Греховный звон

      Парижское воскресное утро было особенным для многих горожан, для каждого в разной степени. Кто-то спешил в собор к заутрене, а кто-то держал туда путь на добросовестную службу, как и небезызвестный судья, что направлялся туда, дабы почтить бога и его волю, даровавшего ему путь к искуплению грехов — «сына». Фролло было сложно называть его своим ребенком и даже человеком. Это существо было воистину уродливым. К своим двадцати годам он так и не научился внятно говорить, хоть и господин судья каждую неделю пытался его обучать. Сознания хватало, чтобы понять, что от него хотели на службе. От зари до зари он обязан был выполнять работу звонаря. Медленной элегантной поступью Клод поднялся по каменным ступенькам, придерживая края своей мантии одной, а второй держал корзинку с едой для подопечного. Он осторожно вошел в пыльную звонницу, по совместительству служившую пристанищем для Квазимодо. Поставив корзинку на заваленный деревянными стружками, инструментами и наконец фигурками людей стол мужчина оглянулся в попытке найти уродливое существо, к виду которого он до сих пор не привык и не мог смотреть без отвращения. «Дай мне сил, боже», мысленно произносил он каждый раз, когда ему приходилось разбирать невнятную речь своего «сына». Услышав что-то стороны колоколов, мужчина последовал к источнику звука. Он заметил ноги Квазимодо под одним из куполов. Заглянув под него, перед глазами предстала отвратительная, вульгарная картина: существо удовлетворяло себя в святом месте, усердно дергая мозолистой рукой. И без того имея огромный и уродливый горб, усыпанный бородавками и волосами, парень горбился еще сильнее, что придавало картине действительно ужасающий вид. Испуг, переплетенный с отвращением, исказил лицо Фролло, смотрящего на своего подопечного, предавшего Господа ради разврата. Но не это было главным, что его устрашало, а сам вид происходящего — насколько это было мерзко наблюдать. Колокол был заполнен настоявшимся смердящим запахом пота и мочи, что обычно не вырывался сквозь одежду так явно, но сейчас его не сдерживало ничто. Фролло было известно давно, что у мальчика начался переходный возраст, но такое увидеть довелось впервые, и он понятия не имел, как на это реагировать. Мужчина осторожно, будто боясь спугнуть дикое животное, попятился назад, но оступился, когда заметил на себе хищный взгляд горбуна. Судья ударился головой о стенку колокола, на котором даже осталось пятно его крови, и упал на холодный пол так, что его мантия задралась до паха, оголяя стройные ноги в белых колготках. Его туфля упала поодаль от него.       На потное лицо парня, покрытое фурункулами и гнойниками, спадали сальные рыжие волосы. Он медленно и неуклюже надвинулся на мужчину, не убирая своей огромной руки с члена. И только Фролло хотел попятиться назад, как существо схватило его за тонкую старческую лодыжку, притягивая его под себя и наваливаясь сверху. — Что ты творишь, Квазимодо? — Вскричал судья, пытаясь вытащить ногу из мертвой хватки волосатых рук. Повелительный голос судьи эхом отзывался в колоколе, ему было настолько страшно, что он не смог даже скрывать дрожи. — Отпусти меня, я тебе повелеваю, дьявольское отродье! — тщетно вопил мужчина, но все без толку. Парень припал обветренными губами к колену судьи, не слушая его криков. Проведя языком вдоль ноги, он остановился у голени уже не вырывающегося из его крепкой хватки «опекуна», замеревшего в испуге от бесстыдных действий урода. Физическое превосходство его ужасало и вселяло отчаяние и мысль, что ему не сбежать. Впервые всесильный судья оказался беспомощным. Правосудие настигло и его, но вершит его полоумный.       Рука продолжала двигаться вдоль по пульсирующему от удовольствия половому органу, пока губы достигали пальцев ног. Пересчитав их всех языком, он начал погружать внутрь полости рта его большой палец. Квазимодо было совершенно некуда спешить; он медленно посасывал его, изредка поднимая искаженный уродством хмурый взгляд на Фролло. Судья в искривленной отвращением экспрессии начал брыкаться и пытаться вырваться, ощутив то, как его подопечный, причмокивая от наслаждения, посасывал его ступню, пока ткань колготок не стала достаточно влажной. Затем, горбун обхватил его голень, вытаскивая изо рта ногу и прочно прижимая ее к полу, чтобы она оставалась в зафиксированном положении. Осознание пришло в момент, когда Квазимодо начал насаживаться на ступню мужчины, страшно и неприлично громко мыча от болезненного проникновения. Нога не проходила в тугой и узкий канал из-за шероховатой текстуры ткани, а мольбы судьи, перебивающие глухое мычание, заставляли горбуна напрягаться. Всю свою жизнь он почитал своего хозяина, лишь сейчас его одержимость перебивала подавляемое годами желание и не позволяла ему остановиться. — Чудовище! — это было последним вскриком Клода перед тем, как Квазимодо затолкал в его горло до рвотного рефлекса его же собственные колготки. От этого в глазах мужчины блеснули выступившие слезы. Квазимодо протянул одну из худощавых ног судьи, останавливаясь на лодыжке и огибая толстыми уродливыми пальцами косточку. Заплывший от искажения взгляд Квазимодо упал на оголенную стопу хозяина с покраснениями у пальцев, где виднелись багрово-желтые цвета ногти, напоминающие переливы мрамора. Аккуратно ухватившись за один из ногтей, пораженный грибком, он соскоблил большой слой желтоватого нароста и, не справляясь с захлестнувшей его похотью, откусил кусок, беря его за щеку, будто леденец. И на вкус, и на запах это напоминало ему дорогие покрытые плесенью сыры, как те, что в редкие церковные праздники приносил ему Клод. Его пальцы для парня были таким же деликатесом, только попробовать его мог лишь он один во всем Париже. Обхватив губами палец вновь, он покрыл стопу слюной и был готов принять ее в себя, расположив ногу на полу, как раньше. Расслабив свое тесное анальное отверстие, покрытое множеством морщин и трещин, начал насаживаться на пальцы, которые, ища вход в Квазимодо, разрывали спутанные рыжие колтуны с остатками на них недавних фекалий. Фролло откинулся, жалобно мыча в кляп, и взывающими к Господу Богу Иисусу Христу глазами отчаянно смотрел на деревянный потолок. Он лишь желал, чтобы его страдания прекратились любой ценой, даже ценой его собственной жизни. Но цена этой жизни была невелика, и испытание, которое обрушилось на него двадцать лет назад, было его кульминацией. Не решившись на какое-либо сопротивление раньше, Клод предпринял эту попытку лишь сейчас, немощными, покрытыми морщинами руками ложась на крупную, мускулистую грудь воспитанника в попытке его оттолкнуть. Но сил у мужчины в возрасте не хватало, чтобы сопротивляться столь чудовищной силе. Горбун не терпел неповиновения и, схватив запястья Клода в одну свою руку, резким рывком подтянул к его себе, словно его собственную игрушку, переполняясь сладострастным желанием вкусить его губы. Вырвав кляп неровными зубами, он обхватил ртом сначала нижнюю губу отца, посасывая ее и вкушая, словно тонкую кожицу молодого винограда, брызгающую сладчайшим соком, а затем и верхнюю. Но тот сок был не соком вовсе, а кровью. Его кривые огромные зубы, покрытые толстым слоем желтого налета, кромсали его губы, десна и язык, не оставляя ни единого живого места. Тем временем, варикозная стопа вошла почти наполовину в лоно урода, заставляя Клода чувствовать той частью тела нечто жаркое и мягкое, полностью обволакивающее его кожу, словно младенца в утробе матери, защищенного от всего внешнего мира, что мог ему навредить, теплом и плотью родного человека, подарившего ему жизнь… Ощутив себя беззащитным зародышем под покровительством кого-то более сильного, мужчина осознал свою жизнь более полно и почувствовал горячее ощущение в паху. Ткань кальсон приподнялась и чуть намокла. Горбатая, покрытая бородавками и волосами туша выпрямилась, начиная двигаться вверх-вниз, не обращая внимания на хруст костей, и стимулируя простату пальцами ног, изредка царапающими его изнутри отросшими ногтями. Экскременты вырисовывали желтовато-коричневые эскизы на стопе мужчины. Жидкие фекалии текли по стопе Фролло, утопая в углублениях морщин, оставляли довольно-таки интересный узор. Не прошло и минуты, как на накидку Фролло брызнула струя вязкой, отвратительной для набожного и сдержанного судьи субстанции, а Квазимодо тяжело дышал, слезая со стопы и нависая сверху над «отцом». Слюна и пот тяжелыми каплями падали на лицо и стекали в чуть приоткрытый рот. Фролло тяжело дышал, едва всхлипывая от унижения и пытаясь скрыть свое возбуждение. Заплывший взгляд урода переместился на лицо жертвы, и он увидел, как в глазах судьи скапливаются слезы. Это зрелище не могло его не возбудить вновь, ведь внутри это создание было столь же жестоко и уродливо, как и снаружи. Отсутствие воспитания и общения с другими людьми сыграло свою роль. Мужчина метнул испуганный взгляд на вновь поднявшийся мужской половой орган, кривой, немытый и уродливый, как и его владелец. Он попытался отползти, чтобы избежать новых пыток. Квазимодо, словно хищник, уже пленивший запуганную жертву, лишь стоял и смотрел на то, как судья встает и поскальзывается на вымазанной в фекалиях стопе. Колени, на которые он упал, пронзила боль, от которой его ноги задрожали и ослабели, а вместе с тем его разум пленило отчаяние и страх. — Квазимодо, я прошу тебя… — сдавленно прохрипел мужчина. Надежда на то, что Горбун сжалится над ним, все еще томилась в его сердце, но ей было суждено лишь разбиться о реальность. Его «воспитанник», не церемонясь, схватил судью за седые волосы и потащил его за собой по деревянному полу, словно тряпичную куклу, свою новую игрушку. Квазимодо швырнул Клода к столу, за которым он обычно бездумно вырезал фигурки, коротая часы на службе. В одном ряду с горгульями там стояла фигурка Эсмеральды, которая когда-то пленила его сердце. Прижав Фролло к столу так, чтобы его грудь лежала на поверхности, он резким движением схватил со стола свою любимую фигурку. Полоумный всмотрелся в нее одним глазом, что-то мыча на своем и криво улыбаясь. Все игрушки собраны, можно начинать играть.       Он, все еще держа мужчину одной рукой за талию, прижимал его к столу, а второй, задернув мантию и спустив кальсоны, начал насухую проталкивать фигурку в дряблое, обрамленное седыми волосами анальное отверстие. От раздирающей плоть древесины Фролло истошно закричал. Судья хватался за уголки стола, пытаясь отстраниться, но сильная рука крепко удерживала его, не давая даже попытки вырваться. В безуспешных конвульсиях он рукой опрокинул корзинку, принесенную им же для «сына». Оттуда выпали свежие фрукты, хрустящий багет с золотистой корочкой и сверток с куском сливочного масла, что особенно привлекло внимание Квазимодо. Схватив сверток, он с силой выдавил его на голову Эсмеральды, а его толстые пальцы неумело начали размазывать его по всей фигурке. Кривая, полная самодовольства ухмылка расползлась по его потресканным сухим губам, по которым прошлись маленькие трещинки. Фролло мог мысленно молиться и только. Горбун одним резким движением вогнал фигурку глубоко внутрь судьи, оставляя выглядывать лишь одно основание. С детским неподдельным интересом Квазимодо присел на корточки и начал рассматривать сие зрелище. Взор его не сходил с анального отверстия, до предела растянутого круглым основанием фигурки. Глаза и лицо его подражали любым малейшим движениям: дрожи и сокращениям ануса, пока горбун, наслаждаясь этой небольшой игрой, сжимал головку своего члена, размазывая выступающий оттуда предэякулят. Калека даже не реагировал на его мычание и стоны, лишь на то, как сокращались его мыщцы и ягодицы, когда руки убогого легли на них и крепко сжали. Он раздвинул плоть, смотря на то, как фигурка слегка двигалась внутри, причиняя мужчине боль. Громкий крик пробудил Квазимодо от завораживающего зрелища. Он с силой ударил по ягодице покорившегося ему мужчину. Одной рукой надавливая на поясницу судьи, он начал с силой вырывать фигурку. Волокнистый материал начал мелкими занозами врезаться во внутренние стенки ануса, цепляясь и не давая Эсмеральде увидеть свет. — Квазимодо! — не выдерживая боли, вскрикнул Фролло. До этого мужчина покорно лежал, лишь иногда дергаясь и мыча, надеясь, что если он не станет противиться судьбе, это закончится быстро. Следом послышался хруст дерева, а затем лишь тишина, что напугала Клода. Он взялся за крестик дрожащей рукой, сжимая его так, что уголки впивались в ладонь. Лежащая в громоздких руках Квазимодо фигурка Эсмеральды без головы шокировала урода настолько, что он не сводил с нее взгляд ровно столько же, как и с ануса Фролло недавно. Следом разразился невнятный крик и отчаянный плачь. Горбун всхлипывал и ругался на Клода, обтирая по лицу слезы, сопли и слюни. Будто маленький ребенок, он откинул Эсмеральду в сторону и принялся избивать ягодицы отца тяжелыми ладонями до красноты, не реагируя на его мольбы. Голова Эсмеральды, что осталась внутри Фролло, под движением тканей причиняла ему не менее болезненные ощущения, что и раньше. После очередного удара Клод упал со стола, пытаясь отползти на коленках к лестнице — единственному возможному для него спасению. Квазимодо рассерженно схватил его за лодыжку, резко притягивая мужчину обратно и не позволяя ему даже думать о возможном побеге. Только судья остановился, как увидел, что горбун подходил к нему вновь, а его тяжелые шаги о деревянный пол заставляли его содрогаться. Квазимодо в ярости ударил Фролло ногой в лицо, выбивая ему все передние зубы; это было последним, что Клод увидел и испытал перед тем, как потерять сознание.       Клод пришел в себя через десять часов. Этой ночью в колокольне было темно и холодно, как и во все ночи до этого. Тишину прерывал лишь сонно посапывающий Квазимодо — из-за строения его лица он всегда храпел и задыхался во сне, словно мопс, дергался и морщился. Когда его язык дотронулся до верхней десны, он провалился в соленую от крови щель, где до удара еще были зубы. Он сплюнул на пол скопившиеся во рту сгустки крови, как он думал, и помимо нее обнаружил зубы с нервами и сперму. Дотронувшись до своего лица, на котором будто что-то было, он обнаружил на щеке ее засохшие остатки. Устало поднявшись с пола, он тихо, боясь разбудить выращенное им же чудовище, выбрался из Нотр-Дама.       На следующий же день отряд солдат получил личный приказ от Клода Фролло войти в собор и обезглавить Квазимодо как можно более мучительно. Судья умолчал о причине, лишь лихорадочно повторяя из раза в раз свой приказ, пока он не был исполнен. Он даже не вернулся взглянуть на мертвое тело, которое он когда-то посмел назвать своим «сыном». Квазимодо причинил ему ту боль и позор, который невозможно было отмыть, как бы он не пытался, ни избавиться от нее молитвами или службой Господу.