Невезение.

      — И… В общем-то, завтра на районе встречаемся. Привозим фифу, быстро перекидываемся и разгоняемся. Потом тебе её привозят, закидывают на хату и пусть поживет у тебя пару деньков. Мы бы так не ебались, если бы не уезжали с пацанами в столицу на пару дней, а доверить такое дело только тебе можем, — хрипел сдавленный от выпитого спирта мужской голос. Послышался резкий звон граненного стакана об поверхность шатающегося стола, а затем чавкающий хруст огурцов.       — Ага… Ну, я понял, — задумчивым голосом промычал Павел, пристально глядя в неопределённую точку и зажимая жёлтыми зубами тлеющую сигарету, пока в руках теплится недопитый стакан водки. Его слегка вьющиеся колтуны волос блестели от жирности на жёлтом свету лампочки, недоверчиво свисающая на проводе с потолка. От любого слабого сквозняка сразу медленно начинала покачиваться и привлекать, до поры до времени, трезвые взгляды.       — Ты можешь даже не париться, Кащей, — успокоил голос, — ты, главное, корми её, чтоб не сдохла быстро с голоду, а если сдохнет — отвези на лесополосу да и прикопай снежком. Мы в долгу не останемся.       — Ага… Я понял, понял… А это… Эта «фифа» чья?       — Да Московская баба, приехала к тётке, дядьке — хуй пойми, а у неё, он ей то ли папаша, то ли отчим… Короче, этот отчим, — тот ещё пидорас. Он — какая-то дохуя важная шишка в столице; пошёл слушок, что намусолил здесь, а его малолетка теперь будет как выплата «что не хуй здесь наводить чужие порядки». Это Казань — и здесь всё по-другому.       — Значит, грязная работа…       Тем же вечером, гораздо позднее, Кащей проводил товарища, надёжно закрывая входную деревянную дверь и возвращаясь на кухню за мятой пачкой сигарет. Скрипучие половицы вдруг по какой-то непонятной причине привлекают внимание, заставляя замереть на мгновение, а затем задуматься. Взяв одну да прикурив спичкой, Павел слегка ссутулившись побрел шаркающимися шагами в гостиную, где находился выход на балкон. Его стеклянный взгляд прошёлся по комнате: вечно скрипящий диван стоял разобранным, расстеленным около стены, на который висел хороший советский ковёр, привезённый на день рождения Кащею прямиком из Кавказа; обои ободраны, что создавало атмосферу пустоты, чего-то не хватающего в этом тусклом и мрачном месте; висел полупрозрачный тюль с бессмысленными узорами из белой нити, пропуская лунный или фонарный свет.       Кащей вышел на балкон, мгновенно поморщившись от сырого воздуха наступающей весны. А он вышел в одной белой, заляпанной потом и жиром майке, под которой вырисовывались различные татуировки со времён тюрьмы, и в каких-то коричневых изношенных брюках. Он курит быстро, пыхтя сигаретным дымом каждые пару секунд, тянет до самого фильтра, пытаясь окончательно насладиться после утомительного дня. Закончив высасывать фильтр, окурок полетел в измазанную пеплом стеклянную банку. Кащей потоптался, постоял некоторое время и вернулся в квартиру, обнимая себя за плечи, потирая кожу ладонями и ощущая мурашки по спине.       Ложась в постель, вкусившая в себя запах перегара и пота, Павел небрежным взмахом руки накрывается тонким шерстяным пледом и смотрит в потолок, невольно думая о завтрашнем дне. Он толком порой сам не доедает, уж такие времена, а тут ещё и девку какую-то содержать придётся. Может, водочки ей подливать? Больше спать будет, а значит — меньше есть и, возможно, рыдать, нервы трепать мужчине. Или мужчинам. И тем более, где держать её? В каком виде её привезут? Кащей до такой степени задумался, что аж позабыл про сон, пристально выжигая невидимую дыру в потолке.

***

      Морозное раннее утро бодрит разум лишь на мгновение, но всё равно глаза всё чаще желают закрыться, всего на чуть-чуть. Но чтобы действительно не уснуть стоя, ноги сами топчут снег, уши внимательнее прислушиваются к его хрусту под кожаными сапогами. Во дворе тихо, прям гробовая тишина, несмотря на жилой дом и бабок, сидящих на скамейке, бухчат о чем-то да плюются. От этой тишины в сон клонит в двое больше.       — Вить, не засыпай, а! — горланит из заведëнной тачки мужской сиплый голос.       Виталий открывает глаза, закрывает обратно от ослепляющего белого снега кругом. Сигарета рывком пальцев улетает в обоссанный дворовыми собаками сугроб. Мужчина оборачивается к товарищу, шмыгая заложенным носом и ворчит про себя:       — Да заебался я тут стоять… Уж когда они приедут…       — А ты чего хочешь-то? Они не каждый день баб крадут и в тачки закладывают, она поди ещё сопротивляется, как кобыла.       Виталий тяжело вздыхает и вдруг взбудораживается, услышав глухой свист колёс. Он сразу спохватывается, бросается к машине товарища, отворяет дверь задних пассажирских мест, садится сам, а дверцу с тонированными окнами оставляет открытой. Мишка напрягается вмиг, поднимает окно со своей стороны, крутя, хватается за руль и пытается рассмотреть летящий к ним на скользкой ледяной дороге чëрный автомобиль. Мужчины считают, что всё пройдёт быстро и аккуратно, но у Виталика почему-то сердце пропускает несколько раз удар, когда чужой автомобиль почти врезается в них, хотя успевает остановиться; так близко, так резко, так внезапно. Быстро отворяется и чужая дверца задних пассажирских мест, оттуда вылетает какой-то нерусский, но с лицом серьёзным, красивым, хмурым; он точно знает, что делает. Он девку достаёт за связанные тугой верёвкой ноги, тянет на себя с судорожным выдохом, толкает руками её колени вниз, хватает за пояс пальто вокруг её худой талии, рывком поднимает и вынимает из машины, переворачивает головой к Виталию, толкает её таким же небрежным рывком в их автомобиль и даже захлопывает дверцу. Виталий уже смотрит на платок, туго натянутый на глаза девушки, которая рыдает, но уже осипшим, таким отчаявшимся и смирившимся голосом стонет, почти не сопротивляясь, лишь слабо и безнадёжно извиваясь. А у неё тугие узлы на лодыжках и запястьях за спиной, тряпьё мокрое от её слюны и грязное во рту, непонятным узлом связано на затылке, перепутавшись в женских локонах. Она зубы скалит из-за тряпки, мычит невнятно, пробует дышать через рот. Одежда у неё мятая и мокрая от снега, обуви и шапки нет, лишь в колготках, юбке тёмной и белой водолазке с высоким воротником под серым пальто. Выглядит так простенько, даже не подумать, что из самой Москвы.       У Виталика почему-то руки дрожат, пока товарищ гонит по улицам Казани, хмуро и напряжённо глядя на дорогу. Виталик кладёт широкую ладонь ей под подбородок, сжимая нижнюю челюсть и стискивая с верхней, чтоб молчала, она в ответ рычит, начиная больше извиваться. Она затылком лежит у него на бёдрах, ноги согнуты в коленях от нехватки места в салоне выпрямить их. Только сейчас мужчина заметил, что колготки у неё разодраны на коленях, а сами колени в засохшей тёмной крови и синяках. Больно, наверное.       Девчонка вдруг скулить начала и снова плакать, возможно, окончательно от безысходности. Виталик даже растерялся, его брови дрогнули, а хватка пальцев на её бледной коже лица невольно усилилась. Но как только она громко замычала и зарычала, как собака, от боли, дрожащая его рука мигом оторвалась. Он испугался.

***

      Павел сидел на кухне, медленно куря самокрутку табака и пристально глядя в открытую форточку со второго этажа, и нетерпеливо выжидал. Он для бодрости выпил пару рюмок, готовясь к любому сопротивлению или крикам. Водочка успокоит, водочка даст сил… Минуты тянулись поистине долго, так муторно, так скучно. Кащей в какой-то момент даже хотел просто уйти и лечь спать, подставить товарищей. А на кой черт он им нужен сейчас? Входная дверь всегда открыта, пусть заходят, девку бросают да съебывают. У него красть нечего.       Наконец, спустя невыносимые минуты, разрывающие и сводящие с ума и без того подкошенный разум, Павел слышит свист, почти как женский визг, резиновых колёс. Он быстро взгляд серьёзный устремляет на мужчину в плаще кожаном, в шарфе коричневом и с девкой в руках. Кащей мигом топчется в прихожую, стоит, ждёт, прислушивается к топоту в лестничной клетке. Влетает Виталик, весь бледный, нервный; у него руки трясутся, как у законченного наркомана. Кащей даже опомниться не успевает, как в руки ему бросают тело женское, такое бледное, тощее, слабое… Виталик в карманы ныряет, бросает наручники, точно спизженные у милиционеров, бормочет что-то о встрече следующей, даже руки не пожимает, а дверь входная уже захлопывается. И стоит Кащей с девкой в руках, как баран. Он позволяет телу упасть на деревянный пол, слушает, как она приглушенно вскрикнула больше от неожиданности, чем от боли. Упала плечом вниз, вздрогнув сильно, но лёжа неподвижно. Грудь её вздымалась быстро и неравномерно, видно было как ей тяжело пытаться дышать. Павел глядел на неё недолго, потом пяткой толкнул слегка в рëбра. Девчонка захныкала, крепко сжимая зубами тряпку во рту. Он хмыкнул в раздумьях, схватился за девчушку и потащил её за ноги по полу, она давай вопить, хоть и, почти, не слышно, пытается сопротивляться, отбиться ногами, да не выходит толком.       Он тащит её, без интереса наблюдая, как её пальто и юбка задираются от трения об пол, замечает, что у неё колготки в дырах и растяжках, отводит взгляд, продолжая пыхтеть самокруткой. Ему малолетка толком не интересна, тем более, если попросили лишь подержать на время.       Кащей дотащил её до гостиной, где усадил на полу около батареи, чтоб не откинулась в первую же ночь от холода. Он думает о том, чтобы снять с неё пальто и постелить ей под жопу, но, это значит, ей надо верёвку перерезать на запястьях, держать её, чтоб не рыпалась и не кричала, а у мужчины нет сейчас ни настроения, ни сил заниматься этим, поэтому он попросту оставляет её до вечера в углу комнаты, рядом с батареями. Сам начинает потихоньку собираться: брюки, свитер, пиджак, кожаное пальто да шапка. Одеколоном от привычки брызгается; для дамы своей при свиданиях обычно, потом в привычку вошло, тем более, если одеколон не дешёвый. Кащей ещё раз заглянул в гостиную, оглядывая девчонку, отмахнулся рукой и быстро выбрался из квартиры, надежно захлопнув дверь.       Девушка долгое время сидит неподвижно, прислушиваясь к любым звукам: на улице лает собака, странно успокаивая; через время орет какой-то пацан, заставляя вздрогнуть, испугаться, вжаться спиной и плечами в уголок. Она лишь через время понимает, что сбоку тепло и приятно, пытается пошевелиться. Плечом прижимается к батареи, тяжело выдохнув и попытавшись расслабиться в столь запутанной и страшной ситуации. Её сердце никак не успокоится, зато руки перестали дрожать от холода и нервов. Постепенно в сон крепкий клонит, уж устала за день сегодняшний. Хочется в туалет. Хочется есть. Хочется домой. Хочется под одеялом спрятаться от всех монстров и кошмаров, не осознавая, что страшные «монстры» и «кошмары» даже не начинались.

***

      Кащей вернулся поздней ночью, пьяный, уставший, нет, заебавшийся. Шаги его были тяжёлыми, шумными; ему давался каждый шаг довольно тяжело. Постарел, походу… Павел, как обычно, хлопнул несчастной дверью, прошёл в гостиную, рвано и небрежно снял пальто, бросил в продавленное кресло около дивана, упал на диван, что-то раздраженно ворча и бормоча. Девушка мгновенно пришла в себя, съёжившись в плечах. Её чувства словно обострились на максимум, прислушиваясь к тяжёлому дыханию Кащея, а затем по гостиной раздался его пьяный храп, приглушённый подушкой, в которую он уткнулся то ли лицом, то ли носом.       Кащей всё своё трезвое состояние размышлял про девчонку в квартире, заливая за воротник по несколько стаканов спиртяги, дабы подавить эти скучные и бессмысленные мысли. Не было ему её жалко, плевать было с высокой колокольни; не было совести у него ещё с подросткового возраста, не было когда сел в тюрьму, никогда не появилась бы после отсидки. Павлу было насрать на баб, была у него только одна его дама «сердца» его чёрствого. Вот что там эта девчонка сделала? Похуй абсолютно Паше. Родилась, наверное зря, в богатой семейке, так ещё и в Москве.