Так говорили сны

«Всегда быть одному слишком много для меня» - так думает отшельник. «Всегда один и один - это даёт со временем двух». “Так говорил Заратустра” Фр. Ницше

Аль-Хайтам любит быть один. Но он не чувствует себя одиноко. Ранним утром, случайно в очередной раз заснув на диване в гостиной с книгой в руке, сквозь розовую рассветную дрему он слушает, как его энергичный сосед начинает свой день. Кавех неторопливо выходит на улицу, по пути накидывая на Аль-Хайтама легкое покрывало, чтобы тот не простудился, купаясь в туманной прохладе. Двери дома захлопываются, и Аль-Хайтам укрывается с головой, продолжая видеть незамысловатые сны, в которых древние руны выстраиваются в слово, что размытым очертанием не дает себя прочесть. Аль-Хайтам любит быть один. Но он не чувствует себя одиноко. Когда солнце поднимается выше на сизом небосводе, бледно-изумрудный взгляд лениво скользит по стройной фигуре, окаймленной игривым солнечным светом, которая заваривает ароматный кофе с пряностями. Аль-Хайтам тихо чихает от яркой смеси специй, резко ударивших в нос, и с замиранием слушает бархатистый смех. За завтраком он снова погружается в чтение, лишь изредка кидая благодарные взгляды на соседа. Аль-Хайтам любит быть один. Но он не чувствует себя одиноко. Солнце совсем близится к зениту, и в свой выходной он, вместо того, чтобы уткнуться в очередное около-лингвистическое чтиво, перебирает свежие сумерские розы и падисары для букета в гостиную. Он ворчит на протяжении пары минут, а затем, смиряясь со своей участью, заправляет маленький бутон влажной падисары Кавеху за ухо, беззаветно любуюсь лицом напротив, на котором расцветают пятна смущения. Сквозь плотно закрытые витражные окна в гостиную просится сухой жар солнца. Комната, отливающая малахитом, полнится духотой. В предобеденной тишине смазанные поцелуи на дрожащих тонких пальцах ощущаются особенно интимно. Аль-Хайтам любит быть один. Но он не чувствует себя одиноко. Горячий обед уже дымится в разноцветном лягане, разнося по дому запахи куркумы и шамбалы. Кавех тянется к верхней полке кухонного шкафчика за резными армудами. Золотые локоны рассыпаются на плечах. Аль-Хайтам бесшумно поднимается из-за стола, не смея отвести взгляд. Шлейф шафрана и мускатного ореха оседает на деревянной мебели. Цветки ванили впитываются в кожу. Кавех ощущает тихое теплое дыхание на лопатках, а затем вздрагивает — Аль-Хайтам оставляет невесомый поцелуй в плечо сквозь изящную хлопковую рубашку. Руны из снов складываются в терпкое слово, которое хочется долго-долго смаковать и перекатывать на языке. Аль-Хайтам любит быть один. Но он не чувствует себя одиноко. Послеобеденная дрема овладевает его существом, и он позволяет себе положить отяжелевшую голову на мягкие бедра уже дремлющего соседа. Лиловые листья каркаде плавают в остывшем стакане, пока на блюдцах по соседству чуть подсыхает рахат-лукум. Кавех сквозь неглубокий сон неразборчиво нащупывает волосы Аль-Хайтама, мерно почесывает макушку, пока за окном в шорохе пыльноватой листвы сладко цветет бесконечное лето. Аль-Хайтам любит быть один. Но он не чувствует себя одиноко. Апельсиновые лучи сумерского солнца зеленоватыми пятнами бегают по стенам. В открытые окна дует слабый ветер; с Улицы сокровищ  доносится запах травяного чая и чернослива. Аль-Хайтам закрывает увесистую книгу с потертым кожаным переплетом и подходит к Кавеху, усердно чистящему гранат. Рядом уже стоит поднос с виноградом. Зеленым. Без косточек. Из такого получается самый вкусный, по скромному мнению Аль-Хайтама, изюм. Помнится, они купили его пару дней назад на Большом базаре. Удивительно, что он до сих пор не испортился в такой жаре. Кавех неспешно оборачивается, чуть облокачиваясь о столешницу; встречается рубиновыми глазами с сосредоточенным взглядом напротив. В желтой пиале сочные гранатовые зернышки, на фалангах пальцев чуть влажные бордовые пятна от плотной кожуры. Аль-Хайтам робко перехватывает чужую руку и на пробу лижет сразу четыре пальца. Горьковатый вкус отдает вязкостью. Кавех краснеет и назидательно мотает головой, протягивая небольшую горсть сверкающих зерен. Уголки губ Аль-Хайтама дергаются в полуулыбке; он приоткрывает рот, выжидающе глядя на соседа. Тот мнется пару секунд, но все же кладет ему пару зерен в рот. Аль-Хайтам причмокивает губами, кисло-сладкий вкус разливается на языке, прям как то слово из снов. Ощущение эфемерное, но такое яркое. Аль-Хайтаму почему-то очень хочется поделиться этим чувством. Он наклоняется вперед, оставляя поцелуй на губах растерянного Кавеха, и немного отстраняется, прижимаясь лбом к его лбу. В томном молчании солнце клонится за горизонт, красноватыми полосами окрашивая темно-голубое небо, укутанное перистыми облаками, напоминающими стаю райских птиц. Аль-Хайтам любит быть один. Но он не чувствует себя одиноко. Кобальтовые сумерки редкой росой опускаются на город мудрости. В сливовой черноте плывут молочные звезды. Аль-Хайтам укладывается на светлые простыни, нежась в мягкой прохладе. Он устремляет глаза в потолок, мыслями уносясь куда-то за пределы материального мира. Дверь с тихим скрипом приоткрывается, легкая поступь преодолевает расстояние в пару шагов. Аль-Хайтам тут же переводит свое внимание. Он молча присаживается на краю кровати, протягивая руку Кавеху. Тот подходит вплотную, позволяет заключить себя в аккуратные объятия. Лежа на все еще прохладных простынях, Аль-Хайтам оглаживает чужое предплечье, размышляя о чувстве, пригревшемся в его душе. И так хорошо и легко ему, как сейчас, словно никогда не было. И миг этот ощущается вечностью. И сущность полнится трепетом вся — странное дело. Но сон, все-таки, тяжело опускается на веки, дрема обволакивает ночную тишь. Пожалуй, стоит внять этой имманентной теплоте, ибо, даже будучи в одиночестве, всегда есть тот, о ком внезапно подумается. Тот, чье имя, как засахаренная ягода на языке. Ибо, даже будучи с кем-то рядом, всегда можно найти единение с самим собой. Как опавшая листва находит гармонию с восточным ветром. Ведь так говорили его сны.