Открой мне глаза

             Незначительный.              Маленький.              Адриан всегда чувствовал, что все его нутро сжимается под удушающей тенью своего отца, полностью затмевается присутствием этого человека. Твердый и поразительный, Габриэль Агрест был непоколебим, его лицу не нужно было выдавать его мысли, чтобы донести неоспоримую правду:              Ты ниже меня.              И в некотором, болезненном и извращенном смысле, сейчас это было почти комично.       Укрывшись в тени статуи своего отца, Кот Нуар запрокинул голову, чтобы посмотреть на его лицо. Серебро задумчивой руки на подбородке почти искрилось, отражая окруженное ореолом солнце позади него, точно так же, как выражение, застывшее на его лице, казалось, выражало задумчивость.              «Я действительно такой», — подумал Кот Нуар, уголок его губ дернулся от эмоции, которую невозможно было точно определить. Где-то между горьким весельем и приступом тошноты он поднял когтистую руку, чтобы лениво убрать прядь волос с лица.              Отец всегда ненавидел выбившиеся пряди. Если бы он только мог увидеть его сейчас, предположил Нуар, он бы разочарованно усмехнулся. Сейчас в нем было гораздо больше всего запутанного помимо просто волос.              Его уши горели, подергиваясь на макушке, когда он пытался не обращать внимания на шепот и бормотание граждан в парке. Кот Нуар, стоящий в одиночестве средь бела дня и смотрящий на памятник Габриэля Агреста, несомненно, привлек внимание людей.              Некоторые были достаточно смелы, чтобы подойти к нему раньше, учитывая, сколько раз он посещал статую с момента ее установки. Натянутая улыбка, с которой он отвечал на их вопросы, позирование для фотографий или раздача автографов, определенно сказывалось на нем. Это, безусловно, отбивало у него желание приходить. Мысль о безделье в тени отца стала еще менее привлекательной, чем она была ранее.              И все же его тянуло сюда. Его тянуло к сияющему серебру, к последнему, что осталось от него. Это было самое близкое, что было у Адриана с по-настоящему позитивным изображением своего отца.              У него было не так много фотографий улыбающегося отца, в отличии от матери. У него было не так много фотографий, на которых отец крепко обнимал его с любовью в глазах, изображая семью. Не те, что были сделаны после смерти матери. Не те, которых он еще не оплакивал, пока был жив.              Поэтому он должен был прийти. В конце концов, статуя была всем, что у него было, и, что ж, он в любой день раздавал автографы и позировал для фотографий как Кот Нуар.              «О боже, я слышал о твоем отце в новостях», — сказал бы кто-нибудь, совершенно незнакомый, без колебаний подходя к Адриану, — «Я так сожалею о твоей потере».              «Эй! — окликал незнакомый голос, — Это сын героя!»              «Твой отец был таким великим человеком», — говорили многие необдуманно, когда Адриану было так необходимо прогуляться, чтобы проветрить голову, — «Ты, должно быть, так гордишься».              Слова были произнесены из лучших побуждений, часто с такой добротой, что у него перехватывало дыхание. Но он ненавидел это. Он ненавидел добрые слова, сочувствующие взгляды, слова одобрения, сказанные ему снова, и снова, и снова—              Твой отец был героем.              Он был. Не так ли?              Взгляд Кота Нуара скользнул вниз на надпись, запечатлев ее в основании статуи.              

Габриэль Агрест

Вдохновенный дизайнер, муж, отец, герой

      Пусть ваш гений продолжает жить

             Герой. Герой, герой, герой, герой. Герой. Его отец был героем.              Повторяя это слово про себя, надеясь вникнуть в суть, желая, чтобы истина обрела смысл среди потока мыслей и чувств, бурлящих в его венах, он никогда не чувствовал себя вполне удовлетворенным. Этого никогда не было достаточно, чтобы успокоить расстройство в его желудке, подавить слезы, которые часто выступали из глаз в самые безобидные и неподходящие моменты.              Кот Нуар, возможно, и обладал сверхспособностями, но Габриэль Агрест, высокий, твердый и сильный, мерцающий под солнечным светом, был настоящим героем. Кот Нуар был всего лишь незначительным пятнышком — разочарованием на каждом шагу, вынужденным прятаться в темноте под возвышающейся тенью.              Если бы ты был там—       Разве не твоей работой было предотвратить это? Спасать жизни мирных жителей?       Он был бы жив сегодня, если бы только ты был там. Если бы только ты был сильнее       Но разве это не его собственная вина, что он запер тебя?              Нет. Нет, нет, нет. Как он мог так подумать? Как он мог винить своего отца, мертвого человека, в собственной кончине, когда он погиб, спасая город? Когда он был героем?              «Ты, должно быть, очень гордишься», — говорили ему многие. И вот он здесь, с горькой обидой, пытается оправдать трагедию как нечто созданное им самим. Как будто его отец мог понять последствия того, что запер своего сына, не знавши его тайной личности. Как будто его кончина была чем-то иным, кроме его вины, вины Кота Нуара, вины Адриана.              Что, если бы его отец знал? Что, если бы Адриан раскрыл ему свой секрет, что он Кот Нуар? Позволил бы его отец ему остаться в Париже, чтобы помочь в борьбе против Монарха? Был бы он все еще жив сегодня?              Смог бы Адриан занять его место?              Гордился бы тогда его отец? Считал бы он его героем?       «Отец — герой», резко напомнил голос в глубине его сознания. Не ты. Ты просто наглый ребенок в кожаном костюме. Если бы ты только мог контролировать свои эмоции, твой отец не был бы мертв. Ты просто разочарование. Если бы он мог увидеть тебя сегодня—              Ему следует уйти. Сейчас. До того, как слезы начали литься из глаз, до того, как мирные жители смогли увидеть, как Кот Нуар плачет под памятником Габриэля Агреста.              Он повернулся, чтобы уйти, демонстративно решив отвернуться от пекарни «Тома и Сабины» — он не знал, была ли Маринетт сегодня на своем балконе. Он не хотел знать. Он не был уверен, что сможет вынести нежный, не осуждающий взгляд Маринетт, наблюдающим за ним. Это определенно вывело бы его из себя.              С жезлом в руке он двинулся, чтобы нажать кнопку—              — Почему ты всегда здесь?              Он чуть не выпрыгнул из своего костюма и резко обернулся на голос. На долю секунды он ожидал Маринетт.              Вместо этого Ледибаг стояла рядом с ним с любопытным выражением на лице. Кот Нуар позаботился о том, чтобы изучить его.              Он изобразил на лице улыбку, быстро покрутив жезл кончиками пальцев, прежде чем снова спрятать его за спину. Он улыбнулся ей так легко и естественно, как только мог, надеясь, что небрежное выражение его лица сможет компенсировать тот факт, что он молчал, никакие слова не приходили на ум, пока его мозг ломал голову над тем, что мог бы сказать Кот Нуар.              Должен ли он пошутить? Было ли это неуважением к памятнику его отцу? Было бы странно, если бы он этого не сделал? Стала бы Ледибаг подозрительной, если бы он казался слишком печальным, обиделась бы она, если бы он казался слишком веселым?               — Эм… почему ты всегда здесь? — повторила она, как будто думала, что он не расслышал, ее бровь изогнулась еще больше, изображая беспокойство.               — Всегда? — наконец сумел произнести он, отводя от нее взгляд, уставившись прямо на скульптурные шнурки на ботинках своего отца. Что натолкнуло тебя на эту идею?               — О… знаешь, пробормотала она, — люди фотографируют тебя здесь, и это попадает в Интернет, чтобы, эм, все могли увидеть и… ну…почему ты так часто сюда приходишь?              Его взгляд снова опустился на мемориальную доску, и всякое подобие улыбки сползло с его губ              — Для этого и существуют памятники, верно? — он пробормотал. — Чтобы смотреть на них и… почитать их?              Он не осмеливался взглянуть на нее, и какое-то мгновение она ничего не говорила. Мгновение тишины, отметил его разум, но он почти чувствовал, как ее глаза сверлят его, и решил, что молчание было скорее неловким, чем скорбным.               — Я… да, я полагаю, — наконец сказала она, чувствуя себя неуютно рядом с ним, я просто… не ожидала, что ты… — она замолчала, ее мысль осталась незаконченной.              Ему было интересно, что она собиралась сказать. Какая-то вариация на тему «Я не ожидала, что тебе будет так не все равно», — подумал он.              Его взгляд упал на подножия статуи — на цветы, рисунки, свечи и послания «спасибо», которые лежали перед его отцом. Букет, который он сам положил туда голыми руками, начал увядать.              Так не пойдет. Ему нужно было заменить его. Быстро. Его отец возненавидел бы такую грязь у своих ног. Должен ли он снова предложить замену в роли Адриана или в роли Кота Нуара? Должен ли он получить два, один, чтобы почтить память своего отца, а второй, чтобы извиниться за его смерть?              — Он был героем, — сказал он, не сводя глаз с коричневой гнили, ползущей по белым лепесткам, — лучшим, в отличии я.              Ледибаг поперхнулась, напугав его настолько, что он, наконец, перевел взгляд на нее. Она закашлялась, ударив себя кулаком в грудь.       — Миледи?              — О боже, — прочистила горло и еще раз кашлянула, казалось, было достаточно, чтобы избавиться от всего, что она вдохнула. Она повернулась к нему, широко раскрыв глаза и нахмурив брови от дискомфорта, — не говори так. Это не правда.              — Что? — спросил он и, возможно, он бы плюнул в обиде, если бы только не был слишком измучен для этого. Он указал на мемориальную доску. — Он отдал свою жизнь, чтобы помочь свергнуть Монарха. Он спас Париж. Ты и он. Меня там даже не было.              — Ты… — начала она, прежде чем слова замерли у нее на языке. Она заколебалась. — Это… это не так. Ты был со мной, с нами, в… духе.              — Ты хочешь сказать, что Плагг был с тобой? — усмехнулся он.              — Да… ну…              — Меня там не было, — повторил он, его глаза прожигали дыры в слове «герой». — Может быть, если бы я был, я мог бы…              — Нет! — выдохнула она, ее крепкая хватка схватила его за запястье, заставляя снова обратить на нее внимание. — Кот Нуар, все было не так. Будь ты там или нет, это ничего бы не изменило…              Выражение его лица, должно быть, выдало его агонию, потому что на ее лице промелькнул ужас.              — Нет! Я не имела в виду… Конечно, ты был бы полезен, я бы тоже хотела, чтобы ты был там, но это было… — она на мгновение отвела от него взгляд. Выражение ее лица смягчилось, и она продолжила: — Это была… действительно сложная ситуация. Я не думаю… — она подняла взгляд на его отца, на ее лице была боль. — Я не думаю, что кто-нибудь смог бы спасти его.              Его сердце упало в желудок, тошнота вернулась с новой силой, даже когда его леди взяла обе его руки в свои. Он проследил за ее взглядом, возвращающимся к лицу его отца.              –…Что случилось? — он почти прошептал.              Не то чтобы Ледибаг никогда не рассказывала ему. Она повторяла ему одну и ту же историю, как попугай, под разными именами и в прессе. Но история была такой расплывчатой. Он не знал точных событий, не знал, как это произошло, не знал причины смерти. Адриан был слишком ошеломлен и отчаялся, чтобы спрашивать, Кот Нуар слишком отчаянно пытался контролировать свою реакцию, чтобы спросить, а Ледибаг никогда не предоставляла прессе больше информации, чем необходимо, когда ее спрашивали.              Выражение ее лица помрачнело, взгляд опустился на серебряный лацкан его отца.              — Как… — продолжил он, останавливаясь, чтобы подавить подступающую дрожь в голосе, –… как он…              — Это не имеет значения, Кот, — торжественно сказала она, избегая его взгляда, вместо этого предпочитая смотреть на траву, — Это… просто нет причин зацикливаться на этом…              — Ему было больно? — поймал он себя на том, что спрашивает.              Она поморщилась. Едва заметная гримаса, почти незаметная, но он увидел ее. Он увидел это.              И тут она заколебалась. — Это… это была безболезненная смерть…              — Мне нужно идти, — прохрипел он, зная себя достаточно хорошо, чтобы понимать, что он абсолютно, ни при каких обстоятельствах не сможет больше участвовать в этом разговоре.              Он отвернулся от нее, уже держа жезл в руке.              — Подожди! — выдохнула она, хватая его за локоть, — Кот Нуар, поверь мне, об этом не стоит беспокоиться. Монарха больше нет. Вот что важно.              И все же, его отец все еще был мертв.              Он слегка кивнул в притворном признании, не доверяя себе говорить, и прыгнул прочь.       

***

             Блинчики Натали были лучше, чем у его отца. Не то чтобы планка была очень высокой, надо признать. Натали никоим образом не была шеф-поваром, но она, по крайней мере, была аккуратной и внимательной. У нее было гораздо лучшее представление о вкусах Адриана, чем у его отца, и он и раньше заставал ее за изучением рецептов.              Он ковырялся в своем блинчике, радуясь, что ему удалось привести себя в порядок настолько, чтобы скрыть тот факт, что он провел ночь в слезах.              Представь, если бы отец увидел его таким, с растрепанными волосами и мятой одеждой?              Не имеет значения. Он никогда больше тебя не увидит.              — Адриан, — заговорила Натали, отвлекая его от размышлений. Она повернулась к нему, выглядя так непохоже на Натали в своем фартуке и с такой нежностью во взгляде, что он подумал, не догадалась ли она каким-то образом. — Они тебе не нравятся?              Хотя, возможно, «каким-то образом» не было такой уж загадкой. В последнее время все относились к нему мягко. Очевидно, это произошло из-за того, что он недавно осиротел.              — Нет, все в порядке, — быстро сказал он, демонстративно отрезая кусочек и отправляя его в рот, чтобы доказать свою точку зрения.              Она что-то промурлыкала, и он почувствовал на себе ее взгляд, хотя его внимание было сосредоточено на еде.              — Ты будешь сегодня обедать в школе?              Он кивнул, сглотнул, заставляя себя снова взглянуть на нее. Он попытался запечатлеть в памяти ее вид — она стояла на своих двоих, не нуждаясь ни в какой помощи, ее некогда впалые щеки снова налились. Даже ее стиль выдавал обновленное чувство жизни: удобная обувь и несколько прядей волос, выбившихся из пучка, недостаточно, чтобы казаться ненамеренной, но достаточно, чтобы быть тем, чего его отец никогда бы не одобрил.              Она сказала, что ей удалось преодолеть свою болезнь. Наконец-то было изобретено лекарство (от чего именно, он не знал), и ей удалось выбраться с другой стороны. Когда он спросил ее, она заверила, что у нее абсолютно не будет рецидива — что с ней все будет в порядке. Несомненно.              (Поверил ли он ей?)              (Они сказали ему, что его мать тоже выживет. На самом деле, они вообще отказались открыто признать ее смерть смертью, какой бы очевидной она ни была.)              (С другой стороны, его мать никогда так не приходила в себя. Натали, возможно, и хотела попытаться скрыть от него свою болезнь, но даже она не могла притворяться, что может ходить, когда на самом деле не могла.)              (Конечно, все было бы хорошо. Конечно, он не остался бы сиротой снова. Конечно, он не смог бы потерять троих родителей за два года.)              (Он все еще собирался запечатлеть ее в памяти. На всякий случай.)              Она кивнула в знак подтверждения, схватила свой телефон и провела пальцем по экрану, ее глаза были сосредоточены на происходящем.              — Хорошо. Пожалуйста, напиши мне, если планируешь вернуться домой поздно.              — Я так и сделаю, — пообещал он, прежде чем заколебаться, –… Можно я… пойду сегодня в школу пешком?              — Конечно, — легко согласилась она, как, вероятно, поступил бы отец в те нехарактерные для него недели перед тем, как отправить его в Лондон. — Но тебе следует уйти пораньше. Ты же не хочешь опоздать.              Он улыбнулся. Отправив в рот остаток блинчика, он перекинул сумку через плечо и бросился к двери.              — О, и Адриан? — позвала Натали, заставив его замереть в дверях и оглянуться через плечо. Она поколебалась, а затем одарила ласковой улыбкой — еще одна вещь, которую стоит запомнить. — Хорошего дня.              — Тебе тоже, Натали, — сказал он с улыбкой и вышел за дверь.

***

             — Привет, чувак! — позвал Нино, беззастенчиво улыбаясь, когда обнял Адриана за плечи, их шаги совпадали, когда они шли через вестибюль. — На чем планируешь сосредоточиться сегодня?              В новом лицее, созданном совместными усилиями, что стало возможным благодаря планам действий мэра Бастье, не было строгих расписаний или занятий. Учащимся предлагалось переключаться между предметами по своему усмотрению, концентрируя свое внимание на том, что их интересовало.              Конечно, это было приятно, и всем студентам это понравилось. Адриан особенно выиграл от отсутствия строгой учебной программы. Ему не нужно было заставлять себя к чему-либо стремиться. Он был свободен исследовать и выбирать, чем он хотел заниматься.              По крайней мере, такова была идея. Но Адриан все еще чувствовал себя таким потерянным, как и раньше, изо дня в день бродя по коридорам лицея и перескакивая с предмета на предмет, который, казалось, никогда полностью не соответствовал его интересам. Он почти тосковал по структуре, по тому, чтобы кто-то просто заставил его что-то сделать. Он не привык к такому напряженному графику. Он не знал, как справляться с принятием решений самостоятельно.              — О, я не знаю… — Адриан выдавил нервный смешок, ломая голову в поисках того, на чем он мог бы сосредоточиться. Но он чувствовал себя слишком измученным, чтобы сделать выбор, его ночной отдых был прерывистым. Он решил выбрать то, на что он рассчитывал по умолчанию. — Думаю, я найду, чем заняться в комнате для рукоделия.              — О, да, опять? — Нино усмехнулся. — Ты должен как-нибудь показать мне то, над чем работаешь.              Адриан не был так уверен. Он не был большим любителем искусства или рукоделия, на самом деле он просто проводил там время за чтением, вместо того, чтобы воспользоваться всеми предлагаемыми материалами.              Но комната для рукоделия была там, где обычно была Маринетт.              — А как насчет тебя? — спросил Адриан.              — Я собираюсь проверить комнату робототехники! Очевидно, Макс и другие сделали какую-то камеру со всевозможными сумасшедшими функциями. Они хотят, чтобы я ее протестировал. Возможно, загляну в театральную комнату и наберу актеров для короткого фильма.              Глаза Адриана расширились, когда они притормозили на перекрестке между пунктами назначения.       — О, вау. Звучит действительно круто. — Он не шутил. — Повеселись.              — Ты тоже! — Нино просиял, его энтузиазм был почти заразителен, когда он, наконец, оторвался от плеч Адриана. Адриан ответил на приветствие Нино легким взмахом двух пальцев, и Нино исчез в коридоре.              Адриан глубоко вздохнул, повесил школьную сумку на плечо и направился по коридору.              Короткая остановка в библиотеке, а затем он проскользнул в комнату для рукоделия.              Его взгляд скользнул поверх голов студентов — некоторые склонились вокруг гончарных кругов, некоторые сидели за мольбертами. Он увидел Натаниэля и Марка в углу, Аликс с распылителем у стены и, наконец, —              Маринетт, высунув язык и сосредоточенно наморщив нос, царапала карандашом в своем альбоме для рисования.              Он подошел, задержав взгляд на ее наброске. Это было похоже на какое-то платье. Он сел рядом с ней, и она громко пискнула и захлопнула альбом для рисования.              — О, Адриан! — Ее лицо просияло, глаза практически засверкали, уголки ее замечательных губ потянулись к розовым щекам. — Привет!              — Привет, — ответил он с мягкой улыбкой. Он даже не осознавал, насколько был напряжен, пока не почувствовал, что его мышцы наконец расслабились. Он наклонился вперед и запечатлел поцелуй на ее щеке, который она с радостью приняла. — Над чем ты сегодня работаешь?              — О, эм… я пока не уверена, — она издала нервный смешок, снова открывая свой альбом для рисования на другой странице, чем раньше. На этот раз он увидел шляпы. — Я подумала, что просто поработаю над несколькими набросками сегодня. Ты?              Он пожал плечами, кладя книгу, которую взял в библиотеке, на стол. Он решил, что попробует сегодня почитать что-нибудь по лингвистике. Вероятно, это было достаточно интересно, чтобы удержать его внимание, и достаточно академично, чтобы какие-нибудь бродячие учителя не доставляли ему ни малейшего беспокойства.              — О… — Маринетт мгновение смотрела на книгу, затем улыбнулась ему. — Забавно!              Он усмехнулся, и она крепко поцеловала его в щеку, вливая тепло прямо в его кожу. Она вернулась к своему альбому для рисования, взяла со стола красный маркер и попробовала цвет на странице.              Он держал книгу открытой, приподняв ее ровно настолько, чтобы было удобно читать, но его глаза были прикованы к ее творческой руке и намеренным штрихам. Благодаря ей все казалось таким легким.              — О, Адриан! — раздался голос, и внимание Адриана было насильно оторвано от прекрасной работы его подруги. — И Мари-Нетте! Как у вас двоих дела?              Адриан улыбнулся. — Привет, Сериз.              — Привет, Сериз! — весело поздоровалась Маринетт, хотя ее глаза не отрывались от альбома для рисования. — Опять акварель?              — Будто ты не знаешь! — Сериз рассмеялась, высыпая принадлежности из сумки на стол. Она разложила бумаги и кисти по местам, а затем осторожно села. — Просто в последнее время я так вдохновлена. Я не знаю, хороша ли я, но…              — Твои картины прекрасны, с улыбкой сказал Адриан. Это было правдой. Все, кто оказывался в комнате рукоделия, были такими талантливыми. Все, кроме него, по крайней мере.              — Оу! — проворковала Сериз, хлопая в ладоши, ее глаза сузились. — Ты такой милый, Адриан! Неудивительно, что ты так нравишься Маринетт. Такой наблюдательный!              Он издал тихий смешок, чувствуя, как его щеки слегка запылали, когда он позволил своему взгляду вернуться к книге.              Маринетт кивнула. — Так и есть, не так ли? Но он прав. Твоя работа великолепна, и с каждым разом она становится все лучше! Ты так сильно изменилась.              — Вы оба такие милые… — Сериз счастливо вздохнула, подперев щеку рукой, глядя на них двоих. — Я не могу представить, что между вами двумя что-то может встать! Вы просто… ооочень милые, и такие понимающие, и такие честные друг с другом… Я ведь права, верно? — Маркер Маринетт замер, а Сериз хихикнула. — Я даже не могу представить, что вы двое можете поссориться!              Адриан тоже не мог этого представить. Не мог, потому что не захотел бы. Даже учитывая возможность потерять Маринетт, единственное, что в последнее время удерживало его на земле, заставляло его чувствовать себя живым.              — По общему признанию… — продолжила Сериз заметно тише, проводя влажной кистью по бумаге, — я немного завидую тому, насколько вы двое сильны. Мой бывший и я… ну…              Неловкое молчание повисло над ними троими.              — …давайте просто скажем… — продолжила она через мгновение, снова поднимая на них взгляд с болью в глазах, — …думая, что вы знаете человека и… понимая, что на самом деле никогда его не знали…? — Она вздохнула. — Ну…              Адриан сглотнул. Маринетт напряглась рядом с ним.              — …это так больно, — продолжила она, ее глаза затуманились. — И… все то, во что он заставил меня поверить… вся ложь, которую он мне наговорил, и я просто… это заставило меня почувствовать себя такой дурой! И как я вообще могла смотреть ему в глаза после всего? Зная, что он так много лгал мне? Что он настолько мало уважал меня, что не сказал мне правду? Боже. Вам двоим так повезло, что вы никогда не солгали бы друг другу.              Щелк!              Маринетт вскрикнула, красные чернила брызнули из ее маркера. Адриан схватил свою библиотечную книгу со стола, держа ее высоко и подальше от зоны брызг, когда Маринетт отскочила назад и уронила пластик, который покатился со стола на пол.              — О боже мой! — Сериз ахнула, пытаясь схватить свои акварельные бумаги со стола. Но было слишком поздно. Красные брызги покрывали ее работу, не говоря уже об альбоме для рисования Маринетт — ее работа была полностью уничтожена под растекающейся лужицей красных чернил.              — О, боже мой, Сериз, мне так жаль! — Маринетт вскрикнула.              — Я принесу полотенца, — быстро сказал Адриан, вскакивая на ноги и бросаясь мимо нескольких зрителей к ближайшей раковине. Он оторвал листы от рулона бумажных полотенец и схватил немного спирта для протирания из шкафчика.              — О нет… — Сериз захныкала, оценивая ущерб, нанесенный ее картинам, когда Адриан бросился обратно к столу. — Все в порядке, Маринетт, это был несчастный случай! — Он намочил полотенце спиртом и начал вытирать чернила со столешницы. — А-а, я имею в виду… это не так уж плохо, не так ли? Искусство субъективно! Смешивание маркера с акварелью может сработать, так что… Я имею в виду… Лично я бы не стала использовать брызги, это не совсем мой стиль, но, возможно, это знак того, что мне стоит попробовать смешанную технику!              — Сериз, — выдавила Маринетт, и Адриан с болью в сердце отметил, что она даже не пыталась спасти свой собственный альбом для рисования, лужица чернил все еще впитывалась в страницы. Он схватил книгу, лежавшую перед ней, и она не остановила его, когда он попытался вытереть ее. — Мне так. жаль. Я, как всегда, такая неудачница, и я просто—               Что вообще произошло? — спросила она, отрывая Маринетт от ее мыслей, прежде чем Адриан успел это сделать. Как только альбом Маринетт был настолько близок к «спасению», насколько это было возможно, он вернулся к уборке стола. Сериз на мгновение нырнула под стол, возвращаясь на свое место с маркером-нарушителем между кончиками пальцев. Она аккуратно положила его поверх одного из множества бумажных полотенец, которые Адриан принес на стол. — Вау… у тебя, должно быть, была такая крепкая хватка!              Адриан взглянул на маркер. Он был полностью раздавлен, пластиковая трубка, в которой находилась чернильная капсула, полностью искорежена тем, что могло быть только в железной хватке.              — Ааааааа… — захныкала Маринетт, резко проводя руками по щекам, — Прости, я просто такая… я просто такая… ты меня знаешь, я всегда такая…              — О БОЖЕ МОЙ! — Сериз ахнула от ужаса. — Маринетт! Твое лицо!              Маринетт ахнула и оторвала руки от своего лица — оно было полностью в красных пятнах, с четкими отпечатками ладоней, тянущимися вниз по коже.              — О нет, — выдохнул Адриан, хватая одной рукой влажное полотенце, а другой подбородок Маринетт, поворачивая ее лицом к себе, чтобы он мог начать вытирать чернила с ее левой щеки.              — Мне так жаль, Маринетт! — воскликнула Сериз. — Я была такой эгоисткой, просто продолжала говорить о себе и своих проблемах, болтала без умолку и даже не заметила, насколько ты напряжена! Мне так жаль, если что-то из того, что я сказала, задело кого-то за живое…              — Ч-что? — Маринетт ахнула, ее глаза расширились, как блюдца, когда она перевела взгляд обратно на Сериз. — За живое? Какое живое? — Когда её лицо было вымыто, Адриан схватил ее за руки и поднял их ладонями вверх. — Почему… почему все, что ты сказала…              — Поймал тебя с поличным.              Маринетт побледнела, ее взгляд немедленно метнулся к нему, ужас отразился на ее лице.              — Меня — с поличным? — он прочистил горло, сообразив, что его собственные пылающие щеки, вероятно, сейчас выглядят довольно красными. Он начал оттирать чернила с ее ладоней.              — Прости. Неудачный каламбур.              — О-о-о! О-о-о! — Маринетт выдавила из себя смешок. — С поличным! Да! Конечно-конечно! Хахаха! С поличным, да…              Сериз хихикнула. — О, Адриан, ты ооочень забавный!              — Ну, — он снова прочистил горло, сосредоточившись на задаче вымыть руки своей девушке, — в любом случае. У нас был некоторый… неудачный опыт общения с лжецами в прошлом, Сериз, — попытался объяснить он. — Так что, э-э… Я думаю, это просто немного связано с этой историей. Поправь меня, если я ошибаюсь, Маринетт?              — О… О! — Маринетт сглотнула. — Да! Это… верно. — Она хихикнула. — Это просто, ах… пробудило некоторые плохие воспоминания! Ха-ха…              — О боже мой… Я должна была догадаться! Кажется, я слышала об этом… Тот парень из вашего колледжа, который всегда в бассейне? Ким, кажется? Он рассказал мне несколько безумных историй о девушке из вашей старой школы… Лола, не так ли?              — Лайла, — поправил Адриан, отпуская испачканные чернилами руки Маринетт, которые она быстро прижала к груди.              — Лайла! Вот и все. — вздохнула Сериз. — Мне так жаль, что тебе пришлось иметь дело с кем-то подобным, Маринетт. Лжецы просто… такие, такие ужасные… как ты думаешь, они хотя бы осознают, сколько боли они причиняют?              Маринетт сглотнула, сжимая руки. — Я… Я не знаю… это зависит от обстоятельств, я полагаю? Я…              — Я тоже их терпеть не могу, — продолжила Сериз, когда Адриан начал собирать использованные бумажные полотенца со стола. — В этом мы так похожи, Маринетт. А как насчет тебя, Адриан?              — Хм? — он выбросил полотенца в ближайшую урну.              — Разве ты просто не ненавидишь лжецов?              — Ой. — Он взял свою книгу с соседнего столика, на который положил ее, и вернулся на свое место. — Да.              Сериз улыбнулась ему. Маринетт стояла у стола, застыв, не садясь обратно.              — В любом случае, — сказала Сериз, нарушая затянувшееся молчание, — причина, по которой я вообще думала о своем бывшем, заключалась в том, что… хорошо… В последнее время я использую его как своего рода источник вдохновения для своей работы. Превращать боль в искусство… В этом есть что-то прекрасное, верно? И очищающее!              Адриан промычал в знак ни к чему не обязывающего согласия. Он не был большим художником, поэтому не мог сказать наверняка, но это звучало правильно.              — И я подумала, о боже мой! Маринетт! — Сериз хихикнула. — Сядь обратно, глупышка! Ты собираешься стоять там весь день?              — Я… — пискнула Маринетт. Она плюхнулась обратно на свое место, и Адриан одарил ее улыбкой, не в силах скрыть своего веселья. Она была такой очаровательной.              — В любом случае! Я просто подумала, Адриан! Может быть, это то, что тебе нужно!              Его глаза расширились, и он снова уставился на Сериз, пораженный своим именем. — Что?              — Ты всегда слоняешься по мастерской, наблюдаешь, как все мы занимаемся искусством, но никогда по-настоящему ничего не делаешь сам… — объяснила она, надеясь, что не заметила, как он съежился. — Мне просто так жаль тебя! Знаешь, с художественным блоком бывает так трудно справиться, но если у тебя творческий зуд, который тебе нужно почесать глубоко внутри, направить свою боль в нужное русло — отличный способ сделать это!              — Э-э… — он потер затылок. — Я не уверен, что у меня творческий зуд…              — Конечно, это он! — выдохнула она. — Зачем тогда ты здесь? Просто чтобы прильнуть к своей девушке? — Он нахмурился. Прильнуть? — Не говори глупостей! Я могу сказать, что ты хочешь сделать здесь больше, но что-то тебя сдерживает! И… — выражение ее лица смягчилось, превратившись в знакомое выражение — такое, которое, казалось, в последнее время было у всех вокруг него. — Я знаю, что в последнее время у тебя были действительно трудные времена. Конечно, тебе следовало бы направить это в нужное русло.              Он сглотнул, камень упал в низ живота, мышцы снова напряглись, когда он был вынужден вспомнить все, что Маринетт и ситуация с маркером помогли ему забыть.                     — И я… О боже, пожалуйста, не стесняйтесь сказать мне, если я перехожу границы! — воскликнула она, отшатываясь назад и прижимая одну руку к груди, а другую к сердцу. — Я не пытаюсь вмешиваться в ваши дела, или ставить вас в неловкое положение, или огорчать вас! Я просто хочу помочь! Но… Я просто подумала… И снова, о боже, не стесняйтесь заткнуть меня! Просто скажите: «Сериз, заткни свою пасть», и я это сделаю!       Он ни за что не собирался этого говорить.       — Но… потеря твоего отца… это должно было сказалось на тебе, — промолвила Сериз, прижимая обе руки к сердцу и глядя на Адриана со всей жалостью, которую он ожидал. — И ты был таким сильным, Адриан, всегда приходил в школу, несмотря ни на что, и старался изо всех сил… но… искусство могло бы действительно помочь тебе, я думаю! Представь, если бы ты каким-то образом приобщил своего отца к своему искусству… например… — Она воскликнула. — О боже! Подожди! Я только что кое о чем подумала!       — Хм?       — Твой отец был таким невероятным человеком… — Сериз задумалась, и Адриан почувствовал, что напрягся еще больше. — Гений и— и дизайнер! Так что есть ли лучший способ почтить память твоего отца и его наследие, чем заняться тем же ремеслом, что и он? Это могло бы заставить тебя почувствовать себя намного ближе к нему! И Маринетт может тебе помочь!       — Ч-что? — Маринетт ахнула, казалось, пораженная своим именем.       — Ты так много знаешь о дизайне одежды! — подчеркнула Сериз, практически подпрыгивая на своем месте от волнения, которого Адриан не разделял. — У тебя это потрясающе получается! И ты знаешь, что всегда говорят учителя о том, что мы помогаем друг другу учиться и расти… ты можешь помочь Адриану учиться и расти, чтобы он больше походил на своего отца!       — Что? — Маринетт взвизгнула. — Я… Почему я должна… Адриану не нужно больше походить на своего отца, ему просто нужно быть самим собой…       — О, конечно! — Сериз ахнула. — О боже, конечно! Я не говорю, что Адриан не должен быть самим собой, вовсе нет! Я просто говорю, что, по-моему, изучение дизайна одежды могло бы помочь ему сблизиться со своим отцом… И, я имею в виду, нет ничего плохого в том, что Адриан ищет вдохновения у своего отца, не так ли? Особенно когда он чувствует себя таким потерянным? Учитывая, что он был таким великим человеком…       — Я… — Маринетт поперхнулась.        –…и героем, — закончила Сериз со счастливым вздохом, и хватка Адриана за книгу сжалась, как в тисках. — Таким героем… даже Кот Нуар, кажется, так думает! Вы видели все эти его фотографии перед статуей в Интернете? Он всегда рядом, как будто пытается почтить его память… — Адриану стало немного не по себе. — …и если даже Кот Нуар смотрит на него снизу вверх, то, несомненно, он действительно был кем-то особенным. Я имею в виду… Кот Нуар бы знал, верно, Маринетт?       — К-как бы я-я имею в виду… я предполагаю? — Маринетт пролепетала. — У-уверена? Я не знаю!       — Итак, что ты думаешь, Адриан? — Сериз повернулась к нему с улыбкой, и он попытался сохранить невозмутимое выражение лица под ее сверкающим взглядом. — Разве попытка овладеть ремеслом твоего покойного отца не звучит как… очищение? Исцеление?       Не совсем.       — Я… — он заколебался, ломая голову в поисках выхода за рамки ‘я не хочу этого делать’, — Я не знаю… Я не очень хороший художник, и я уверен, что мои рисунки были бы ужасны.       — Нет! — Сериз ахнула. — Не принижай себя так! Искусство для всех! Здесь тебя никто не осудит, и ты не сможешь совершенствоваться без практики! Маринетт, скажи ему!       — Что? О! — ахнула Маринетт, поворачиваясь на стуле лицом к нему, — Нет, она… она права, Адриан, ты можешь создавать любые рисунки, какие захочешь! Тебе не стоит беспокоиться о таких вещах, и ты всегда так быстро набираешься навыков! Я уверена, у тебя все получится!       Он замкнулся в себе, чувствуя себя немного потерянным. -… Эм…       — О, Адриан… Так вот почему ты не занимался с нами искусством все это время? — Сериз прижала руки к сердцу. — Ты боялся, что тебя осудят?       Нет, это было не так—       Подожди. Или было?       Адриан любил рисовать, когда был маленьким. Его мать обычно покупала ему пачки цветных карандашей и авторучек, и он рисовал и раскрашивал дни напролет. Он наблюдал, как его отец усердно работает над своими рисунками, как ручка встречается с планшетом осторожными, отработанными штрихами — и Адриан имитировал это действие, как карандаш встречается с бумагой случайными, неуклюжими взмахами.       На самом деле это были каракули. Бессмысленная чепуха, над которой его мать ахала бы, ворковала и вешала на холодильник.       Его отец не был так благосклонен. Он насмехался над подаренными ему работами. Он щипал себя за нос и раздраженно спрашивал: «Что это должно было быть?» Он пытался поддержать руку Адриана, объяснить теорию цвета, раскритиковать композицию и—       Хорошо. Адриан больше не рисовал. Он давно этого не делал. Он часто забывал, что он вообще это делал — единственным напоминанием была картина, которую его мать вставила в рамку. Неуклюжая попытка сделать семейную фотографию.       Семья, которой больше не было. И с тех пор он больше не рисовал.       — Подожди, правда? — Маринетт ахнула, и только тогда Адриан вернулся в настоящее, где он, по-видимому, отключился от вопроса. — Мы не собираемся тебя осуждать!       — Особенно, если это для того, чтобы справиться с твоим горем! — Сериз продолжила. — Я имею в виду, ни при каких обстоятельствах, но… Боже! Насколько холодными мы должны быть, чтобы осуждать тебя за это?       — Я… — он сглотнул. Может, стоит попробовать? Но, тем не менее, он не был уверен, что хочет, чтобы Маринетт увидела его ужасные первые попытки. Она была такой талантливой, а он просто…       — Я принесу тебе кое-какие принадлежности! — объявила Сериз, вскакивая на ноги. — Я уверена, Маринетт с удовольствием помогла бы тебя направить со связью с отцом. — Она повернулась к Маринетт с улыбкой. — Верно, Маринетт?       Маринетт сглотнула, и Адриан, смирившись, закрыл свою книгу.

***

      Оказалось, Адриан абсолютно не умел проектировать. На самом деле, с точки зрения «создания произведений искусства», Адриан был абсолютно худшим человеком, каким только можно представить.       Потому что он вообще не умел создавать произведения искусства.       Карандаш на бумаге, и в голове у Адриана было пусто. Карандаш к бумаге, и началась паника. Карандаш к бумаге, и Сериз с Маринетт выжидающе смотрели на него. Карандаш к бумаге, и он был обречен на разочарование. Карандаш к бумаге, и он не мог заставить себя сделать ни единого штриха.       — Эм… исходя из собственного опыта, — предложила Маринетт, — возможно, тебе следует немного ослабить хватку…       Боже милостивый. Он даже не мог правильно держать карандаш.       Они оба были такими милыми. Такими ободряющими. Маринетт говорила о создании свободных форм, рисовании жестами, о том, как отразить общую форму того, что было у тебя в голове, а затем усовершенствовать ее позже.       Он нарисовал прямую линию.       — Просто подумай о своем отце! — прощебетала Сериз.       Нет. Не прямую. Изогнутую.       Он представил, был бы здесь его отец. Если бы он был жив, если бы Адриан смог спасти его, если бы он сохранил интерес к жизни своего сына, который внезапно появился у него за несколько недель до его кончины.       Его отец, герой. Его отец, дизайнер. Его отец, гений, возвышался над ним, нависая над его плечом, отбрасывая тень на Адриана и насмехался над его глупой кривой линией.       Он перестал рисовать.       Он опустил взгляд. Ему не нужно было поднимать глаза, чтобы почувствовать на себе взгляды. Смесь разочарования и жалости от Сериз, Маринетт, его отца.       (Ну. Не так уж много жалости от последнего.)       В какой-то момент Сериз загнала их обоих в швейную мастерскую. Вместо того, чтобы рисовать, Маринетт начала обучать его обращению со швейной машинкой, от нее веяло беспокойством по тому, как она запиналась на словах, по тому, как подергивались ее пальцы, когда она показывала ему кнопки и механизмы.       Он извинился и вышел в туалет.       — Знаешь, — протянул Плагг, выпорхнув из школьной сумки, пока Адриан мыл руки в раковине. Адриан обернулся, чтобы еще раз убедиться, что все кабинки пусты. — Тебе не обязательно быть похожим на своего отца.       — А почему бы и нет? — Адриан фыркнул, выдавливая мыло на ладонь.       — Вся эта история с «умиранием как мученик» оооочень переоценена, — вздохнул Плагг, -Мы с тобой оба знаем, что он был куском г…       — Он был героем, — выплюнул Адриан, резко вытирая руки.       — Ты герой, — возразил Плагг, и Адриан плеснул в руку еще немного мыла. — Не он…       — Герои не дремлют, пока гибнут мирные жители. — Он тер. И тер. И тер.       — Адриан, — сказал Плагг нехарактерно серьезным тоном, от которого Адриана чуть не стошнило. — Ты ничего не смог бы сделать.       — Боже! — Адриан закричал, невыносимый зуд разлился по его венам, когда он сжал волосы на голове в кулак. Ему хотелось уйти, убежать, избавиться от этого ужасного чувства, прежде чем он разрыдается посреди школы, и тогда все поймут, что он еще более жалок, чем был, и тогда— Ты этого не знаешь!       — Я знаю! Я был там!       — Рад знать, что ты обо мне такого высокого мнения, — выплюнул он. Настоящий герой смог бы спасти своего отца. Настоящий герой не чувствовал бы себя так мерзко. Настоящий герой не впадал бы в ярость в тот момент, когда остается наедине со своим явно благонамеренным квами. — Какой я герой!       Он набрал в руки еще немного мыла и тер кожу под струей воды, демонстративно игнорируя жалостливый взгляд своего квами.       — Это не то, что я имел в виду.       Адриан просто тер руки. И вымыл.       — Ты герой! И тебе это не нужно — почему ты все еще моешь руки?       — Я тяну время, — процедил он сквозь зубы.       Он не хотел возвращаться в кабинет рисования. Он не хотел возвращаться туда, изображать улыбку на лице и притворяться, что он не увядает под их взглядами.       — Или ты мог бы просто заняться чем-нибудь другим? — Плагг усмехнулся. — Тебе не обязательно возвращаться.       Внезапно Плагг спрятался обратно в школьную сумку, когда дверь ванной распахнулась. Сокурсник, которого Адриан не узнал, вошел и ахнул.       — Боже мой, Адриан Агрест! — его глаза заблестели. — Я так сожалею о вашей потере. Габриэль Агрест был моим героем.       — Спасибо, — сказал Адриан, нацепив улыбку и закрыв кран. Тихо наклонив голову, он протиснулся мимо и вышел за дверь.       Он держал голову опущенной, надеясь, что никто не узнает его, когда он пробирался по коридору обратно в комнату для рукоделия.       — Уф!       Адриан отшатнулся от тела, на которое наткнулся. Система распознавания образов пришла к выводу, что он нашел Маринетт вне комнаты для рукоделия, но его глаза быстро поправили его.       — О, Адриан! — Алья рассмеялась, отступая от него.       Адриан усмехнулся. — Прости, Алья. Я не смотрел, куда шел.       — О, не переживай, я тоже! — быстро заговорила она, чуть не подпрыгивая на месте от волнения с телефоном в руке. — Я только что читала статью о новой галактике, которую недавно обнаружили, и это заставило меня задуматься о том, насколько безумно то, что наше понимание космоса продолжает развиваться и как это круто, а потом я вспомнила, что у меня был старый блог по астрономии, который отчаянно нуждается в обновлении, а потом я вспомнила, что мама Макса — астронавт и… — Она прервала себя глубоким вздохом, успокаиваясь, прежде чем рассмеяться, — в любом случае. Я просто так разволновалась! Я ищу Макса.       — Ой. Это круто! Удачи.       — А как насчет тебя? — она оценивающе посмотрела на него. — Чем ты сегодня занимаешься?       Он уклончиво пожал плечами, засовывая руки в карманы. Но она продолжала смотреть на него, и он понял, что Алья была не из тех, кто примет отказ от ответа.       — Я, э-э… пытаюсь быть больше похожим на своего отца.       Ее улыбка погасла. — Что?       — Эм…– он потер затылок, глядя куда угодно, только не на ее лицо, — Маринетт… помогает мне… сблизиться со своим отцом…       Он бросил быстрый взгляд на ее лицо, и ледяной взгляд в ее глазах захлопнул его ловушку.       Ее пристальный взгляд впился в него. — Она. Делает. Что?       — Эм… она пытается научить меня дизайну одежды, чтобы я мог, эм, лучше понять—       — Зачем ей… я имею в виду… наверняка это была не ее идея?       Он покачал головой, и напряженное выражение ее лица смягчилось. Она вздохнула, скрестив руки на груди с измученным видом. — Тебе не обязательно быть таким, как твой отец.       Почему все продолжают говорить ему это? Почему все продолжают говорить ему, каким великим, удивительным и героическим был его отец, только для того, чтобы сказать ему не быть похожим на него? Они просто не верили, что он сможет?       Он понимал, что «будь собой» — это общепринятая фраза, которую можно сказать человеку. Но что вообще означало «будь собой» в этом контексте, когда Адриан всю свою жизнь был трусом, который делал все, что ему приказывал отец? Когда все существование Адриана всегда было и, вероятно, всегда будет заключаться в том, чтобы находиться в тени своего отца?       Должно быть, он слишком долго не отвечал, потому что она добавила: — Я не знала, что ты интересуешься дизайном одежды.       Он сглотнул. — Я не интересуюсь.       — Тогда…?       — Это была… идея Сериз, — пробормотал он, и она промурлыкала. — Она думала, что это будет… терапевтическим, я полагаю?       Алья приподняла бровь. — Так ли это?       Он нахмурился. И, учитывая сочувственную улыбку, которой она одарила его, он решил, что этого ответа достаточно.       — Ты хочешь уйти? — предложила Алья, и его брови заинтересованно взлетели вверх. — Я могу тебя взять с собой, чтобы ты помог мне найти Макса. Я проверила кабинет робототехники, но его там не было, ни в компьютерном зале, ни в кабинете математики…       — Он тестирует камеру с Нино, — сообщил он, — они собирались зайти в театральный зал, чтобы подобрать актеров. А потом, я думаю, найти хорошее место для съемок.       — О, конечно же! — Аля рассмеялась. — Почему я не подумала поискать Макса в театральном зале?       Адриан усмехнулся.       — Что ж, мой дорогой Ватсон, — проворковала она, постукивая по своему телефону, — ваши навыки поиска улик действительно на высшем уровне. Хотели бы вы продолжить помогать мне в деле о пропавшем человеке? Я прямо сейчас пишу Маринетт сообщение, иииии…- Последнее нажатие, и она с ухмылкой сунула телефон обратно в карман. — Ей официально сообщили, что я вас похищаю.       Он не смог сдержать ухмылки. — Похищение? Я думал, вы раскрываете дела, Холмс, а не создаете их.       — Ты же знаешь, что они говорят, — усмехнулась Алья, хватая его за руку и ведя в театральный зал, — это всегда тот, кого ты меньше всего ожидаешь.