Объятия хаоса, ножны любви

      Загнанные кроваво-алые барханы, равнодушные женоподобные финиковые пальмы, палящее и облачающее светлые в знаниях головы солнце в тушеную смесь простоты и усталости, прячущиеся в леопардовой расцветке яркими пятнами инжирные, лимонные и гранатовые деревья около столицы, петляющие в каждом углу ящерицы, так похожие на людей в своей суетливости и вечном стремлении перебежать на новое место — все это неотъемлемые части цветущих воспоминаний о родине Эвтиды, которые перемешались с обратной стороной жизни, что никогда не вырезать и не запаять в другом свете для девушки, ведь она сама является порождением этих жадных склок. Жизни бедной и выпуклой для чужих свирепых городских глаз, клеймящих заразой выброшенных оборванцев на окраинах, в задрапаной одежде, едва прикрывающей истухшиеся в недостатке витаминов кости, и в таких же приметливых на разруху лачугах, дающих большим счетом лишь иллюзию безопасности.       Молодая шезму вновь прокручивает в своей голове разницу между тем, как жила она и как живут другие люди, вновь и вновь чувствовуя себя такой лишней в омуте справедливости и честности гонцов фараона, который плевать хотел хотя бы на тот факт, что шезму становятся не от счастливой или не хотя бы в человеческих условиях жизни. Закипающая молодая кровь, питаемая отсутствием выбора и свободы, выжидающая удобного момента, томилась в сердце девушки каждую секунду, когда та оставалась наедине с собой.       Сейчас же выдалась одна из таких ночей, бессонных и бесполезных для нее, проводящей свободные потемные минуты в кошмарах либо самобичевании в виде непрекращающегося контроля и размышлений, поступает ли Эва правильно, действительно ли стремится ближе к своей цели или лишь бежит от нее, а впридачу и самой себя как можно дальше, по-детски стараясь убедить себя в обратном, а в особенности других. Но выверенная и отточенная годами целеустремлённость не может кормить заблудшую в самой себе египтянку вечно, и она скоропостижно проваливается в небытие, и не сон, и не кошмар, и не отдых, и не усталость, — словно потеря сознания.       Извечная тема контроля, правил и следований им, притворств и фальши, что порой забываешь, что ты и человек вовсе, а не отштукатуренная кукла, плачущая, когда это необходимо сделать, радующася по приказу и продающая себя каждый раз с надеждой в новом хозяеве, которого можно будет обернуть в свою пользу и, возможно, разрушить путы, сковывающие и запрещающие дышать по автоматизму. Так или иначе, все это изображение, красивая картинка с аметистовыми перснями и бесконечно красивыми глазами, удобная правда и удобные чувства, одобренные, как принято — то, что нужно для пробивания и выживания в люди, очередная маска, опустошающая любые запасы души и сердца, оголяющая кислотность потерянности, которая накопилась за все годы странствий под чужими именами, историями, прошлым, будущим и настоящим. Эвтида мучилась в агонии своей же лжи, иногда забывая, что уж перед самой собой можно и не запрещать снимать идеальные одеяния своей личности. Лишь наедине с собой, вымотанная поручениями эпистата, тревожными разговорами со своими уже почти всеми перебитыми союзниками, в полном истощении от переживаний, выдержка шезму может дать осечку и выпустить на волю настоящую, плачущую, слабую и нуждающуюся хоть в какой-то гарантии того, что есть что-то, кроме ее дикого стремления жить, что будет приносить ей счастье и радость, которые постоянно отбираются у нее волей случаев и обстоятельств.       На утро, оправившись от застекляющего новым травматичным опытом шока, Эва потерянной походкой встает с ложа, обдуваемая утренним зноем, девушка понимает, чувствует, что завтра наступит день Х, в котором будут расставлены все точки над «i», даже чувствительная кожа ощущает на себе это гнетущее, захватывающее, проникающее в самые сложные сплетения души влияние Сета, словно зло и добро объединились в одно лицо и разрывают конными возницами надвое.       Последующий день девушка планировала провести и попрощаться с Рэймссом и в последний момент взглянуть на пригоршню озера рядом с поселением охотников, в котором был утоплен самый близкий человек за всю ее жизнь.       И это происходит вновь — тяжелое расставание с близким другом, непонятное будущее и возможность потери в любую секунду. Потери окутывают Эвтиду везде, как вуаль смерти, сердце загнанной в клетке птицей жаждет свободы себе и всем, кого любит, но знает, что глупо надеяться на это, есть долг, правила и задачи, а не желания и цели, ее сердце находится в вечной кутерьме цепей и кинжалов, свисающих около ее горла, сделай она хоть одну ошибку.       Нареченная Меренсет с огромной пустотой проходит обратно в свои покои, пока Агния разъярённо штурмует главного шезму, день за днем борьба за свою жизнь, кусочек за кусочком обгладывание самой себя, дабы найти в себе силы бороться дальше.       Эва наивно обнимает себя за хрупкие плечи, чувствуя себя так гораздо защищённее. Внутри нее как всегда борется два постулата — «правильно» и «хочу».       В те же мгновения девушка слышит дуновение запаха ладана, корицы с привкусом дикой розы, дыхание перехватывает, комнату окутывает неясность очертаний, она понимает — перед ней возникает Сет, в величественных подобно закату солнечной системы, одеяниях. Резкий, как удар клинка в спину, что невольно вздрагиваешь.       — Что ж не приветствуешь своего бога, шезмочка? Завтра решающий день, так уж и надумал приголубить твою рвущуюся в сомнениях душоночку, — властным голосом, но на мурлыкающую тональность проговорило божество. Острые углы его подтянутого телосложения подчеркнулись, как он облокотился о стену. — Надумал я поговорить о тебе, о том, что в твоей смутной головушке, ты хочешь, но запрещаешь, хочешь грешить, но выставляешь себя перед собой же праведницей или наоборот — исчадием тьмы, ты не можешь последовать туда, куда хочешь, — с прищуристым оскалом вперил свой взгляд на девушку Сет, — неспроста такой спесивицей и горделивой, предназначенной мне выросла. Я — олицетворение всех твоих тайн, боли, запретов и ненависти, которые ты так страшишься открыть и тем более следовать. Омут сладости, от которого ты бежишь всю жизнь, — Сет приблизился ближе, задучимво проводя пальцами по стене, но не сводя внимания с Эвы.       — Я не намерена решать твои загадки еще и ночью, господин, завтра мне предстоит тяжелейший день, мне не до ваших страстных развлечений, если быть честной, — напускно твёрдым и независимо точным тоном шикнула шезму, сейчас она явно была даже не в силах кого-либо бояться, ее жизнь и так висела на волоске, терять было что, но и возможностей остаться в живых было слишком мало, несмотря на побег, ей нужно было сосредоточить внимание на ином. Колени паршиво выдавали всю нервозность, а внутренний стержень по ощущениям пронзил органы надвое вместо того, чтобы дать уверенность.       Атмосфера не была накалена, а хранила в себе ярую простоту — извечный самообман Эвы и игривая истина Сета вновь сошлись в схватке. Все Фивы были погружены в сладкий, а местами с горчинкой сон, развешенные сушиться на улице вещи мирно покачивались от тонкого порыва ветра, кто-то в одной из хижин охотников громко храпел, небо горело яркими безразличными звездами, но наедине с богом войн, хаоса и смерти земля переворачивалась магмой наружу, каждая деталь начинала иметь в себе суть, такую сложную для человеческой жизни, краткосрочной и быстротечной, очень инфантильной по сравнению с возвышенным.       Сет резким движением присел к Эве на другой конец ложа, его накидка слегка смялась, пресс красиво напрягся, источая силу многовековых сражений и магического влияния, он закинул ногу на ногу, приглашая шезму к дальнейшему диалогу.       — Это не будет какой-то игрой в этот раз, Нефтида, это будет попытка раскрыть тебе глаза на истину, — задумчиво отведя глаза, проговорил тот, — твои бесконечные метания и попытки определиться с тем кто ты, чего ты хочешь, что и кого ты предпочитаешь рвут тебя подобно голодным львам, истощенным и изгнанным из прайда за слабость.       — Возможно, оно и так, но тебе же что даст моя определённость и разрешение этой проблемы? — настороженная и явно загнанная в угол девушка ненавидела то, что Сет всегда лезет ей в душу, калеча и так расплывчатое личное пространство, словно отлавливая ее на пути побега, еще и злостно выцарапывая на оголенной душе это имя. Естественно, она знала, что он прав, но совершенно привыкла к своей лжи и пограничному положению, где вечно нужно было что-то выбирать и в итоге оказываться за бортом. Эвтиды не существовало для самой себя за пределами ее фальши, лишь обугленные связанные ветви плакучих ив, пытающихся найти солнечный свет в кромешной тьме.       — А в том, что ты моя, и я хочу, чтобы мое всегда знало свою суть, ты вовсе не добрый птенчик, выпавший из гнездышка и не тигрица с величественной пастью охотницы, ты упавшая, но способная подняться вновь и вновь, ты жестокая, но знающая цену жизни, милосердная, но способная вырезать последнюю надежду, твое сердце месторождение противоречий, потому что ты — моя, твоя душа создана для следования хаосу, — Сет рассечённой лирой наклонил голову к Эве, — хочешь узреть свою настоящую личину души?       Его тон не отражал ровным счётом ничего, кроме сути самой же девушки, алым гибискусом загорелись глаза, жадно подбираясь к ее духу, самая разорванная, неясная и чудная обещанная за все его века.       Эвтида чувствовала дикий страх, но в этот раз вовсе не перед богом, а перед самой собой, она не знала, на что способен Сет, столь непредсказуемый и хаотичный, но еще больше она была не уверена в том, на что способна была сама, ведь вечно являться отражением других, подстраиваться и подхалимски притворяться, делать вид она умела безупречно, но являть свою силу в том кем является она и делать это по-своему она совершенно не знала как, и именно это ее страшило — то, что она хранит за собой, чем это может обернуться. Эвтида точно знала, что это ни хорошее, ни плохое, даже нейтрального не имеется.       — Это уничтожит меня? — резко спросила девушка, погруженная в свои мысли.       — Да, безусловно уничтожит, но не тебя, а твой страх, сначала тебе будет так страшно, что ты побоишься даже вздохнуть, а дальше. дальше ты узнаешь, что значит быть тобой. Буду откровенен, даже я не представляю, что ты из себя представляешь в таких случаях, не зря же моя последовательница. Но оно будет того стоить, Эва, потому что ты сама знаешь, что лучше не жить вообще, чем жить от чужого лица, маски, сделанной в идеальных, а оттого отвратительных параметрах, в этой жалкой иллюзии, — закончив и встав с кровати Сет щелчком пальцев материализовал женское обличие своих же одеяний. — Переодевайся, мы отправимся сначала в мой мир, затем узрим твой, и если ты сможешь принять оба, то я щедро награжу твою душу.

***

      Всякие сомнения и чувства, всякие мысли ворохом покинули Эвтиду. Человечность, объединенная с божественностью. Момент, который должен был неминуемо случиться в ее жизни. Люди зовут это судьбой, боги предназначением, но она никак иначе назвала бы это пожиранием.       Смиренно на первый взгляд скинув с себя сорочку, невзирая на присутствие Сета, девушка намеренно долго проводит по каждому своему участку кожи, пытается насладиться, возможно, последними минутами человечности. Ее нежная яблокообразная грудь вздымается в такт прожигающим, невыносимым для человека по глубине эмоциям, словно она окуналась в грозный Нил с головой и вообразила себя его хозяйкой, хотя прежде бывала лишь в сухеньких лужицах, пытавшихся казаться наполненными. Эвтида принимает из рук Сета бордовое открытое в ногах и на талии платье из бахромы и чистейшей обработки льна, на поясе сверкала позолота, тонко подчёркивающая женские изгибы, красные оттенки подчёркивали густые каштановые волосы, сочетаясь в оттенке египетской сладости пахвалы; дарующая хаос надевает на себя одежды, золотые перстни качаются на руке царской манящей силой, не по происхождению или статусу, а выдержке, пышные волосы спадают по лопаткам вниз к талии, придавая божественное очертание. Шезму вместе с одеянием принимает на себя отсутствие ролей, правил, норм, моральных истин, установок и законов, внимает руку хаоса.       Капилляры судорожно расширяются, пуская огонь по кровеносной системе, зрачки увеличиваются в экстазе правды, к которой Нефтида поступает все ближе и ближе.       — Возьми меня за руку и закрой глаза, мы отправимся поначалу в мое видение, а оттуда в мой дух, — Сет в миг посерьезнел, приподняв бровь в решающем жесте. Он не сомневался в Эвтиде и ее выносливости, но даже он сейчас находился в неопределённости доселе неизведанной, ведь рядом с людьми, которые обыденно встают на одну из сторон, все иначе.       Перстень в виде антилопы на его руке задел кожу длинных пальцев Нефтиды, на что она обратила внимание, сопоставляя с тем, что это символизм, связанный со священными животными, посвящёнными Богу войны. Девушка на пробу очертила рукой каждый из пальцев, ощущая исходящий жар и истому, передаваемую от него ей самой, словно она была способна почувствовать то, что чувствует он, услышать то, что надрывно кричит в его рассудке. Его кожа была на удивление нежной, словно новорождённый леопард, издавала интимное ощущение проникновения пальцев в расцветающий на рассвете девственный цветок, разрушение деликатности сердцевины и власть вторгающегося живого существа в благоухающее тонкое создание. Сет сразу же почувствовал легкое покалывание от их близкого контакта, он ожидал, что явится что-то особенное, но несмотря на то, что чувствительным он не являлся, скорее жадным и отбирающим все лишь самое лучшее, его захватило переживание и голод по ее прикосновениям, отчего он немного заостренными ногтями впился ей в пальцы, не сдавливая, а словно пробуя на вкус прикосновения. Сет вперил хищный несдержанный пламенный взгляд в свою.. получается, больше не жертву, а равную ему самому хищницу.       Через несколько мгновений Сет приказал ей закрыть глаза и сосредоточить все свои мысли около него. Это было физически ощутимо: ее мысли окутывали Бога неистовыми касаниями за талию, по сильным рукам и проводили вниз по выделяющемуся острому кадыку.       Вскоре они перенеслись в его частые видения. Миражи, островные фантазии о удовольствии и пиршестве, наслаждавшиеся своей добычей хищники под покрывалом кактусов, фикусов и шалфеев, кровавые распри над врагами и погребение заживо, но Эва понимала, что это лишь поверхность глади.       Заметив, что Сет переместился девушке за спину, она обернулась к нему головой, поведя плечом от неожиданности, услышав крик сокола в небе.       — Далее, шезмочка, нам следует провести один ритуал... Интересный, я тебя уверяю, — в своих мыслях Эва убедилась, что ничего простого с ним и не бывает, — он изменит течение энергии в твоей душе, откроет в ней запертую на сто замков остальной гелиопольской Эннеадой, что недоступна другим людям, посланная лишь мной и именно для тебя, — Сет наклонился подбородком к ее шее, вдыхая нестабильность Нефтиды со всем владением, прижимаясь к ней.       Эвтида чувствовала перед ним слабость, жуткое желание быть взятой им в самом из высших смыслов и в самом из низших. Ее голос предательски в некоторые секунды переходил на шепот. — Почему они сделали это? Какой им прок от ограничения меня?       — О, Меренсет, не сомневайся, прок высший. Ты — олицетворение моего хаоса, женская частица вечных бурь, ураганов, войн, ненависти и страсти, лишений и обескровленности, я же — его создатель, повелитель и владелец. С опытом я создал то, что мне возможно потерять, то, что возможно сможет отколоть частицу моего могущества, потому как я хотел познать, что же это значит в принципе. И ты — именно то, что я и задумывал. Насколько ты и сама знаешь, меня демонизировали, изгнали и опорочили, оставили за мной иссушение, вражду и боль, и я не отрекаюсь, не гнушаюсь властвовать над подобным, это — не порок, как многие считают, видя лишь в изнеженности и мягкотелости действий добродетели, сами им не следуя. Гор повинен в этом, занимая по праву мое место, и, естественно, он был бы глупцом, если бы не прознал о тебе и не вторгся даже сюда. Все твои потрясения, крайнее бедствование, вечные угрозы жизни и потери не наивное стечение обстоятельств, а воля другого Бога, ведь твое существование в принципе иррационально, неправильно по факту принадлежности мне, изничтожить тебя, отобрав у меня часть силы и мое творение — его цель, и ты — не просто обещанность, — утробной тональностью цедил, блуждая рукой по горлу Эвтиды, величайший из падших, из лишенных и обездоленных, словно пропускал сквозь кинжал чужие органы, хотя его голос ни на октаву не повысился. Сет умел поразительно точно передавать хаос.       Девушка сжала своей рукой чужую, пересчитывая взбухшие вены Сета. Нефтида поражена, разрушена, ведь именно эти чувства преследовали ее на протяжении всей ее жизни, склоняли перед собой на колени, порой стимулируя подумывать об окончании страданий. Но разрушение это не было изнасилованным ослеплением солнечными лучами, вырываниями соколиных крыльев ради превращения в горлинку, вовсе нет, это было то самое разрушение, коего она жаждала столько времени: пески осыпаются на цивилизацию несправедливо жестоких, глупых, самонадеянных, лишающих и не знающих ничего, кроме наслаждения чужой болью, огонь пожирает жилища в танцующем маскараде, насмехаясь над затравленными, а неподалеку раздается тонкая природная мелодия, так и призывающая хаос восстать из пепла, взлететь над всем миром и сплясать на останках врагов.       — Сет... — и по этому тону ему все стало ясно. Богиня надежды из отчаяния, любви из ненависти, обретений из потерь, врачевания из убийства без божественного происхождения, но с божественным вмешательством. Создание хаоса. Ее очи пылали в невиданном гневе, обжигая кожу мужчины даже с обратной стороны. Руки перестали иметь даже намек на дрожь, ее бедро обвило ногу самого лица разрушения. — Я хочу стать твоей, не по назначению, происхождению или еще как-либо, а потому что это — самое настоящее, самое живое, самое честное, что может почувствовать мое сердце. Я ненавижу наш хаос, он заставляет меня почувствовать в себе тысячи гнездований кобр, мне хочется сбить с тебя спесь, а затем.. отправиться с тобой же в самую пучину отчаяния, где все смеются, полны надежды и радости, и лишь я стану для тебя единственным проводником к хаосу, где гул ишаков затихнет, пиршества бесчестно грабящих и убивающих окончатся с их муками простых страдальцев, это станет нашей трелью. И я сделаю это.       Хватка Сета вокруг ее шеи намеренно ослабла, почувствовав это, Эва рывком развернулась к нему лицом и прижалась к его животу, уже сдавливая самой его горло, проходясь ногтями по кадыку, а второй забираясь ему в пылающие алым волосы. Ему определённо нравилась какой безумной и неправильной раскрывала себя его Меренсет. Жадность, неумение довольствоваться малым, непредсказуемая доброта и справедливая ненависть всегда раздирали ее на тысячи обломков, везде имеющая власть и одурманивающая, но нигде не находящая себе дома. Эта женщина не знала границ, она уничтожала их, оставляя после себя выжженную незабываемость, но из-за неуверенности в себе вечно скрывалась сурком после подобных выходок.       — Моя возлюбленная, согласна ли ты соединиться со мной, обрести полную власть? — он так же, как и она, нагло вцепился рукой в ее бедро, сжимая и оставляя после себя заметный след, — однако, помни: все упадут на колени перед тобой, ты будешь властна над всем, что пожелаешь, кроме меня, рядом со мной ты всегда будешь занимать эту участь, я буду владеть тобой, но это не будет значить подчинение, не путай людские понятия и божественные, — одним взглядом он заставил сместить ее руку со своего горла и вновь развернуться к нему спиной.       — Да, мой господин, я определённо готова, — Меренсет подчеркнула последнее слово, явно обозначая не обычное согласие.       Она демонстрировала покорность и закрыла глаза, пока Сет совершал подготовку к ритуалу. Он пустил свою кровь прямо из вены, явно властвуя над смертью, бурую и пахнущую словно гранатовый сок вперемешку с гроздьями черного винограда, материализовал кубок с драгоценными камнями и наполнил тот своей кровью, поднося к жаждущим его плоти губам невесты.       — Пей, Нефтида, пей и вкушай каждую каплю, запомни этот вкус, наполни свое сердце чужеродной жидкостью, что соединится с твоей же кровью, не растворится в желудке, наполнит твою плоть мною, наполнит твою душу моей властью. Обрети свободу, — последние слова Сет произнес шепотом, абсолютно сакрально и интимно. Это точно являлось духовным соитием.       И она приняла его дар. Впустила Сета и выпустила себя. Жадно вбирала в себя каждую каплю, брала все — и не отдавала ничего. Ее колени слегка ослабевали, в паху разгоралась грозная война жара и боли, тело потряхивало от рвущих ее внутри заживо зверей, мечущих на главную добычу всей их жизни. Его кровь была на вкус настоящим ядом, настоящей адской смесью, мучающей до исступления и не знающей конца краю, а послевкусие — пощадой и справедливым милосердием.       В мгновение после того как она попробовала его кровь, Бог рассек ее кожу на шее зияющей раной, неглубокой, но достаточно заметной, и впился языком, сжимая высокий стан девушки в своих руках, нещадно высасывая секунда за секундой ее жизненные силы. Эвтида протяжно застонала, его губы, шершавые и похожие на шелк одновременно, действовали дурманом на нее. Выпив до конца дар Сета, Эвтида вцепилась ногтями в его руки, царапая и нещадно ведя борьбу за свою жизнь, хотя точно знала, что умереть он ей не даст. Кого она обманывала... Она просто наслаждалась животной страстью между ними.       Кровь дорожками выступила на его руках, и он оторвался от шеи Эвтиды. — Сет, я проклинаю тебя, смерть и любая хворь прожжет тебя заживо, но не даст умереть, потому что я страшно хочу быть твоей, — Эва развернулась к нему и бросила дикий взгляд в его сторону. Его вид был безупречен, но глаза выдавали такую же дикость и поломанность, как и в ней самой. Она ухмыльнулась в ответ на его же ухмылку, они знали, что им обоим конец.       Через мгновение их закинуло в его владения, принадлежащие лишь ему, где ни одной живой душе али мёртвой не было места. Солнце настолько сильно парило и являло свет, что погружало во мрак всю земную поверхность, оно походило на луну с огромными убийственными лучами, повсюду раскинулась бескрайняя Сахара, ожидающая жертва за жертвой опулавтших, заблудившихся и глупейших, дожидаясь поглощения и насыщения, в центре видимой местности возвышалось убежище Сета, состоящее из колонн, статуй с его ликом, окропленных в кровавые краски, зажженных очагов ярости и пустотных лабиринтов с незнамо какой целью. Повсюду носилась сухая гроза, дикими раскатами заполняя напоминание о том, что смерть и жизнь неотрывно связаны. Все это напоминало Эве солнечное затмение.       — Как тебе, шезмочка? — с вызовом цокнул Сет, отходя от Нефтиды на несколько шагов и вставая рядом с ней. — Что ты чувствуешь, что ты видишь, смотря на то, что принадлежит лишь мне?       Девушка серьёзно задумалась, не отрывая взгляда от противоречивости картины: словно конец эпохи, крайнее разрушение, слышимое впридачу в рычании разъярённых зверей где-то вдалеке, но одновременно надменность, эпатаж и власть, не подлежащая сравнениям ни с одним из других Богов. Сет определенно занимал нишу между «можно» и «нельзя», «правильно» и «неправильно», «хорошо» и «плохо», он сумел сочетать в себе все и одновременно ничего определённого.       — Я чувствую, ты представляешь из себя коронное удовольствие боли, кричащую агонию наслаждения, задумчивую раскатитстую потерю, ты познал в полной мере одиночество и невозможность быть принятым, воссоздавая частицы самого себя, отрешенным от власти, выкинутым в произвол боли, но даже здесь ты научился править, ты восстал и подчинил эти явления себя, — копируя жест рука на руку у Сета, проговорила шезму.       — Проницательности тебе не занимать, Нефтида, — без всяких эмоций отрезал Сет, — я хотел показать тебе это место, дабы ты знала, что нам необходимо объединение, ты нуждаешься во мне, а я в том, чтобы вернуть то, что заведомо принадлежит мне. Никто нас не поймет так же, как мы друг друга.       Сет подошел к шезму и дернул податливое лишь к нему тело на себя, проводя взглядом оставшуюся из-за него рану на ее шее.       — Болит? — Сет на удивление нежным жестом протянул пальцы в ее волосы, слегка оттягивая, целуя еще, еще и еще, пока рана вновь не открылась, заметив ожидаемый эффект, Бог усмехнулся.       — Не думай, что я не смогу дать тебе отпор, даже несмотря на то, что я человек, — девушка понимала, что начала терять всякий страх, она вцепилась руками ему в волосы, оттягивая голову и прикасаясь поцелуями к его ключицам, плечам и венозным соединениям, — если бы я могла, то подвергала бы твое вечное тело пыткам любви пока ты не застонал бы мое имя в истоме удовольствия, — для нее самой была удивительна ее открытость, эта вечная игра с огнем, хождение по лезвию, нахождение в пасти льва, не перекусывающего ее пока заживо. Девушка в опасном нахождении от губ Сета резко отстранилась и отвернулась, требовательно указывая на ожидание перемещения в ее обитель души, которую он обещал.       Разъярённый ее играми и любовью к собственной недоступности, ведь привык получать, что хочет, Сет всё-таки переместил их в загаданное место, ожидая то, что будет впереди и явно задумав свое.       Они оказались в обители Нефтиды. Вся местность казалась неестественно зеленой и живущей, словно все вокруг хранило жизнь, любовь и верность. Аисты и лебеди заполнили благоухающий смешанный город с оазисом, жители с радостными гримасами сновали кто куда, но спешка была не тревожной, а в предвкушении чего-то счастливого, город не был наполнен богатствами и излишками, но источников бедности нигде заметно тоже не было, каждому было свое место, вне зависимости от внешности, характера, интересов и желаний — царила гармония. И Сет действительно удивился положению таких дел, хотя чувствовал фальшивость подобного за километр, что-то выбивалось из общей колеи. И это была сама Эвтида — она и была лишним элементом, лишней деталью, лишним человеком. Но хозяйка местности еще не подозревала этого факта. Влекомая желанием изучить себя и свою душу, она отправилась прямиком в сердце города, не обращая внимания на то, что Сет по какой-то причине остался позади. Эвтиду наполнило чувство домашнего очага, принадлежности и правильности. И тут треснула идеальная картинка.       На нее посыпались осуждающие немигающие взгляды, жители тыкали в нее пальцем, удивляясь и отторгая в ней каждую малейшую деталь, порицая и утверждая, что это ненормально, порочно, отвратительно. Кто-то порывался сорвать с нее божественные одеяния, но энергия Сета защищала ее от прикосновений населения. Все обвиняли ее невесть в чем, и было заметно, что Эвтиду это еще как волнует, сердце ускоряет ход, а черепная коробка неистово ищет выход из ситуации, дабы понравиться, быть принятой. И тут с неба начинают слетаться кошмарные птицы разрушения и хаоса, на кончиках перьев которых пламенился синий огонь, они врываются в каждый дом, преследуют каждого, не оставляя без убийственного внимания ни единую живую душу, они наполняют скверной все живые создания, заставляя души гнить изнутри. Неестественно высокие фигуры в черных плащах заполняют город вместе с иными вторженцами и вырезают каждого жильца, твердя, что это на благо Египту.       Местность превращается в кровавую бойню, люди — в забивных животных, вскрытые артерии пульсируют, создавая видимость фонтанов адской смеси отчаяния и ненависти. Кто-то молит о пощаде, а кто-то делает вид, что смиренно принимает участь, пытаясь исподтишка дать отпор, но всем грозит одно и то же бедствие.       В конце концов события резким рывком заканчиваются, и одна половина местности принимает прежний вид, а вторая нынешний, и между ними двумя произрастает земля особенная, недоступная никому, кроме самой Эвтиды, вечно разряженная полным хаосом, сквозящим в стене дождя, через которое пробивается солнце, земля, полная плодородия и одновременно являющаяся такой из-за впитавшей в себя литры крови.       Меренсет наблюдает за этим разоренной птицей, чей выводок перебили от и до. Ее руки дрожат, а ноги крепко держатся за землю, ведь хозяйка знает, что хочет увидеть все, не пропустит ни одну деталь, впитает в себя все, даже если это расколет ее душу надвое, как молния попадает в цветущее дерево и сжигает дотла.       Сет является не менее пораженным, чем и сама Эва. Вот каков хаос Нефтиды — убийственно сладкий, именно то, что он и подразумевал — хаос нескончаемый, преследующий, такой резвый, что имеет девушку, а не Эва имеет его в себе. Эти земли никогда ему не подчинятся, никогда не обретут себе хозяева в целом. Именно это и будет владением для создателя и носительницы хаоса.       И Бог идет к ней, не сомневающийся в том, что она выдержала. Теперь она дрожащим голосом спрашивает его.       — Что же чувствуешь ты, мой Хаос?       — Я чувствую. Этого достаточно? — насмешливо спрашивает Сет, желая узреть ее реакцию.       — Нет, и никогда достаточно не будет, — сжимая кулак до впивания ногтей в плоть, отвечает Нефтида, желая наконец вычленить его сердце себе на плаху и почувствовать полностью, что значит быть хаосом, а не порванной куклой.       Сет лишает своего лица любых эмоций, и лишь яростный в любом чувстве сверкающий взгляд обнажает и его, и ее душу, заносит над ними петлю и затягивает посильнее. Так, что весь мир вокруг сдвигается, их обители объединяются, хаос забирает себе свою частицу, насытившись представлением. Она впечатлила его.       — Я чувствую, как твои кости были раздроблены в кашу, ты, ноющая лань с оторванным копытцем, наращивала шкуру, когти, разрывала собственную плоть, чтобы клыки прошили нежные участки ротовой полости. И мертвая, и живая, но чертовски хорошая девочка, Меренсет. Похвально! Ты совершенна в своей неполноценности, поистине мое создание.       Сет почувствовал ее постепенное удовлетворение, ее жадный аппетит изголодался по тому, кто действительно сможет вкусить ее, подарить покой и дом вечной хаотичности. А чтобы это сделать — надобно разорвать в клочья.       Он ринулся к ней ненасытным зверем, сбрасывая с себя все возможности отступления, защиту и божественную сущность, он растворился в своем хаосе, обнажил все отвратительное совершенство. Сет — бог войны и хаоса, страсти, смерти, разрушения, песчаных бурь и ярости, сам являющийся воином и вечным странником, не зря отреченный от остальных, ведь фактор исключительности болезнен и невыносим.       Нефтида сорвала с Сета накидку и бросила себе под тело, пока раскалённый песок, подобно углям, теплился под ней, норовясь забрать себе все до конца, поглотить еще одно тело, но не в этот раз... Не в этот.       Сет долгим и томным движением приблизился к ее платью, расправляясь нежнейшими из всех живых существ пальцами с застежками, как в агонии со своими жертвами он осматривал каждый открывающийся участок ее смуглой и немного грубой кожи в жажде поглощения, как барханы наполняются дождевой влагой, как соль попадает в рану и разъедает любую регенерацию.       — Ты достойна лишь одного удовольствия, импульсивного, устрашающего всех смертных созданий, рокочущего громом, ласкающего тысячами любовников, доводя до множественных оргазмов. Гори вместе со мной, моя Меренсет, гори дотла, и помни, что эта тьма делает тебя живой, — с придыханием опустившись к груди Эвы вымолвил владыка всех исчадий, играя в ее жизни самую роковую и точную роль — искусителя и грехопадения, которого она жаждала больле любой жизни или смерти.       Шезму распласталась под ним открытой книгой с самыми секретными материалами, но назло сдерживала любой стон и лишний вздох. Это была очередная игра на выбывание и подчинение. Безусловно, помимо того, что Эва еще ни разу ни с кем не занималась подобным, так или иначе, он забрал ее всю до остатка, и духовным образом это не ограничится.       Сет ласкающей пантерой проходился языком по каждому соску, опустив вторую руку ей на бедро и нежно поглаживая, его раздражала и одновременно раззадоривала подобная картина, в которой цель была единственная — все или ничего. Мужчина обладал высшей выдержкой: огромный опыт, искуснейший из всех любовников, соблазняющий даже самых невинных недотрог, страстнейший и неповторимый ни с кем, за связь с которым необходимо была высочайшая из плат. Очевидно, сношение с ним было подобно духовному ритуалу, и изнывающая от одних лишь поверхностных ласк Нефтида боялась скончаться от удовольствия, однако одно существование предела с Сетом невозможно, в конце концов на то он и повелитель хаоса.       Сет истинный запретный плод, за который платить можно вновь, вновь и вновь, иссушать и истончать себя до паучьих нитей.       Шезму не смогла вытерпеть его ответных затяжных игр и надавила коленом между его бедрами, заставляя скривиться в злобе обладателя красивейшего лица со скулами подобными кинжалам у фараонских наёмников, хотя это еще слишком низкая цена.       Девушка надавила на его грудь, меняясь местами и усаживаясь на бедра божества, и жаркими поцелуями принялась покрывать светлую кожу, специально прикусывая и после поощрения показывая непримерение и бунт. Девушка стянула с него верхние одежды и начала выцеловывать торс. Ее бедра идеально легли на подтянутые его, но, чувствуя, что сама начинает сдаваться под приятной истомой трений о Сета, Эвтида озлобилась и резким движением проехалась по его паху. Отчего тот запрокинул голову назад и издал низкий стон, явно довольный происходящим и начиная входить в кураж обладания вновь, Сет наклонился к ней и, выпрямляясь, сел, усаживая Нефтиду себе на колени.       — Сама в свою ловушку и попалась, шезмочка, я всегда беру то, что принадлежит мне и забираю то, что хочу, чтобы принадлежало мне, — Сет рваным движением вцепился ей в губы, кусая и проникая языком внутрь, открывая двери в неизбежное. Их поцелуй был схож с дракой диких рыжих пустынных волков, вцепляющихся в глотки друг друга, дабы доказать власть.       Нефтида грязно застонала ему на ухо, оторвавшись от него, и беспрекословно протянула: — Я хочу попробовать тебя, хочу услышать как ты падешь мне в ноги от удовольствия, — вставая с его колен и опускаясь вновь, но на свои собственные, выпалила девушка в экстазе.       — Зависит от твоих стараний, будь хорошей девочкой и страсть поглотит нас обоих, — с ухмылкой произнес Сет, возвышаясь над Эвой. Его грозный вид придавал ей одновременный страх и вожделение, невыносимое желание наполниться всем им, познать его и овладеть им.       Эвтида спустила схенти Сета, оставив его оголенным вместе с собой. Естественно, будучи никогда не имевшей половых контактов Эва сгустилась стыдом, но Сет тут же отдернул ее, напоминая взглядом, что бы они ни сделала — своё величие ей не потерять никогда. Потому Меренсет направила себя в настоящий страстный танец пантеры и львицы, вбирая в себя всю глубину эмоций и чувств, перенеся их в минет Сету, задевая вены на половом органе, вбирая все проклятье хаоса в слюну и размазывая ее, это напоминало ей перебирание струн, пока одна из них не лопнет и инструмент не падет крахом. Ее хватка была умиротворяющей, а вкус ее губ и естественности божества скрепились в солоноватую магму, наполняющую обоих небытием соединения душ. Его густые алые волосы трепались на ветру, задевая длинные ресницы и ещё более наполняя его красоту загадочностью и непримиримой тоской. Эва смотрела прямо ему в глаза, проводя языком и вбирая в глотку, словно обгладывала, а не удовлетворяла. Сет вцеплялся в ее волосы каждый раз, как она резко ускоряла темп, управлялась с его телом словно он принадлежит ей, он совершенно не улавливал ее импульсы замедлиться или наоборот, оттого грубым движением наклонил ее резво вобрать член до конца, отчего девушка подавилась слюной и отстранилась от него.       Довольный своей проделкой Сет намекнул ей присесть обратно, а сам расположился между ее немного дрожащих ног, ведь аппетит из-за его тела лишь разгорался сильнее.       — Меренсет, ты постигнешь казнь небес и помилование адских гончих, я бы не был Богом и не являлся бы мужчиной, если бы мне не был подвластен самый изощренный и сладострастный куннилингус, который заслуживает каждая женщина, в особенности ты, — с этими словами мужчина, выпустивший наружу заостренные зубы и проведя ими вместе с шершавым языком по оголенной внутренней стороне бедра Эвы, начал массировать клитор осторожными и длинными пальцами, проводя остальными по половым губам, отодвигая в сторону жаждущую касаний плоть.       Эвтида резко рефлекторно попыталась сдвинуть бедра, но ее попытки пресек Сет, приступивший языком к самой чувствительной части. Девушка злобно схватилась за его волосы, в отличие от него, она нещадно вцепилась в его пряди волос, оттягивая так, как ей хочется, ведь удовольствие было настолько непомерным, что ее вагина находилась в омуте всех вариаций грехов, впитывала в себя горячее дыхание Бога, отдавала все свои соки, как выжатый грейпфрут, и жаждала лишь одного властителя своей внутренней части. И на этом моменте, почувствовав ее нетерпение, он ввел в девушку палец, погружаясь постепенно и ощущая всю возможность ее глубины, словно жадная морская впадина, влекущая и зовущая поглотить в себе все живое, Эвтида сжималась и явно требовала большего. Она хотела поглотить его, хотела впустить в свою душу, в свое тело, хотела быть поглощенной им. И он отозвался на ее мольбы. Пощадил, чтобы в конец предать умерщвлению.       Эвтида разгоряченно покрывала его поцелуями, срываясь на укусы и доводя его и так истерзанную ей в прошлые разы слизистую рта до адского горения боли, и наконец расставила ноги, приглашая утонуть вместе, забыть о существовании всего мира, всем и всех, кроме них двоих. Вознестись и с грохотом упасть обратно.       Сет окинул ее нежным поцелуем в живот напоследок и закинул одну из ног на плечо, отчего угол проникновения предельно углубился. Нефтида ощутила вводимый член постепенно, он сдерживался, щадяще готовил к полнейшей сексуальной бойне друг с другом. И наконец он достиг лимита. Единственного в своей жизни, но настолько желанного, что прикусил губу, а вместе с тем слюна окропила рваные из-за Эвы раны на его губах, что еще сильнее подбило его на растерзание.       И Сет ускорился. Ускорился, беря ее за талию, а другой рукой придушивая, беря во власть количество воздуха в ее легких, играясь с альвеолами внутри так, словно забывшийся и отыгрывающийся хирург. Его рука полнила властью, а темная магия окутывала ее миражом угрозы жизни, что еще хоть чуть-чуть усилится хватка — и ей можно прощаться с тем, что он подарил ей совсем недавно. Свободой.       Эвтида задыхалась, ее длинные волосы запутанно раскинулись по местности, напоминая о метаниях хозяйки в агонии страсти. Сет лишь ускорялся, ускорялся и ускорялся, его стоны подбивали ее сжиматься сильнее, обволакивая и не давая даже возможности на освобождение.       Их животная схватка продлилась несколько часов, неудивительно, учитывая его божественное происхождение. Они извели друг друга до ненависти, излюбили друг друга до боли в костях. Эвтида имела возможность влиять на него, имела возможность перекрывать его божественные возможности, а Сет имел возможность обожествлять ее.       — Ты последовала прямо за мной в царство пустоты и тьмы. Оступишься — и ты испепелишься заживо, кинешь недоверчивый взгляд — обречешь весь свой род на проклятие хвори и мучений. Неси свою участь достойно, моя женщина.