Дождался

Глаза болели от светящегося экрана монитора - единственного источника света в комнате. Надо было лечь спать. Работа вся выполнена. Миша выключил ноутбук, комната погрузилась в темноту. Он на ощупь пошёл в спальню. Мягкая кровать позволяла расслабить позвоночник, затёкший после чуть ли не двадцати часов работы за компьютером. Одеяло дарило тепло. Может сегодня получится заснуть без снотворного?Глаза закрылись. - Мишенька, почему ты не приходишь? Тут так холодно. И нечего есть. Приди за мной, Мишенька. Я без тебя не выживу. Саша сидел на тонком и сыром матрасе в углу комнаты. - Саша, я здесь. Я обязательно тебя вытащу. Собственный голос был хриплый и тихий. - Ты не успел! А я тебе верил! Из глаз Саши полились слёзы. Хотелось подбежать и обнять. Сгрести худое тело Саши, прижать к себе крепче и никогда не отпускать. Никогда в своей жизни. Не позволить ему мучиться больше. Но ноги упрямо оставались стоять на месте, сколько бы сил Миша не прикладываю, поэтому ему только оставалось наблюдать, как мучается самое дорогое, что у него есть. Точнее, было. - Мучайся теперь, как мучался я! Саша поднял заплаканный взгляд. Его глаза были стеклянными. От Саши осталась горстка пепла. - Нет! Миша упал на колени, взвыл, как волк. Он видел много смертей. Но ни одна не принесла столько боли, как эта. Миша лучше бы умер сам, чем опять, изо дня в день, из ночи в ночь слышал это. Но правда есть правда, Миша не успел, он виноват. Это чувство вины съедало его изнутри уже пол века. Он виноват в том, что больше не увидит эти серые глаза, не будет перебирать каштановые кудри. Не услышит бархатного голоса, который растягивал и в его имени который был самым лучшим и гормоничным на свете. Не услышит Моцарта, Чайковского или Бетховена, не важно важно, кем это будет сыграно, от него не услышит. Миша сел на кровати, пытаясь отдышаться. Взгляд упал на часы. Он спал тридцать минут. Без снотворного не получится и сегодня. В пачке осталась последняя таблетка, надо будет зайти за рецептом, а потом в аптеку, когда вернётся в Москву. Запрет Камилы запивать снотворное алкоголем он проигнорировал. Горечь водки обожгла горло. Он надеялся впасть в кому, чтобы просто расслабиться на несколько месяцев. До кровати не дошёл, не хватило сил. Уснул на диване. Противный звук будильника вернул в реальность. Сегодня двадцать седьмое января. К горлу подступил ком. Губы задрожали. Грудь заболела от чувства вины. В кому он не впал. Сегодня не имеет права. Миша не заметил как таксист сочувствующе посмотрел на него. По понятным причинам поездка от Пулково до Пискарёвского кладбища двадцать седьмого января очень навряд ли является совпадением. Миша на Пискорёвское сразу не пошёл. Он пошёл дальше по проспекту Непокорённых, там на пересечении проспектов Гражданского и Непокорённых находился цветочный магазин. Миша упрямо отказывался покупать искусственные. Хоть Сашу живые цветы и не воскресят, Миша не перестанет на это надеяться. На Пискарёвском было многолюдно. Миша никого не видел проходил мимо братских могил шёл заученной дорогой, он другие в Петербурге уже не помнил знал только ту, что поиведёт его к могиле. Он положил белые розы и достал фляжку с водкой. - Сашенька, я пришёл. Ты уже привык к тому, что я почти каждый выходные прихожу. Опять мне снился. Я помню, что ты просил не сильно плакать и побыстрее отпустить. Не приходить к тебе. Но я не могу забыть. Я пытался, Сашенька. Но я никогда не забуду. Почему ты так рано ушёл? Я старался успеть, но я опоздал. Я виноват, но не сердись пожалуйста. Я тебя никогда не забуду. Знаешь что написано на мемориале? Конечно знаешь я же тебе рассказывал. Здесь лежат ленинградцы. Здесь горожане, мужчины, женщины, дети. Рядом с ними - солдаты-красноармейцы. Всею жизнью своею они защищали тебя, Ленинград, колыбель революции. Тебе никогда не нравилось когда я тебя так называл, помнишь, ты всегда ворчал о том, что не Ленинград, а Санкт Петербург, но потом смирился, вроде. А колыбель революции, ты же меня тогда чуть не убил, когда я тебе это сказал. Их имён благородных мы здесь перечислить не сможем, так их много под вечной охраной гранита, но знай, внимающий этим камням, никто не забыт и ничто не забыто. И как после этого я могу тебя забыть? Мне от себя самого становится тошно. В город ломились враги в броню и железо одеты. Но, с армией вместе встали рабочие, школьники, учителя, ополченцы и все, как один, сказали скорее смерть испугается нас, чем мы смерти. Я помню, как ты писал, что не уедешь. И в кого ты такой упрямый? Видимо, в своих жителей. Писал, что умрёшь лучше с гордо поднятой головой, чем сдашся, и жители твои такие же. Смелые. Не забыта голодная лютая тёмная зима сорок первого - сорок второго. Помнишь, писал, как тогда тяжело было? Я так нервничал. Самого ели как отбили, но я бы умер тогда, только бы тебя освободить. Да, ты бы не одобрил, столица, не имею право свои желания выше страны ставить. Ни свирепость обстрелов, ни ужас бомбёжек в сорок третьем. Писал, что в соседний дом бомба попала, и о синяках писал, просил не беспокоиться. Как я мог не беспокоиться? Операция Искра, так надеялся на её успех. Места себе не находил, подскакивал. Тогда ещё Дорогу победы построили, я тебе не писал, как её прозвали, наверное, и сам знаешь, Коридор смерти всё равно лучше Дороги жизни, если бы тогда план был бы лучше, армия сильнее, всё бы было хорошо, чуть сам не поехал, но начальство удержало. Да и пошло бы это всё начальство, тебя бы лучше увидел, с собой забрал. Вся земля городская пробита. Ни одной вашей жизни товарищи не позабыто. Под непрерывным огнём с небес, с земли и с воды. Подвиг свой ежедневный вы свершали достойно и просто и вместе с отчизной своей вы все одержали победу. Так пусть же перед жизнью бессмертною вашей на этом печальном торжественном поле вечно склоняет знамёна народ благодарный. Родина - мать и город герой - Ленинград. И как мне после этого забыть? Как не горевать? Как отпустить? Ведь это всё из-за меня. Я не должен был этого допустить, я обещал беречь и хранить тебя, как самое дорогое, что есть у меня на этом свете. Как смысл жизни. Но я не смог... Знаешь, всё такое серое. Даже новый год какой-то не такой. Все радуются, а я ничего радостного не вижу, такой же новый год. Я и работал до восьми. Ты бы меня обязательно оттащил, заставил ёлку наряжать. Советское шампанское бы открыли. Знаешь, какое я желание загадал? А я не скажу, а то не сбудется. Хотя, ты, наверное, знаешь. Я ведь каждый год с того момента одно и тоже загадываю. Вернуть тебя. Может в этом году сбудется? Как думаешь? Я почему-то верю. И Миша говорил, говорил и говорил, рассказывал о работе, о том, что вытворил Химки, как Смоленск с Алисой ругался, Камилия звонила говорила снотворное алкоголем не запивать. Говорил о том, что старается, но не может без снотворного уснуть и о том, что опять нарушил обещание, данное Камилие, запил снотворное водкой, но это потому, что слишком не в моготу было. Извинялся, что опять нарушил обещание Сашеньки не истязать себя. Клялся, что больше постарается так не делать. Но жить без Сашеньки тяжело и он просто хочет отдохнуть. Сашенька его не слышал, и Миша это знал, но в груди всё равно была надежда, что он на самом деле беспокоится и интересуется. Любовь ведь смертью не убить. Любовь - это нечто большее, что не в силах разрушить даже смерть. Телефон противно запищал. Звонила Казань. - Прости, Саш, но я отвечу, ты же знаешь, как она за меня беспокоится, всю Россию верх дном перевернёт, да что там Россию, весь мир, но меня найдёт. Миша ответил, он ожидал услышать звонкий голос Камилии, которая будет интересоваться его состоянием и вопросом, не надо ли приехать. - Мишенька? Телефон чуть не выпал из рук. По другую сторону был бархатный голос, который растянул и в его имени. Миша этот голос не слышал долго, но забыть не мог. Он не знал, может, он опять не заметил, как заснул рядом с могилой? Тут, почему-то, ему всегда хорошо спалось, кошмары не мучали и засыпал без снотворного, а это просто сон или спросонья показалось, и звучал звонкий голос девушки, или мозг подкинул сюрприз в виде галлюцинации. Но Миша опять верил и надеялся в то, что это правда. - Сашенька, Заря моя Северная, это ты? Голос звучал неуверено. Он не мог ошибиться, он поклялся никогда не забыть этот голос. Миша представил эти серые глаза. Глаза что были красивее любых люстр и картин Эрмитажа, эти глаза всегда были такими родными. Снача в них было детское восхищение, которое необычайно льстило Мише, а потом они стали холодными и отстранёными, точнее, они были такими днём, но вскоре, по вечерам в них была только бесконечная нежность и любовь. - Да. С той стороны послышался всхлип, а Миша стал жить вновь. Его существование, имевшее единственную цель: сохранить страну, вдруг получило смысл. Смысл был не в цели смысл был в человеке без которого желание стримиться к цели небыло. У Миши словно появились крылья. Он поднялся не обращая внимания на затёкшие ноги. - Где ты? Я подъеду сейчас же. В Казани? Я куплю билеты на первый же рейс. Голос был надрывным, Миша запинался, говорил то тихо, то вновь кричал. - Нет, я у себя в квартире. С Камилой. Миша уже заказывал такси на адрес, куда боялся наведываться. Этот адрес и смысла не имел без человека. Ничего не имело смысла без Саши, Саша был всем. Любовью, миром, смыслом, жизнью. - Я сейчас приеду. Только дождись, пожалуйста. Ноги сами понесли его к выходу. Словно из-за того, что Миша побежит, такси приедет быстрее. - Я дождусь, Мишенька, обещаю. "Я дождусь, Мишенька, обещаю." Гласила последняя строчка письма. Миша встряхнул головой. Он не знает, сколько просидел так, смотря на эту последнюю строчку. Пора было вновь возвращаться в работу. Саша до сих пор в блокаде, а если он не дождётся, Миша сам себя пристрелит или сделает что угодно, но убъёт себя, слишком подробно он увидел и ощутил жизнь без Саши. А Саша. Саша не обманул. Дождался.