Когда придет время...

Джебисашвили никак не могла уснуть. И это было странно — ведь долгий и мучительный перелет, казалось бы, до последней капельки выжал из неё все соки. Да и кровать в этом крохотном, но уютном домике на окраине леса, вполне распологала к релаксу. Но нет. Всегда есть это заебчивое, неуемное «вопреки» — то, что путает день с ночью, заснеженный Урал — с любимой, и оказывается, такой тёплой, Москвой, и заставляет все-таки подняться с кровати, чтобы натянуть на себя всю имеющуюся верхнюю одежду. Выйдя из домика, Лина тут же получила в лицо струю холодного, едкого пара. Да. Здешняя природа явно не распологала к сантиментам, и грозила в считанные минуту обратить её ледяной фигуркой — наподобие тех, что сейчас сооружают на Красной Площади. Здесь такого не было. В этом удивительном, словно бы, напрочь оторванном от мира, местечке, все было другим, не таким, как в столице: и эти звезды, что пялились на нее с небосвода, точно тысячи живых, необъятных, вселённых; и эти строгие, величественные ели, пахнущие детством и предвкушением нового счастья; и эти снежные, пугающие своей непролазностью, сугробы, озаряющие, казалось, всю округу в радиусе нескольких миль. Здесь все было будто из сказки. Здесь все было настоящим. Не желая совсем, однако, околеть от этой невъебической красоты, Лина сделала несколько уверенных шагов в сторону, неожиданно для себя оказавшись за домиком. Тут было светлее — но отнюдь не от луны, что светила сегодня почти в полную силу, а от вызывающе-ярких всполохов костра, разведенного буквально в паре десятков метров. Что за?.. Немного пощурившись, в бесполезных попытках узнать, кто же стал виновником ночного безобразия, Лина, точно мотылёк, пошла на свет. Медиум старалась не думать о том, что будет, когда она приблизиться вплотную — она смотрела на огонь, точно завороженная, точно ребёнок, что увидел в кустах маленького, беззащитно пищащего, котёнка, и захотел немедленно взять его в руки… Впрочем, когда Джебисашвили вплотную подошла к источнику света, ей пришлось изумиться снова. Изумиться дважды. У костра сидела Изосимова. Сидела, блять, на холодном снегу! Твою же бабушку! Лина всегда знала, что эта женщина, мягко говоря, с приветом. С большим, таким приветом. Почему и не стала, сломя голову, кидаться «на амбразуру», сочно матерясь, и поднимая её с места. Что-то упорно подсказывало ей, что лучше оставаться стоять там, где стояла — не приближаясь и не делая резких движений. Но действовать было необходимо — не просто же так она оказалась здесь в эту самую минуту? — Работаете? — Лина сделала осторожный шаг вперёд, только теперь заметив, что колдовка сидит не на снегу, а на чем-то… Хрен с ним, главное, что не на снегу. Взгляд соперницы был устремлен на огонь — и не подавал признаков жизни. Однако, Ангелина кивнула — что свидетельствовало о том, что она прекрасно все видит и слышит. Блять. Вот теперь медиум совершенно не представляла, что делать с этой тягучей, многозначительной, недосказанностью — которой женщина, кажется, была заполнена до предела. С ней было сложно, невъебически сложно. Но с ней хотелось — вот в чем пиздец. — Мне уйти? Мешаю, наверное? Колдовка подняла голову, наконец, посмотрев на соперницу. Взглянула лукаво, насмешливо. Опасно, точно пропастью с обрыва манила. — Да нет, — она неожиданно просто пожала плечами, опустив взгляд на импровизированное сидение, и (о чудо) недвусмысленно коснувшись ладонью свободного места. — Иногда для работы двое нужны. — Ого! Вместе, значит, работать будем с вами? — воодушевленная Лина все-таки устроилась рядом. Не каждый день такие предложения выступают. Один даётся в жизни шанс. — Скорее, над тобой, — на губах ведьмы заиграла улыбка манящая, коварная. Холодная — но она была всякого теплее этого ебучего снега, что Джебисашвили ощущала теперь пятой точкой. Она-то может и потерпеть. Ведь Ангелина находилась до коликов, до никогда-и-нигде, близко. Пугала. Влекла. Будоражила. И смотрела сейчас на неё, на Лину — а не на это треклятое пламя, что горело до чертиков, до непристойности, ярко. — Очень интригует, — обхватив колени руками, девушка не думала более о морозе. Она думала о губах, что находятся, так охуительно, так бессовестно близко. Им очень шел этот розовый блеск. Но куда больше — пошёл бы поцелуй. Казалось, он уже витал в этом влажном, зернистом, воздухе — маленьким морозным облаком, что видела, наверное, каждая из них. — А давайте! — Смелая. Не ожидала, — Изосимова приближалась — аккуратно, хищно, словно пантера. Лина блаженно закрыла глаза, ожидая такой приятной, уже устроившей бунт бабочек внизу живота, развязки… Завязки. — Встань! — тотчас подчинившись указанию, девушка с удивлением разглядела в руках ведьмы сумку, из которой, один за другим, начали извлекаться… ее рабочие магические инструменты? — Поработаем, поработаем, — ее фирменный, неизменно жуткий и завораживающий, смех, в сложившейся ситуации, буквально заставлял кровь в жилах стыть. Даже ясное пламя костра не спасало от этого, внезапно настигшего, холода. Но Джебисашвили никак не могла двинуться с места, не могла воспротивиться. Волю, точно бы лист исписанный скомкали, да в мусорку выбросили. Но это уже не пугало. Страх стремительно, неумолимо отступал, сменяясь ощущением странного счастья и умиротворения. Теперь медиум с интересом, зачарованно наблюдала за тем, как кинжал, самым первым в руках колдовки оказавшийся, серпом ритуальным сменяется; как она водит им над огнем, дымом и силой местных земель наполняя; как шепчет уже знакомые по испытаниям, слова. Они пели. Требовали. Заклинали. И, будто бы, впрямь с природой сливались — вот уже в верхушках величественных елей, завыл-загудел ветер, на опушку к женщинам пробираясь, и играя с языками тотчас заметавшегося, пламени. Вот и звёзды в небесах замигали, замешкались, освещая участки, до того глухие и неведомые. Но Ангелина, казалось, совсем не замечала происходящих вокруг, изменений. Она продолжала говорить. Громче. Яростнее. Быстрее. Лина больше не видела женщину — она словно бы слилась с этим, стихийно-огненным безумием, которым обратилось все пространство. Оно кружило, бесновалось и свистело в ушах, закладывая их чудовищным свистом. Лине казалось, что она летит с высоты пятнадцатого этажа — лифта, у которого оборвался трос. Но спасение здесь будто и не требовалось. Ведь, даже если падение и состоится, она приземлится на белые, пушистые облака, завернувшись в которые, как в одеялко, можно будет погрузиться в сладкий, такой долгожданный, сон… — Тихо-тихо-тихо, миленькая, — падать и вправду оказалось не больно — но не на облака, а в мягкие, на удивление сильные, объятия ведьмы. Лицо Ангелины, неожиданно затмившее собой полуночное небо, выглядело необычайно трогательным и обеспокоенным. — Ты как? — Н-нормально, вроде, — шум в ушах ещё стих не до конца, но ноги уже уверенно стояли на земле — и за это вполне можно было благодарить здешних духов, и, расшалившуюся, блять, бабоньку. — Сейчас я покончу с огнем и отведу тебя в домик. Хорошо? Девушка безлико кивала, отсутствующим взглядом наблюдая за Изосимовой, лихо задувающей пламя, и складывающей в сумку свои колдовские пожитки. Даже эти простые, казалось бы, действия, выглядели завораживающе — или такой эффект давал этот ебучий, ещё до конца не выветрившийся, транс? — Пойдем, солнце мое, — так необычно, так волнительно, так уютно было ощущать руку ведьмы на своей талии. Но куда более странно было держаться за ее — ту, что, по легенде, должна была служить опорой. Впрочем, наверное, Лина вполне могла бы дойти и сама — но кто бы отважился это проверить? — Сейчас ляжешь спать, а по утру и не вспомнишь, что там Ангелина Юрьевна вытворяла, — мягко, совсем по-свойски, по-родному, объясняла она, вешая платок поверх дублёнки только что снятой. — А что за ритуал-то был? — обыденно, как бы между делом, вопрошала уже освободившая от верхней одежды, Лина, тотчас словив в насмешливых изумрудах ведьмы, до боли знакомое, озорное пламя. — А зачем же ты соглашалась, девонька? Коль не знала? — Ну, я думала… — Лина опустила глаза, больно и растерянно прикусывая губу. — Я не так поняла, наверное… Извините, — небрежно отмахнулась Джебисашвили, чувствуя острое желание провалиться сквозь землю в эту самую минуту. — Когда кажется, люба моя, креститься надо, — холодные руки колдовки, вдруг легли на плечи. — Или действовать, — Лина, наконец, подняла глаза. И тотчас упала — в другие. Они манили. Кричали. Подталкивали. И не оставляли никаких сомнений. В том, что это, блять, реально! В том, что необходимо незамедлительно обвить руками нежную, чувственную, шею, осторожно, сперва вопросительно, касаясь столь желанных, не раз испробованных в мечтах, губ, тотчас же получая горячий, безудержный, и совершенно однозначный, ответ…

***

— Ну вот, кажется, и завершена работка, — блаженно и, словно бы, облегчённо, выдохнула Ангелина, лёжа на груди у обнаженной Джебисашвили. — А какая, все-таки, работа? — невыспавшайся, и абсолютно счастливая, Лина, беспечно наматывала на палец черный, пушистый локон, любуясь завораживающей палитрой красок уральского рассвета, выглядывающего из-под маленьких, не прикрытых шторкой, щелочек. — Может, скажешь? — Не торопи события, душа моя, — мягко коснувшись губами нежно ложбинки между грудей, женщина провела тыльной стороной ладони по плоскому, усыпанному татуировками, животу, тотчас напрягшемуся в предвкушении нового круга безумств. — Само все узнается — когда придет время…

***

— Вы зачем это сделали? — Ангелина очень удивилась — совсем не удивилась вопросу, заданному ей Владиком, в многолюдном павильоне аэропорта. — Ваши Архангелы на облаках не попереворачивались? — Это «Битва», милый мой, — хитро усмехнулась Изосимова, выуживая из толпы, скопом навалившейся на стойку регистрации, до боли знакомую серую шапочку. — Пусть поживет с дружочком, что жизненные силы сосет через похоти и помыслы неправедные. Может, хоть теперь поверит в порчи и проклятия. И в инкубов. Точнее сказать, суккубов,[1] — колдовка плотоядно закусила губу, тотчас поймав в глазах Череватого яркие, почти восхищённые, искорки. — А все ещё меня главным демоном называют, — весело засмеялся чернокнижник, едва ли не похлопав ее по плечу, точно старого товарища. — Может, тогда перестанете хуесосить нас с Толиком? Раз уж признались, что мы заодно… — Мы никогда с тобой не будем «заодно», — резко и безапелляционно отчеканила женщина. — Мне не нравится, как ты взаимодействуешь с Силой. А бесы, как и порчи, вполне имеют место быть. А куда без них? Кто тогда будет проверять слабовольных искушеньицами, или ремня давать за провинности? — Интересно, в чем же Лина у вас провинилась? — скрестив руки на груди, от души забавлялся Череватый. — Силу уважать надо, коль нос своей суешь в эзотерику, — лицо ведьмы в одночасье стало строгим и серьезным. — Она и наказать может. Не твоя, так чужая. Правила для всех едины. Была бы я неправа, ничего и не «легло» бы, сам знаешь, — Владик капитулирующе развел руками. Изосимова отвернулась от него, прикусив щеку изнутри. Боковым зрением она уже заметила весело и шумно приближающуюся к ним, Лину. — Ну что? Летим домой? — столкнувшись со взглядом ее, недобрым, девушка сразу как-то вся поникла и скукожилась. Хорошо, хоть понимает, что вся эта «Гоморра» ей привиделась. Линочка сладко почивала в своей мягкой кроватке, в то время, как коварная Ангелина Юрьевна проводила на местном погосте ритуал, сущь привязывающий. Что ж, быть может, ей даже понравится мультики такие по ночам глядеть. Впрочем, ровно до тех пор, пока силы пропадать не начнут в никуда и бесследно, а так обожаемые ею, мужики, и шагу не смогут ступить за порог. И, всё-таки, ее было жалко. Но ничего. Уберет, поди, какой-нибудь человек добрый. Может, она, Ангелина, и уберет. Когда-нибудь. Когда придет время...