Silent

                    Коридоры, отведенные на Площади Революции под партийные помещения, освещены крайне мрачным, почти больничным светом. Паша чеканит шаг в сторону самого большого из кабинетов — и самого пугающего.       Распахивает дверь после двух коротких ударов.       — Товарищ Морозов, — холодно приветствует его генерал Корбут, восседающий за своим гигантским бордовым столом. Вокруг него россыпь бумаг, рядом — дымящаяся пепельница, из которой неказисто торчит несколько бычков.       Паша рефлекторно вскидывает руку к виску, становясь по стойке смирно. Счетчик внутреннего напряжения шкалит, скрипит, будто в него вдарило волной радиации, и хорошо, что он уже давно научен справляться с этим. Негоже майору сопли на кулак наматывать, особенно в присутствии начальства.       — Здравия желаю, товарищ генерал!       — Вольно.       Чеслав Андреевич выжидающе смотрит на него, сложив руки в замок. Лицо его недобро оттеняет свет рыжей лампы, из-за которой очертания его сухой фигуры на стене кажутся зловещими.       — Я жду результата, но по какой-то необъяснимой причине ни отчета, ни протокола, ни даже объяснительной за просрочку на моем столе все еще не наблюдается… Как же так? — Корбут невпопад взмахивает рукой, будто отчитывая зарвавшегося подростка, и от действия этого у Паши сердце падает в пятки и по загривку пробегает неприятный холодок, — Кажется, я переоценил вас…       Он разводит руками, словно подводя печальный итог, и на Пашу смотрит почти с жалостью. Был бы Паша помоложе, он бы и впрямь принял это за жалость, но так уж вышло, что он тёртый калач, и в этих играх что-то понимает. И в корбутовском сочувствии ясно видит медленно сворачивающуюся пружину, как у змеи, готовой вот-вот броситься на беззащитного птенчика.       — Никак нет, Чеслав Андреич, — ровно отвечает Морозов, смело глядя в прищуренный генеральский глаз, будто надеясь загипнотизировать его своим спокойствием, — Рейнджер в лазарете, вербовка почти завершена. К утру будет информация.       Корбут поджимает губы и смотрит на него исподлобья, точно пытаясь вычислить затаившуюся в словах майора ложь. Хмыкает:       — Хорошо, если так. Потому что в противном случае, товарищ Морозов, — на последних словах он делает недобрый акцент, — У партии найдутся более… расторопные люди. Я не снял вас с этого задания лишь потому, что этот, э… Товарищ Артём будет нам крайне полезен как союзник. Но ждать больше я не намерен, так что для вашего же блага — и для блага вашего д’Артаньяна — рекомендую ускориться.       От слов о д’Артаньяне у Паши сводит глотку. Он коротко кивает, не прерывая зрительного контакта, и единственное, что может выдать его волнение, — это вздувшиеся от напряжения желваки.       И не будь Корбут главой разведки, если этого не замечает. Он довольно дергает уголком губ, все больше повадками походя на хищника.       — Если я не получу информацию от этого парня добровольно, придется самому браться за допрос, — Корбут кивает сам себе, тут же теряя к Морозову всякий интерес — Вы свободны.       Из его кабинета Паша выходит на ватных ногах.       В голове дребезжит, колется что-то непонятное. И в плечо отдает — гаденько так, аж хочется сжать побольнее да боль эту выдавить с концами, лишь бы не грызла.       Времени остается в обрез, вечером он железно должен дать результат. Миссия крайне важна — он понимает это.       На красных станциях сотни людей, ждущих, что партия защитит их от голода, монстров, от опасности, и без запасов легендарного бункера этого не добиться. Сейчас все метро будут терзать распри — они окажутся уязвимы, если не поторопятся.       …Лесницкий притащил со Спарты контейнер с генномодифицированным вирусом эболы.       По крайней мере, раз на склянках была наклейка биологического оружия, значить это могло только одно — эту дрянь кто-то разработал и замуровал в Метро-2 еще до войны. Может, хотели в борьбе с Западом использовать, если будут поджимать обстоятельства. Мало ли, зачем тогдашней власти был нужен этот наточенный меч в руках.       Но сейчас… Сейчас он мог помочь им устранить первопричину всех проблем — человеческое начало. То, что так легко вырывается из-под тягот чести и порядка, заставляя фашистов истреблять «мутантов» с недостачей пары миллиметров в обхвате черепа. Или ганзовцев трясти с каждого встречного-поперечного патроны целыми горстями, наплевав на то, как обокраденный будет жить после этого, голодая и бедствуя.       От того, во что превратилось человечество, Паше хотелось блевать.       Он твердо знал одно: цель оправдывает средства. А благородная цель — даже самые ужасные средства. Например, заражение Октябрьской.       Оставалось лишь самую малость добить: убедить Артема в своей правоте. Наставить спартанца на правильный путь, который позволит всем людям впоследствии жить хорошо, мирно, по-братски.       Паша громко вдохнул полной грудью — и зашагал к лазарету.                     

                           По внутренним часам Артема стояла глухая ночь.       Генератор за стенкой тихонько гудел, обдавая всю станцию теплом чистым воздухом, за простыней звучно храпел усатый дядька, который пару часов назад не затыкаясь вещал ему о своих боевых заслугах на фронте. Кварцевые лампы у входной двери жужжали — кажется, в них застряло неопознанное насекомое.       Сна не было ни в одном глазу.       Артем задумчиво разглядывал свою левую руку, всю покрытую уродливыми шрамами, ссадинами, синяками и прочими радостями солдатской жизни. И не было бы в этом ничего странного, если бы не крошечные две буковки, обычно прячущиеся в сгибе локтя. Морозовское — а теперь он был точно уверен, что фраза принадлежала Паше, — дурацкое «ЭЙ» короновало голубую вену и служило безмолвным напоминанием о его позоре.       Много мыслей у Артема было на этот счет. Например, жуткий стыд. Смятение. Досада. И странное предвкушение чего-то нехорошего, болезненного. Неизбежного. У него паранойя подобного рода возникала не раз — но каждый раз неслучайно, потому что песья чуйка работала как часы.       Маслянисто-лучистый взгляд Паши стоял перед глазами и всеми силами мешал ему обмозговывать происходящее. Эти неловкие мысли проносились мимо, как фары спешащей прочь дрезины, и были настолько ни в пизду ни в кассу, что Артему становилось тошно. Свою лепту вносила ноющая боль, паразитировавшая у него в ноге, раздробленной треклятым деревом. И весь этот спектр ощущений так качал его голову туда-сюда, что мир вокруг грозил уехать в сторону и обрушиться, как карточный домик.       Нужно было срочно что-то делать.       Звериная часть сознания выла и билась в панике: он заперт, он слаб, безоружен и прикован к койке. Часть цивилизованная же заботливо успокаивала ее: рядом друг, с которым прошли огонь и воду, спелись так, что топором не разрубишь. Да и чего бояться, в самом деле, если он к тому же рейнджер? Нашивка Ордена на бронике — прямой знак всем окружающим: не трогай, я не враг.       И так бы и лежал Артем, пялясь себе в руку и ведя внутренние дебаты, если бы дверь не распахнулась — на сей раз тихо, по-кошачьи, и внутрь проскользнула знакомая лысая голова.       — Тёмыч, — поприветствовал его Паша, давя лыбу и раскидывая руки, будто сдается, отчего накинутый на плечи больничный халат чуть не слетел на пол, — Хорошую весть тебе принес. Я договорился, тебя через два дня переправят в Полис. А сейчас пока перевезем тебя в другое место, а то ты здесь совсем зачах.       Дежуривший за столом медбрат, с которым Артем уже успел завести приятельство, дернулся на эти слова и поспешил к ним.       — Давай, толкай его в личку, — кивнул ему Морозов, тут же вновь обращаясь к Артему, — Небось, устал в одиночестве киснуть, даже ведь не поговорить ни с кем, а? Там хоть я почаще смогу наведываться, а потом глядишь и ходить разрешат.       Санитар отточенным движением выудил его каталку из стойла, заправски развернул и неспешно побрел к двери. Паша шел рядом, то ли указывая путь, то ли просто желая побыть рядом с Артемом и проследить, чтобы все сделали по красоте.       Его ввезли в палату, очень похожую на предыдущую, только вот людей в ней не было совсем. Вернее, не было больных. За столом, точно так же стоящим около входа, сидела молодая девчонка в респираторе, стянутом до подбородка, и методично заполняла большой пожелтевший журнал.       — Это он? — коротко спросила она, и медбрат поспешил ответить ей.       — Д-д-да.       Девушка кивнула и почему-то засобиралась уходить.       Все это было странно. Но Паша все оглядывался, улыбался краем губ, и от этого волнение разжимало свои когти.       Его аккуратно придвинули к стенке, в нишу за простыней, образовывавшей своеобразную комнатушку два на два. Стоило признать, так было гораздо уютнее. Теперь Артем был отрезан от остального помещения и мог расслабиться.       Паша вошел следом, затащив за собой скрипучий стол, и залихватски перекинул ногу через сидушку.       — Ну вот, теперь и поговорить можно, — подытожил он, усмехаясь и сияя своими бледнющими глазами на рейнджера, — Не заплесневел еще валяться? Вижу, хочешь уже поскорее домой. Я понимаю…       Внутри Артема все похолодело, когда он между делом поправил ему одеяло свободной рукой. Паша выглядел не как обычно. Он улыбался, но было в этой улыбке нечто неестественное.       Что-то похожее, помнится, он видел на лице Ульмана, когда целую жизнь назад на Чёрной донес ему весть о смерти боевого товарища.       — Ты просил показать метку. На вот, смотри теперь, — с этими словами Морозов скинул с себя халат с курткой и приспустил горловину сорочки, обнажая бледное плечо, на котором было выведено уже набившее оскомину «Эй».       Наверное, была какая-то злая ирония в том, что из всех возможных вариантов первыми фразами друг другу у них были именно неприметные междометия.       Артем поглазел на две черные буквы, перезагружаясь и пытаясь осознать происходящее, а затем выпрямил левую руку и указал на синюшную вену. Над ней красовалась идентичная фраза.       — Ого… Я уж и забыл, что сказал тебе в первый раз. Это в приемнике было у фашистов. Ох и адреналиново вышло…       Паша почесал затылок, обратно натягивая одежду и садясь теперь более расслабленно, опершись локтями в колени.       — Слушай, Артем, я в предназначения всякие не верю. Да и странно все это. Но… — тут он осекся, и на долю секунды на его лице промелькнуло странное выражение, которого Артем доселе не видел, — Я и впрямь, кажется, привязался. Прикипел к тебе. Так уж получилось. Страшно говорить это вслух. Я, знаешь ли, всю жизнь без метки ходил, уже думать забыл про нее. Казалось, я дефектный какой-то. Или надо мной вселенная посмеялась. И тут на те. Обычно я все к девчонкам… Но ты… Очень уж все это шокирующе.       Он еще некоторое время распинался, все больше становясь серьезным, как если бы фарфоровая маска на его лице треснула и начала осыпаться на пол. И Артем слушал его завороженно. Кивал. Думал.       Пока в какой-то момент взгляд его не упал на спинку стула, на которой висела пашкина солдатская куртка.       Рядом с горловиной, прямо около шеи, красовалась нашивка с одной неброской звездочкой.       Внутри Артема все рухнуло.