будто бежали несколько сотен километров, чтобы увидеться.       — Человеческая жадность не знает границ, — хрипло произносит Уильям. — Но твоя превосходит их жажду в тысячи раз.       — Я желаю того же, чего и ты.       — Я желаю весь мир, — тихо говорит Уильям, прислоняясь лбом ко лбу Пьера. — И тебя.       — Разве есть различия в наших желаниях? Я ясно осознаю, что сил и власти у меня нет, но зато всё это есть у тебя.       — Тогда что ты сделаешь?       — Подчиню тебя себе.       — Я не подчинюсь, — хмуро говорит Уильям. Он выглядит в точности как тогда, в детстве. Пьер видел его потерянным мальчишкой, который не имел сил даже подняться.       — Ты уже это сделал.       Рациональная часть Уильяма говорила, что он прав, но та часть, которая всё ещё бродит по сожжённому Лондону, плачет и умоляет защитить себя. Уильям тогда клялся себе, что сделает всё, чтобы стать непобедимым.       — Ты прав, — говорит Уильям, а мальчишка воет.       Подчиниться другому — не то, чего Уильям хотел все эти века. Но это Пьер, а ему подчиняться приятно. Слишком много у них общего.       Пьер улыбается, и кажется, что Уильям сделал всё правильно. Побеждённый мальчишка — это больше не его отражение. Его отражение теперь с голодными глазами, жаждущими крови и власти. Оно идёт наперекор даже владельцу, всё время поглядывая в сторону, выискивая добычу побольше.       — Welcome to my cage, William, — бормочет Пьер на сладком английском совсем без акцента.       Уильям согласно кивает, утягивая его на кровать. Там будет лучше им обоим.