Нельзя

Вахит всё ещё верил. Надеялся, что он посмотрит на него по-другому, будет жать руку дольше обычного, а после сборов приходить в гости поесть перемячи. Слышать от Турбо «это Зима, мой лучший друг», когда тот представлял его Ленке на дискотеке в ДК, равнялось приставленному к виску пистолету, которым Вова расстрелял Домбытовских. Зималетдинов в этот момент хотел бы быть на месте Жёлтого — вызов в глазах автора группировки был бы мольбой у Вахита. «Убей меня, так будет легче» — прошептал бы он, показывая на собственную грудь, из которой уже сочилась бы вовсю кровь и даже не от попадания предыдущей пули, а от заявления Валеры, пробивающего дыру в сердце, которое и так уже было, как решето. *** «Мы с Ленкой встречаемся!» В тот самый день Турбо подлетел к нему радостный, как не в себя. Причина счастья друга оставалась загадкой. Смерть Ералаша ещё была свежа в памяти, а разборки с Хади Такташем маячили на горизонте — не было ни единой причины для улыбки, которой одаривал друг. Турбо, вторя прозвищу, нёсся через всю качалку, чуть не сбивая с ног остальных суперов, попутно извиняясь за неудобства. Перепрыгивая через ограждение импровизированного ринга, сломя голову приближался к другу. — Зима, брат, привет — на выдохах произносит он, протягивая руку для рукопожатия. Принято. Для Зимы же это касание было особенным, чуть ли не единственным, которого он удостаивался, будучи обычным другом. — Привет, как сам? Что лыбишься так, случилось что? — спрашивает Зима, уже догадываясь, как ответит Турбо. Вчера тот подходил к нему за советом, исполнение которого и стало, скорее всего, причиной улыбки супера. *** — Зима... Зим... — окрикивает уходящего в туалет Зималетдинова Туркин, задыхаясь от продолжительных танцев. Пожалуй, единственное, в чём он был плох. Не его это всё. По женской части руками да ногами двигать под музыку, он и днём такой махич без гремящих колонок устроить может. — Тебе чего? — в полуобороте произносит он, намереваясь поскорее смыться от ненавистной ему парочки в кругу универсамовских. Тошно, терпеть невозможно. Сначала сам себя терпеть не мог от взглядов, касаний двусмысленных. Первое время одёргивал себя от притрагивания к побоям младшего. Сердце бьётся и от вида Туркина, и от его вида. Побитый, но ничуть не сломленный, готовый хоть в ту же секунду вскочить и отомстить обидчиков. За себя, за улицу, за Зиму. — Ты же знаешь, что мне уже как брат, как семья. Любого, кто тебя тронет на куски порву. Люблю тебя, брат. — как-то в пьяном угаре сказал ему Турбо. А Вахиту больно. Больно, потому что не хочется, как брата, как семью, хочется больше. Больно, что любит, но не как Ленку, которая с ним на дискачах под Ласковый Май плясала, а как друга, пускай даже и лучшего. Возвращаясь из воспоминаний, Зималетдинов делает вопросительное выражение лица, чтоб друг не догадался. А тому было вовсе не до него и его мыслей. Зима ведь видел, как Турбо взгляд тупил, слова подбирал. — Я хочу, чтоб... — замолкает тот, снова ища в голове нужные выражения, сдаваясь через пару секунд — Хочу, чтоб Ленка со мной ходила — нравится она мне. Не хватает мне этих танцев-шманцев раз в неделю среди ребят наших, хочу ближе с ней быть, понимаешь? Зима понимает. Понимает, потому что сам также хочет с Турбо, но не может, и нельзя даже думать о таком. Мысли такие под замком, на запрете. А для Ленки запретов нет, стоит в углу с другими девчонками, ухмыляясь, будто дразня Вахита. «А Валерка меня любит, меня». Пока для неё он «Лер», для него только Турбо и никак иначе — переступить черту нельзя, пусть о линии знает только лишь один Зималетдинов, но нельзя. Это ж Валера, он таких вафлёров за версту чует, к гадалке не ходи, всё скажет, а потом отошьёт, оставив заплёванным, в чём мать родила. «Нет, нельзя даже повода дать» — мотает головой Вахит, выходя из размышлений. Туркин, принимая на свой счёт это движение, начинает объяснять. — Ну знаешь, волосы её после учёбы из кос распускать, губы целовать, лицо трогать, в глаза смотреть, в кино водить — судорожно лепечет он «Заткнись, заткнись, заткнись» — так и хочется крикнуть в лицо Туркину, но нельзя. Поймёт тот всё. А сердце разбивается с каждым словом всё больше и больше. Разве ему, Вахиту, не хочется того же? Фильмы смотреть в зрачках друга и губ касаться так, чтобы навсегда был только его. «Не будет такого, даже не мечтай — слышит Зималетдинов где-то отголоски разума — не Ленка ты, а парень» Парень... Звучит в голове не переставая. Виноват он в этом? Нет, но нельзя. Вылетает из собственных размышлений, как пробка из шампанского на юбилее какого-то там дяди по пятой линии троюродного брата отца, который на секундочку залетел к ним на прошлой неделе, чтоб встретить своё 50-летие в компании «только самых близких», как выразился тот тогда. «Конечно-конечно, близких» — усмехнулся тогда Зима. Сам он видел того впервые в жизни, но дядя Боря, как оказалось, звали родственника, вспоминал, как Вахит «под столом ходил да булки просил». Оттуда, видимо, и пошла любовь к перемячикам. Но, кажется, даже для этого дяди его семья была ближе, чем для Валеры он сам. С этой мыслью и рыдал, задыхаясь от слёз и ненависти к себе, как будто он всё ещё был малюткой Вахитом Зималетдиновым. Рыдал, вытирая не успевающую засохнуть сырость на щеках. И вот он снова маленький, солнце ярко светит в квартире, а родители в очередной раз ругаются из-за пристрастия отца к алкоголю. Мама опять сильнее всех в мире, ведь в очередной раз прощает непутёвому папаше затянувшийся на ближайшие годы запой. Он обещал бросить вчера, а потом и завтра, и позазавтра и так далее, пока окончательно не озверел от пойла, которое, кажется, стало его плотью наравне с кровью. С тех пор Вахит и боится оставаться один дома. Мать, на которую отец "по-геройски" не поднимал руку («женщин не бью»), сдерживала главу семейства от новых побоев сына. Когда же её не было, папаша отыгрывался, оставляя картины гематом на теле родной кровинушки. На том самом злосчасном празднике отец снова напился, но причиной слёз Зималетдинова был, на удивление, даже не он. Очередной день и очередная попытка заставить себя быть "нормальным", таким как все. Зима ударял себя, как в последний раз, надеясь, что это поможет выбить ту дурь... Нет, Валера дурью не был — он был тем солнцем, которое светило в детстве к нему в окошко, спасая от ссор и нападок отца, зазывая играть в снежки на улице. Туркин — причина улыбки, причина счастья, а никак не боли, которая разрасталась в груди день за днём без шанса на излечение. Порой хотелось повеситься от прожигающей насквозь любви к другу, в чём Вахиту пришлось признаться себе, не без избитого собственными руками лица, но даже верёвка и мыло не могли заставить задушить это, как его описывали в романах для женщин, что он находил на полках у матери, «окрыляющее чувство». Окрыляющее оно, наверное, потому что отправляло людей на тот свет — только так Зималетдинов мог описать то, как он из живого пацанёнка резко превратился в мечтающего об убийстве себя подростка. У супера должна быть суперсмерть, а Валерка в этом как раз таки и подмогнул, друг ведь. Но нет, Туркин не виноват в этой неизвестно откуда взявшейся любви. Нет, конечно нет. С детства они были не разлей вода, даже когда вступили в Универсам, где каждый сам за себя. То Турбо Зиму отмажет от зазнавшегося хадишевского, то Зима уговаривает Вову пойти на переговоры с автором тех, чтоб замять ситуацию, потому что супера группировки Туркин нехило так сам замял, объясняя что и как не стоит делать с его другом. Другом, для него он всегда им и только им и был. А Вахит только лишь поверил, что что-то может быть, что мелькнула и на его тучном небе звезда счастья. Тогда Валера, напившись в стельку, травил байки, напоминая чем-то мерзкого Кащея, но нет, конечно, Туркин таким не был. Он же Турбо, пушистый одуванчик на поле, на котором они любили проводить время в детстве, пока родители в суматохе будней забывали про детей. В тот вечер он сказал то, отчего Зималетдинов ещё ближайшие ночи, месяца спать не мог из-за снов, где они вместе и... Нельзя, решительно нельзя. А для Валеры что это? Так, пустая фраза, сказанная в пьяном бреду где-то между рассказом о прошедшей дракой с соседней улицей и дедовским анекдотом, который он услышал, пока гостил у бабушки на каникулах. — Вах, Вахит, Вахитушка... — протянул из-за бурлящей в крови водки, как песню, Туркин — если б ты бабой был, я б тебя поцеловал обязательно. Эх, жаль Зима, что ты не таким родился, но я тебя и так люблю, поверь — сказал Валера тогда и забыл на следующее утро, проснувшись у себя в комнате, куда притащил его, минуя двор, ворчащих бабок и замерзшую ручку подъезда, Зималетдинов. Двор, где они познакомились, где впервые курили в тайне от старших, где получили в первый раз за это самое курение и где впервые Вахит осознал, что любит Валерия Туркина. И Турбо, супера универсамовского, который всю скорлупу и соседние улицы в страхе держал, и Валеру, маленького мальчика, с которым они познакомились, когда Зима на горку пришёл с ледянкой, а Туркин на картонке непонятной катался. Тогда Зималетдинов предложил Валере съехать вместе на ледянке, а тот и согласился. Только потом ещё два часа убеждал Вахита, что на картонке лучше кататься, а тот и не возражал — с Туркиным всё лучше, с ним и ливень каплей станет. Тогда и забились на кулачках фанеры искать и не обманули друг друга — в Универсаме этих самых фанер наполучали столько, что можно Казань целую домами обстроить. Валера умело сочетал в себе и злого, тучного Турбо, и мягкого, детского Туркина с горки. Зималетдинов после этой ночи дрожал под одеялом и глаз так и не сомкнул, пока друг мирно сопел в кровати, видя который сон. А на утро делал вид, что не помнит ничегошеньки. Ни как Туркин на него глазами звёздными смотрел, ни как к руке прикасался, как никогда не делал, ни что говорил тогда. Ведь Валера узнает, у него чуйка на педиков. Как-то раз Турбо вызнал, что ходит среди тяпляповских один вафлер, — увидел, как тот украдкой целует одного чушпана, — тогда рассказал всем: и своим, и чужим — так пацаненка не то что отпинали и обплевали, ему руку никто не жал больше, он хуже опущенных был, с ним те даже из одной тарелки не ели. Знал Зима об этом, потому ни взгляда странного, ни вздоха тяжёлого, ни уж тем более касаний неоднозначных при Валере не производил — не дай бог узнает, не дай бог. И боялся не быть хуже опущенных, а потерять Туркина, ведь жизнь без него не жизнь уже, а лишь подобие какое-то: вроде дышишь, а ничего внутри не колышется. Воспоминания, накрывшие волной, заставляют начать захлёбываться и сделать попытку вынырнуть. Тогда-то Вахит и хватается — он же перед Валеркой сейчас, а такие мысли водит в голове, не дай бог, нельзя. А тот ведь ждёт. Ждёт совета от друга, которому доверяет больше чем себе, чем Вове, который легко сердца женские берёт. И Вахит идёт на этот шаг — счастье Туркина важнее, чем его самого, он переживёт это обязательно. Попереживает, но переживёт, точно переживет — вроде бы если говоришь себе что-то много раз, верить начинаешь. — Да позови её на свиданку какую-нить. Цветы, конфеты, жвачка — девчонки тают от этого. Не боись, я за тебя. — непринуждённо на первый взгляд произносит Зималетдинов, а у самого на душе кошки скребутся. Фраза ещё их эта, которую Вахит последней произнёс, они ж так благословляют друг друга, как бы говоря, «брат, по верному пути идёшь, продолжай». Так же сказал и Валера, когда он за Машкой ухаживать начал. Обнял, по спине похлопал. И не знал ведь, что с девчонкой он лишь для того, чтоб Туркин правду не узнал, не увидел, как смотрит на него Зималетдинов, чтоб подозрения увести. — Пасиб, Зима, выручил друга. Я в твою честь сына назову. Зим, а я ж Ленку по тебе искал. Смотрю, хмылится, вся такая из себя недотрога холодная, прям как ты, а потом, как узнаешь, огнём пылает. Ну ладно, брат, не хворай, Машку на танец зови, там нашу скоро ставить будут, где про любовь. Давай, удачи — протараторил Валера, дал "пять" и на крыльях любви полетел в сторону дамы своего сердца. А сердце Вахита медленно, но верно уходило от него: пульс покидал вены, а кровь сворачивалась в комочки, — но самый большой комок уже был в горле. Он встал, заиграла «та самая про любовь», слёзы подходили к глазам и где-то там вдалеке звучало... Я пытался уйти от любви Я брал острую бритву и правил себя Я укрылся в подвале, я резал Кожаные ремни Стянувшие слабую грудь «Нельзя» — вспыхнуло в голове обещание, данное себе ещё тогда в ванной, когда он "оперировал" себя отцовским скальпелем. Невозможно было сдвинуться с места — на щеках было сыро, капли противно засыхали на коже, а глаза смотрели только на Валеру, который уже без лишней скромности обхватывал Ленку за талию. Песня закончилась, как и закончилось терпение Вахита. Зималетдинов выбежал из ДК, надеясь, что никто не видел его слёз в тени колонн. Хотелось язвительно крикнуть на прощание «совет вам да любовь», но тогда Туркин понял бы всё. До дома бежал, боясь, что все смотрят, знают, всё о нём знают, а особенно Валера. Спотыкался от собственных ног, падал из-за скользкого льда. Почему он Зима, когда так живо чувствует? Водка, лежавшая в "тайнике" отца, о котором все домочадцы давно знали, уже не помогала. В памяти то и дело всплывали фразы «я люблю тебя», «да ты мне ближе матери», а в ушах до сих пор играла та злосчастная песня. «Твоё имя давно стало другим». Для универсамовских он Турбо, они его только так и знают, а для Зималетдинова он навсегда останется Валерой, «Лер» — как в детстве они вместе придумали называть Туркина в тайне от других, когда рассказывали о его проделках, чтобы все думали на некую Леру, а сами потом смеялись, разбегаясь по домам — мамы ждут, суп стынет. Лёг спать он в пять утра. Отличное время для того, чтобы закончить предыдущий день и не начинать новый. В семь проснулся, а может и вовсе не засыпал — Зималетдинов не знает, был в бреду все часы, где в кадрах смешались Машка, дискотека, Наутилус Помпилиус, Вова с его советами для отношений и Валера с Ленкой, довольные. Довольно, так решил Вахит, поднимаясь с кровати. Нельзя, чтобы Туркин подумал, что что-то случилось, да и Адидас заподозрить неладное может, если Зима на сборы не заявится. В сердце... А сердца уже не было, организм существовал без главной мышцы как-то сам, по инерции, привыкнув к заученным действиям: умылся, оделся, влил чай, накинул куртку и двинул во двор, где уже все были, не опоздал чуть. С Валерой поговорить времени не было да и не надо было — лишний раз заиметь возможность "попасться" нельзя. Туркин счастлив, а значит счастлив и Вахит. Тоже самое он повторял себе всю ночь в попытках заглушить саднящую боль, от которой скрыться не получалось — она всегда находила его, очередной раз выигрывая в эти то ли прятки, то ли салки от самого себя. Нестерпимо хотелось убежать куда-то, лишь бы не быть в паре сантиметров от Турбо, который, будто издеваясь, встал к нему как можно ближе, игнорируя свободное место, которого в коробке было немало. Прижимался пальто, которое Зима, кажись видел в шкафу его отца — странное дело, Валера ведь папашу ненавидел за то, как тот до синьки пил «Русскую», вваливаясь после завода в дом уже с бутылкой в руке, а потом до хрипоты скуривал уже даже не сигареты, а свои лёгкие, от которых осталось лишь жалкое напоминание. Туркину всегда он был противен. Противна его фамилия, отчество его, которое приходилось носить ему самому, вид его, квартира грязная, пропахшая спиртом и табаком, которые въелись в обшивку дивана, старое кресло из бабушкиной квартиры, которое они привезли, когда её не стало, и кровати, на которых не то что спать, ходить в обуви уличной было противно. Видимо, Валера простил отцу тяжёлое детство и то, как быстро тот забыл смерть матери, которая умерла от рака лёгких, не куря при жизни ни разу. Папаша задушил её в собственном доме. Туркин-младший старался во всём не расстраивать и так зашивающуюся на работе маму, поэтому куртку после катания с горки зашивал сам, детскими ещё пухленькими ручками вставляя иголку в нитку, нечаянно укалываясь. Ничего, это совсем не больно — отец за рваную телогрейку может и нос разбить, кровоточащий палец — малая проблема по сравнению с гематомами папаши под градусом. В тот роковой день Валере надо было задержаться в школе — мама ещё вчера попросила помочь Галине Ивановне с уборкой перед новогодней дискотекой в школе, а он только и рад посодействовать доброй учительнице русского. А мама тем временем должна была вернуться домой и приготовить ужин на семью, чтоб есть что было, потому что который день семья Туркиных питалась водой и картошкой, которую младший пожарил ещё, кажется, на предыдущей неделе. Дом — это же крепость? Так думала и мама, когда по привычке бежала в квартиру с работы. Ноги вытерты от снега, шапка снята, пальто повешено, тапки надеты, руки помыты — можно и приступать к жарке заработанным трудом филе курицы с гречкой. Роскошь, Валера должен обязательно ребятам во дворе похвастаться любимым блюдом. Мамы же всегда знают, что обожают их дети и делают всё, чтоб их радовать. По таким принципам жила и мать Туркина. Но даже эта святая женщина совершала ошибки. Например, включив на кухне радио, не смотря никуда, кроме плиты, танцевала в такт новой песне Пугачевой, перемешивая в кастрюле набухающую гречку, напевая: А мир устроен так, что всё возможно в нём Но после ничего исправить нельзя Он подобрался сзади. Тогда его наконец-то вышвырнули с должности начальника цеха кондитерской фабрики за постоянный перегар на рабочем месте и драки с сотрудниками предприятия. В руках был ремень, который только пару минут назад был на джинсах, а сейчас уже готовился стать орудием убийства жены. Женщины, которая сделала всё, чтобы семья пережила тяжёлые 80-е, которая бросила мечту стать актрисой ради стабильной зарплаты в школе и которая сейчас готовила ужин для любимых домочадцев. Всё произошло в пару секунд: ремень набросили на шею Туркиной, затянули при помощи бляшки и ждали кончины. Попытки найти хоть глоток воздуха не увенчались успехом: руки онемели и повисли в воздухе без опоры, оставляя без постоянного перемешивания гречку, которая потихоньку начинала подгорать. Валера пришёл домой, когда в кухне стоял непроглядный дым, а отец, лёжа на диване, подавал слабые признаки жизни. Мамы не было ни в кухне, ни в спальне, ни в остальных комнатах. Пропала, а может и вышла куда-то — Туркин не знал. Пришлось иметь дело с тем, что видел. Вытаскивать отца, выключать газ, выкидывать так и не ставший вкусным ужин, звонить в пожарку, хоть это и было лишним — наверняка бабушки-соседки об этом уже позаботились. Машина прибыла, на удивление, минут через десять и принялась спасать квартиру от просачивающегося повсюду дыма. Тело матери нашли через пару минут после окончания обработки помещения. «Задохнулась плюс рак лёгких, немаловажно» — вынес тогда вердикт патологоанатом, а Валера верить не хотел, сжимая остатки почерневшего платья матери. Мама не должна, она не может умереть. Туркин верил ещё неделю в то, что та придёт с работы, он кинется в её объятия, а она оставит поцелуй на лбу, пачкая кожу помадой. Спустя десять дней пришло осознание, что мама не вернётся, что она мертва. Врач твердил в сотый раз, что умерла мать от углерода, который не давал ей нормально дышать, но Валера видел следы бляшки в первые минуты, когда было найдено тело. Не могла смерть мамы наступить так. Туркина — женщина умная, технику безопасности каждый год в школе повторяла, не сходится. А патологоанатому что? Ему лишь бы бумаги оформить и к другой работе приступить. А Валера знал и верил, что отец причастен к гибели матери, знал, что та умерла раньше, чем пошёл дым. И это Турбо простил. А простил бы пидорство Зимы? Взгляды, касания, поцелуи? Нет, решительно нет, нельзя даже думать. Оставалось лишь терпеть, ждать, когда соприкосновение тел закончится, сидя на ограждении коробки, надеясь, что Вова быстро объяснит, чем универсамовские будут заняты на этой неделе. Собрание заканчивается, и Зималетдинов со всех ног бежит в качалку подальше от сверлящих зелёных глаз. Как-то раз Валера спросил у него, какой у того любимый цвет. — Зелёный — мой любимый цвет — не сомневаясь ни секунды ответил Вахит, хотя у него в гардеробе не было ни одной вещи этого оттенка — Почему? — выждав пару секунд, почесывая затылок, спросил Туркин — Потому что он напоминает мне о траве, деревьях... — замолкает Зималетдинов, потому что чуть не сказал — и твоих глазах Открывая дверь, находит единственный свободный тренажёр, штангу, но и ту быстро занимает неизвестно откуда взявшийся Сутулый, что не оставляло выбора — придётся бить грушу на ринге, представляя лицо Валеры, ведь только так можно было выразить всю ту гамму ненависти и любви, боли и счастья от нахождения с ним. Туркин та ещё груша, его ж тоже «нельзя скушать». Нельзя, нельзя, нельзя. Нельзя, чтобы тот даже на секунду задумался, что Вахит в гневе из-за него, из-за Ленки. Надо делать вид, что это всё смерть Ералаша, что к мести Зималетдинов готовится, отрабатывая удар на ринге. Послышался грохот, шум, суматоха — скорлупа пришла с собрания, пока супера детально обтирали нужные вопросы в узкой компании. Зиме тоже быть бы там надо, но не сегодня, когда в опасной близости от Валеры стоял, когда страшно дышать было, а если уж стоять в кругу суперов одних... Нет, он такого не стерпит просто. Слышится скрип ринга, глаза приходится поднять. На него с улыбкой во все 32 смотрит Туркин, кажется, даже не замечает паршивого настроения друга, а тот только и рад, что Валера не догадался. Тот удобно устраивается в углу и с нервным возбуждением произносит: — Мы с Ленкой встречаемся! — и это как гром посредь ясного неба. Хотя небо Зимы никогда не было чистым и уж тем более их с Турбо общее небо. После того раза, когда на Валеру не как на друга посмотрел, а как на любовь всей своей жизни — он уже с двенадцати был обречён. — Я тебе рассказать ещё на улице хотел, а ты удрал. Я аж глазами не успел моргнуть. Бежать сюда пришлось, ребят оставлять. — весь запыхавшийся произносит Туркин, а сердце уже даже по инерции не бьётся. Мир рушится. Зималетдинов сам его разрушил, сам посоветовал и теперь должен пожинать свои же плоды. А на что он рассчитывал? Что Ленка и Валера не сойдутся? Тут же ясно, как два плюс два, что девчонке друг его нравится, и ждала она этого свидания с первой дискотеки. — Рад за вас — побледневший, с пустыми глазами, шепчет Вахит и, пожав руку Туркину, уходит восвояси. Идёт домой, затягиваясь сигаретой, которую еле-еле зажигает при помощи спички, что постоянно намереваеися потухнуть на ветру. Табак заканчивается, и Зималетдинов выдыхает дым в последний раз, выбрасывая окурок в ближайшую урну. На пальцах остаётся пепел от сигареты, и Зима обтирает их друг об друга, убирая грязь с рук. Пыль летит вниз, как его несбывшиеся надежды, мечты... Но кого он хочет обмануть? Во всём виноват он сам. Стоило сказать Валере, и пусть тот отшил, пусть побил бы, но знал, знал бы о чувствах, что пять лет уже грудь жгут, что плакать в подушку заставляют. Вахиту уже в театр можно без вступительных — так играть друга на протяжении столького времени не способен даже Никулин. Отпинанный, отшитый, обплёванный — не так уж и важно, если Туркин узнает о его чувствах. Но уже поздно, слишком поздно... Вахит вбегает на третий этаж. Тройка — любимая цифра Валеры, даже тут он о себе напоминает. Входит в квартиру, снимает ботинки, по которым стекает растаявший снег. В другое время Зималетдинов выдал что-то вроде «фу», потому что терпеть не мог слякоть и грязь от неё дома, но сейчас ничего не колышется от вида сырой обуви и лужицы в коридоре. Входит на кухню, где стоит любимый мамой магнитофон — раритеная вещичка, доставшаяся матери от бабушки по наследству. На нём она любила слушать «Кино», пока болтала с подружками по телефону, но сегодня ему было суждено играть другую композицию. Пластинка с альбомом «Звезда по имени Солнце» сменяется Наутилусом Помпилиусом, включается «Я хочу быть с тобой», которая у Вахита напрямую ассоциировалась с Туркиным — всё-таки первая песня, которую они вместе слушали, танцуя, совершенно не осмысляя текст. А Зималетдинов дельный малый был, во всех газетах искал, как слова появились. И узнал когда, обомлел, а сейчас понял, что с Валерой эта песня связана у него в голове уж точно. Это был последний шанс возненавидеть Туркина, ведь любовь и ненависть так близки, что одна становится частью другой, балансируя на грани, которая размыта так, что переход совершенно не заметен. Вахит как-то читал книгу по психологии из школьной библиотеке, и в ней был раздел целый раздел, посвящённый этим двум полярным понятиям. После этого Зималетдинов чётко регулировал собственную речь, чтоб в порыве злости не крикнуть «я вас ненавижу» родителям, потому что, чтоб ненавидеть, надо любить, а их он не любил, значит просто «не мог терпеть». Проходит вступление, за которое Вахит должен был определить собственное будущее. Тут только два варианта —третьего не дано априори. «Я пытался уйти от любви» — поёт Бутусов, и Зима вспоминает, как избегал общения с Валерой неделями, для вида здороваясь лишь на сборах, чтоб Кащей с Вовой неладное не подумали, не дай бог узнают. Сбегал в качалку, пока Туркин за ним гнался, кричал, рассказать что-то пытался, а он делал вид, что не замечает. «От судьбы не убежишь» — говорил сам себе, лёжа в кровати перед сном. Сном, в котором он любит Валеру, в котором Валера любит его. И просыпался, как от кошмара, потому что нет ничего страшнее, чем то, чему не бывать. «Я брал острую бритву и правил себя» — продолжает исполнитель, а Зималетдинов берёт в руку папину бритву, попутно вспоминая, как ей наносил порезы поперёк, которое до сих пор шрамами на руках светятся. Тогда не помогло: мама ручку дёрнула, и пришлось с запястьев всё смывать, лезвие прятать, чтоб потом достать. К запёкшейся крови привык — по её слоям можно было считать, сколько раз он себя ранил, забавно, ведь ранила его любовь к Валере, узнать, на сколько ещё его хватит. Но сегодня обязательно поможет. Проводит вдоль на пробу. Лезвие острое, хорошо точенное, входит под кожу, как влитое, будто бы и не предназначено для срезания бородки, а для Вахита. Он, как патологоанатом, исследует собственное тело, ставя эксперимент: сколько надо порезов, чтоб кислород перестал поступать, а после скольки реанимация уже не поможет. Валера после смерти матери полез в книги, что удивительно, — Туркин не любитель читать — и стал увлекаться медициной и криминалистикой. А Зима как всегда за компанию с другом изучать начал и тоже влез по уши. Тогда-то и узнал про эксперименты, и про то, насколько долго после каждого пореза человек жить будет. Удовольствие, приносимое острием, хотелось растянуть на всю песню, поэтому Зималетдинов положил бритву, дав крови возможность выйти на поверхность. Темно-красные капли так и манили себя попробовать, что и сделал Вахит, проведя по сухой коже языком. Вкус был своеобразный, но Зиме понравился. От слюны кожу начало покалывать, а тем временем песня продолжалась. «Я укрылся в подвале, я резал, Кожаные ремни, стянувшие слабую грудь» — будто бы с болью тянул строки певец. Хлынули воспоминания о том, как ему чуть рёбра не поломали на «стенке на стенку», когда они с тяпляповскими впервые сошлись, и, не расчитав силы, в больнице оказались. Тогда их с Турбо больше всех припечатало. Валерку-то понятно: этому только повод дай подраться. Он схватке всего себя отдаёт: и эмоции, и кровь, и голос рвёт — особенность у него такая, никак не может без крика в замесе. Они тогда должны были месяц безвылазно валятся на койках в разных палатах. Туркину в первый же день надоело, стал на волю проситься, а сам еле-еле глаза открыть может, все кровью залиты. Вовка прибежал и строго настрого наказал лежать и даже не пытаться выбраться, и санитарку какую-то уговорил следить за Турбо — уж тут-то оправдал кличку. А тот даже не планировал сдаваться. Скандал устроил, скандалище. Тогда пришлось уже Кащея звать, потому что Суворову уже поперёк горла встал Валерка с его закидонами. Никита прилетел в палату к Зималетдинову весь запыханный с кульком с мандарином, яблоком и жвачками и весь злой объявил, что Туркин нынче тут прописывается. Так и пролежали месяц: «Турбо» ели, анекдоты читали, которые Кащей, оказывается, на тумбе оставил, кроссворды даже от скуки разгадывали — в общем в бабулек превратились конкретных. Валера тогда шутил, что он Валерия Зиноидовна (Вахит часто переделывал отчество на Зимаидовна, чем каждый раз смешил друга), а Зима — Ваха Михална. Смеялись, много смеялись —только это и помогло пережить больничную еду, скуку несусветную и отсутствие сигарет. А Туркину пришлось ещё и свою привычку бить всем и всякому лицо каждую неделю бросить на время, по чему он сильно убивался. Потом их отпустили: Валера был полностью здоров, а Вахита бинтами обмотали всего. Тогда он был в качалке только один, а желание почувствовать на теле лезвие вернулось сразу после прекращения ежечасного присутствия Туркина рядом. Пока лежали, даже не думал о том, как смотрит, что делает, как дышит, а после выхода забоялся. Руки зачесались найти острие в кармане треников, что собственно и он решил сделать. Бинты стягивали лёгкие так, будто это были ремни, а не медицинская марля. Врачи сказали, что стянуть нужно, чтоб поскорее зажило, но Зималетдинов верил, что навряд ли то, что он задыхается, как-то сильно поможет выздоровлению. Засел он на ринге, оглянулся и, никого не заметив, начал кромсать бинты-ремни, а позже и только собирающуюся заживать собственную кожу. Тогда он впервые за месяц вдохнул полной грудью, но сразу же об этом пожалел. Лёгкие будто раскромсались на тысячи кусоков и через пару секунд намеревались покинуть его тело через глотку. Всё-таки права была врачиха, когда говорила про слабую грудь и важность её стягивания — Вахит буквально разваливался. За всё время лежания в больнице Валера так и не узнал, что с Зимой: бинты тот скрывал, а дышал в полсилы, чтоб не задыхаться, как было каждый раз, как он в туалет шёл, поэтому туда бежали по отдельности — не хотел Зималетдинов, чтоб Туркин мрачнел. Пусть больно, пусть колет и распадается всё, но он ровный пацан, справится, поэтому знали только трое: Зима, Адидас и врачиха лечащая. «Но я хочу быть с тобой» — звучало в песне дальше, и Вахит понял, что перерыв закончился, и сделал ещё пару глубоких порезов, наблюдая, как лезвие утопает во всех слоях кожи, которые отлично были видны из-за ширины пореза. Вся ванная была в чёрной крови, пальцы тоже в ней были. Фаланги напомнили, как после одного из сборов Зималетдинов кромсал подушечки каким-то тупым походным ножиком, найденным у отца в кабинете. Тогда он ещё не знал о том, как хорошо помогает бритва. «Я резал эти пальцы за то, что они Не могут прикоснуться к тебе» — звучало дальше из магнитофона, а Вахит вспоминал, что, когда пальцы резал, правда об этом и думал. Понимал, что никогда щёк, впалых от голода, не коснётся, губ потрескавшихся не потрогает и свои с ними не соединит. Эти пальцы были годны лишь на дружеское рукопожатие да на общую сигарету после качалки — самое большое, на что он мог рассчитывать. Мысли начинают путаться, воспоминания смешиваются друг с другом: Вова почему-то с Маратовской Айгуль танцует, а с Пальто он крадёт не видак, а утюг, который Ералаш бабке брать собирался. Дышать всё сложнее и сложнее и от этого будто легче. Вдыхает раз в минуту и то не в полную силу, кровь хлыщет фонтаном и кажется, будто ей можно вместо душа мыться, а на лице улыбка, потому что в каждом воспоминании где-то Валера есть. Везде: то с ним пляшет по соседству, то в драке недалеко, то дома перемячи есть зовёт, то совет просит, что с Ленкой делать. Последнюю фразу произносит с последним выдохом: «И я буду с тобой». Будет, конечно будет. Если здесь им не быть, то там, на небесах, где-то у Бога за пазухой, они появятся — этого не изменить. Вахит Зималетдинов убит 7 октября 1995 года. Был найден отцом в подъезде спустя семь часов после наступления смерти. По документам числился застрелянным в подъезде собственного дома. Тогда Кащей, чтобы не растерять репутацию в кругах, нехило так накинул полиции, чтоб дело замяли, чтобы никто не знал о самоубийстве Зимы. Не по-пацански это, позор всего Универсама. Знал только он, Вова да Валера Туркин, который вперёд отца узнал о смерти друга, за что тоже пришлось раскошелиться перед органами, чтоб не всплыло всякое. Он тогда из дома бежал со жвачками их любимыми, развеселить хотел друга после вида его грустного, будто знал, что что-то неладное будет, но опоздал. Вбежал на этаж, дёрнул ручку — открыто, влетел в квартиру — тишина, прошерстил все комнаты, а Зималетдинова не нашёл. Тогда уже в ванную пошёл. Открыл скрипучую дверь и увидел тело Вахита, кровь, лезвие, обложку от пластинки. Подбежал, трясти начал, по щекам бил, но зря. Тот уже холодный был. Зима тогда рано наступила — в середине осени. Верил, что спасти ещё можно, а кровь всё лилась и лилась. Из левого глаза скатилась одна маленькая слеза прямо на голову друга. Мёртвого друга, во что верить не хотелось. Выживет, выживет, обязательно будет жить. Нельзя ему умирать, нельзя. Голову на колени к себе положил — плевать, что новые треники в крови будут. Если бы это Зиму спасти могло, он бы со всего Универсама их стянул, и с хадишеских с тяпляповскими, лишь бы друга, брата уже практически, вернуть. На магнитофоне в очередной раз крутился Наутилус Помпилиус, заканчивалась песня «Я хочу быть с тобой». В комнате с белым потолком С правом на надежду В комнате с видом на огни С верою в любовь Валерий Туркин оглядел комнату, посмотрел на друга и разрыдался, как не рыдал никогда. Он с ним себя потерял, потерял смысл жить. Вахит же для Турбо семьёй стал: в отсутствии матери суп варил, перемячиками кормил у себя дома. А сейчас мёртвый лежит — сам убил себя. — Кто же тебя так довёл? Кто козлина этот? Кто, кто? Скажи! — тряс его Валера и кричал, но знал ведь, что не ответит. Знал, но принимать не хотел — Нельзя, нельзя. — Глаза налились кровью, прям как тогда в больничке после замеса с тяпляповскими — Найду этого урода, Зима, найду. — целуя холодный лоб, проговорил уже для себя самого Туркин. Через пару часов Валерия Туркина нашли с телом в руках. Магнитофон, который тот раз за разом ставил на одну и ту же песню, вновь играл «Я хочу быть с тобой». «Глаза навсегда потеряли свой цвет Пьяный врач мне сказал - тебя больше нет» — зелёные глаза стали серыми — Туркин умирал вместе с Зималетдиновым. Цвет сходил с прежде живого лица, превращая кожу в лист картона, который так напоминал тот, что они искали зимой, чтоб на горках кататься. Бригада скорой суетилась, не зная за кого браться: за увядающего Валеру или за потухшего Вахита. Главный врач экстренной помощи достал флягу из кармана, сделал пару глотков и начал оформлять документы. «Вахит Зималетдинов вскрыл вены в ванной при помощи лезвия бритвы. Найден предположительно другом Валерием Туркиным на полу менее чем после часа от наступления смерти без сознания.» «Туркин в ступоре, принята попытка взбодрить нашатырем, неудачно. Передан реанимации.»