Зеркала

Я человек, которого мы оба не можем вынести.

Я не могу смыть грязь со своих рук.

Каково это — чувствовать любовь?

Matt Maeson — The Hearse

Сегодня общежитие ощущается их домом. Настоящим. Сегодня можно не бояться шуметь, и Хенджин с явным наслаждением подключается к блютуз-колонке и включает музыку так громко, что ее можно услышать из каждой комнаты. Сегодня они целуются на пороге, не успев запереть дверь, шутливо борются, разбирая пакеты с едой на кухне, составляют плейлист на вечер. Вернее, составляет его Хенджин после того, как возвращается, распаренный и укутанный в чанову толстовку, из душа. Чан целует его сосредоточенное лицо едва ощутимо — чтобы он не увлекался, а Хенджин не отвлекался. Плейлист очень в духе Хенджина — много инди, которое иногда разбавляли их любимые попсовые песни и рок-баллады. Чан мычит себе под нос, подпевает одними губами, после того, как обтирается полотенцем и натягивает на влажную кожу хлопковые спортивки. Раскрытая дверь выпускает наружу пар, Хенджин на пороге уж слишком довольно улыбается, поигрывая бровями, светит голыми пятками, делая широкий шаг. Чан его настрой сбивает, бурчит, потому что «простынешь, надень носки, ну». Хенджин смотрит на него с укором, но вздыхает и идет обратно. Возвращается уже, к счастью, в носках и с каким-то тюбиком в руках. Чан принимает как данность, что его усаживают на бортик ванны и одаривают цепким изучающим взглядом лицо. — Я тебе крем купил, мне его раньше дерматолог советовал. Не знаю, подойдет или нет. Если нет, запишись к врачу, мне эти покраснения не нравятся. Тембр у Хенджина сейчас спокойный, низкий, будто даже мурчащий, и уголки губ Чана невольно поднимаются. Начинает Хенджин с волос, наносит сыворотку и массирует кожу головы пальцами, от чего мозги под ней, по ощущениям, начинают плавиться. — Тебе так все волосы сожгут постоянными выпрямлениями, — ворчит над ним Хенджин, пока Чан блаженно закрывает глаза. Чан только усмехается тихо, силы для ответа куда-то пропадают. Хенджин наносит на волосы несмываемый спрей, и переходит к лицу. Пальцы прохладные, осторожные прикосновения пробуждают где-то в желудке приятное волнение. Чан раскрывает глаза и видит перед собой сосредоточенно-хмурое мягкое лицо. Целует его в кончик носа, а Хенджин только недовольно отмахивается, протирая его кожу ватным диском с тонером. Хочется, чтобы каждый день заканчивался так. Хочется, чтобы у них появился свой собственный дом. Господи, Чан согласен даже на крошечную комнату, только бы они могли не одергивать самих себя каждый раз, когда захотят коснуться. Место, где не будет чужих глаз, за которыми нужно постоянно следить, где они смогут вот так спокойно слушать музыку и дыхание друг друга. Маленький клочок собственного пространства, в котором не будет существовать ни чужого мнения, ни страха, ни осторожности. В минуты отчаяния, когда они урывали для себя жалких полчаса перед сном в закрытых комнатах друг друга, Чан крепко обнимал Хенджина и всерьез задумывался о том, чтобы раскрыть все парням. Но в их жизнях и без того было слишком много риска, и умножать его в шесть раз — не лучшая идея. Реальность была такова — сейчас у них есть целая ночь и завтрашнее утро, потому что Хан с Чанбином остались в другом общежитии, решив продлить празднование окончания записи вместе с парой бутылок виски. И реальность нужно ценить, использовать эти несколько часов и надышаться Хенджином на месяц вперед, потому что черт знает, когда они вновь смогут побыть вдвоем. Хенджин оглаживает его щеку заботливо, закончив ухаживать за его кожей, и оставляет на губах быстрый поцелуй. Чан, уже разморенный, плетется за ним в общую комнату и пытается согнать сонную дымку перед глазами. Хенджин ему в этом помогает — кривляется, вскидывает свои невозможно длинные руки, танцуя под любимую песню, поет о большом взрыве и причине жить, насвистывает мелодию, вызывая у Чана тихий смех. Они устраиваются на диване вдвоем, Хенджин выключает музыку и включает какой-то новый раскрученный сериал. Честно постаравшись уследить за сюжетом первые полчаса, они единогласно заключают — хрень, и убавляют звук. Хенджин как-то сказал Чану, что всем вариантам совместного времяпровождения предпочтет разговоры. Что для него важно обсудить все, что крутится в голове, узнать мнение Чана, порассуждать на любые интересующие темы — от бессмертия душ до нового парня их стилистки. Чан шутливо называл его болтушкой, но каждый раз, как бы ни уставал, слушал. Слышал. Сейчас Хенджин рассказывает о каких-то книжках, показывает корзину в онлайн-магазине, и Чану сложно уследить за нитью. Собственные мысли скрежещут в голове, ржавым ножом вонзаются в сознание. «Извини, конечно, но я сама хочу принять решение. Мы же это обсуждали» Чан невольно жмурится. Нужно просто переключиться. Просто… — Ну и, в общем, меня заинтересовало. Я из своей стопки и половины не прочитал, но… Чан поджимает губы в улыбке и накрывает рукой коленку Хенджина под пледом. Так он заземлялся. Сейчас это почему-то не работает. «Обсуждали. Я не полезу к тебе со своим мнением, Ханна. Но можно было поставить меня в известность. Ты подала документы месяц назад» Осознание, что после его переезда дома все не может оставаться, как прежде, пришло уже давно. И Чан несколько лет назад с горечью принял, что родители и брат с сестрой, оставшиеся в Австралии — это уже совершенно другая семья. Да, его ждут и любят. Мама плачет каждый раз, когда встречает его в аэропорту в родном городе, его окутывают заботой и просят просто отдохнуть дома, когда он вызывается помочь родителям с бытовыми проблемами. И Чан чувствует себя лишней деталью в отлаженном механизме. Он уже понятия не имеет, как подступиться к Лукасу, погрязшему в подростковом кризисе, и с ужасом осознает, что ничего не знает о его увлечениях. С Ханной в этом плане было немного проще, но во всех остальных — нет. Определенно нет. Они умудряются ссориться даже находясь на разных континентах, а во время своей последней поездки Чана домой испугали своими криками маму. Чан потом долго перед ней извинялся и чувствовал себя последним болваном. Жалким ничтожным идиотом, потому что опустился до того, что наорал на свою младшую сестру. Вспоминать это и сейчас, после примирения, омерзительно. Да и можно ли назвать замалчивание примирением? Для родителей они сделали вид, будто ничего не произошло — подумаешь, повздорили, с кем не бывает. Чану тогда оставалось пробыть дома меньше недели, поэтому Ханна уже на следующее утро молча накладывала ему завтрак. Они никогда не обсуждали свои ссоры. Наследственная бановская упертость оттягивала их друг от друга за уши, и лишь иногда позволяла черкануть в мессенджер короткое «извини», чтобы на него ответили таким же коротким «забудь». Но ничего не забывалось. Головой Чан понимал, что Ханна уже не та маленькая девочка, которую он, закинув на плечо и не обращая внимания на визги, возвращал поздним вечером домой с детской площадки. Понимал, но все еще отказывался принимать — она ведь не могла успеть вырасти так быстро, почему сейчас думает, что спонтанный переезд, жизнь в одиночестве в другой стране и сомнительные курсы в не самом лучшем университете это хорошая идея? Озвучивать свое мнение не стоило. Видимо, он надавил на больное. Ханна поразительно быстро взбесилась и надавила еще больнее. «Почему ты думаешь, что мне действительно нужны твои советы?». Ей они не сдались. И сорвавшийся голос Чана не переубедил ее. Даже не напугал. Ханна точно была сильнее его. Возможно, именно поэтому Чану становилось так паршиво после их ссор — она всегда показывала ему, насколько он слаб под своей плотной маской контроля. Он замечает, как в комнате становится тихо. Первая серия посредственного сериала заканчивается — по экрану ползут титры, а Хенджин под боком внезапно замолкает вместе с телевизором. Чан поднимает на него уставший взгляд — блестящие оленьи глаза смотрят на него с детским беспокойством, подбородок поджат к шее. Кажется, Хенджин даже дышит тише, сидит неподвижно, только тонкие пальцы нервно заламываются. Чан стягивает с себя плед и пригласительно тянет к нему свои руки. В горле неприятно першит, когда Хенджин падает ему на грудь и крепко обнимает, выдыхая куда-то в шею: — Наконец-то. Хенджин до невозможности чуткий. Хенджин — флюгер его эмоций. И его крепкие, но аккуратные объятия, его молчание и успокаивающее размеренное дыхание заставляют сердце жалобно заныть. Чан гладит его по волосам, целует в макушку и благодарно прижимается к ней щекой. Тугой комок в груди давит уже не так нестерпимо. — Утром звонила Ханна. — начинает Чан. Он говорит, потому что знает — Хенджин тоже будет его слушать. Хенджин тоже будет его слышать. *** Чан всегда был ревнивым. Он ревновал маму к двум младшим, подростком ревновал девушек, которые ему нравились, к своим друзьям, и своих друзей порой тоже ревновал. И иногда просыпавшаяся ревность в отношениях с Хенджином точно не стала для него открытием. С ревностью ему удавалось уживаться, этот порок, один из бесконечного удручающего списка в его голове, не доставлял много неприятностей. Да и Хенджин, по натуре не инициативный, не дарил ему частых поводов. Когда редким парням, не входящим в их круг общения, удавалось вызвать у Хенджина улыбку, Чан скрепя сердце, но душил в груди змею, отравлявшую его кровь желанием размазать этих парней по стенке. Это было неприятно, но не более. Потому что Хенджин точно был не из тех, кто первым просит чужой номер и не боится показаться навязчивым. Он относился к людям, которые желали завладеть его вниманием, флегматично и, как могло показаться, даже снисходительно-надменно. Но Чан знал, что проскальзывавшая иногда внешняя заносчивость прячет за собой искреннее желание не подпускать чужих слишком близко. Хенджин никогда не распылялся наигранной доброжелательностью и четко отстаивал свои границы. Так, что Чан иногда ему завидовал и ощущал себя лицемером, потому что ничего не мог с собой поделать. Даже с людьми, которых он откровенно презирал, Чан вел себя отвратительно заискивающе, если того требовала ситуация. Хенджин говорил, что это полезный навык. Как бы то ни было, сейчас он не помогает. Чан физически не может заставить себя улыбнуться Джен. В ней раздражает все — американский акцент, наращенные красные ногти, самоуверенная походка, прокуренный голос и чертов парфюм, застревавший ликерной патокой в гортани. Даже исправно работающая вентиляция Чану не помогает — хочется раскрыть двери и высунуться в коридор глотнуть свежего воздуха. Еще Чана бесят ее черные глаза и то, как девушка смотрит на него — всегда исподлобья, хмуря графичные тонкие брови. Она каждый раз пронзает его, как шпагой, своим взглядом и насаживает на него тщательно скрываемые за стальным панцирем пороки Чана. Смотрит так, будто видит его насквозь. И иной раз кажется, что «будто» здесь лишнее. Это превращает каждую репетицию в пытку. И Чан бы смирился с собственной неприязнью, если бы Джен не посягнула на святое — Хенджина. Они спелись чуть ли не с первой встречи. Бегали за кофе на второй этаж, болтали без умолку на перерывах, иногда втягивая в свои обсуждения радушного Феликса или скучающего Чонина, выбирались на выходных в город в сомнительные заведения. И пусть, что сомнительными они казались только Чану. Она забралась слишком близко. Это не ревность. В отличие от Чана, Хенджин в своей ориентации никогда не сомневался. Они действительно были хорошими друзьями. Это еще хуже. — Крис, руки. Он поворачивает голову на перекрикивавший музыку голос и даже не кивает. Замечает, что Джен сегодня надела свитшот непонятного грязно-бурого оттенка и нанесла на веки коричневые тени. Чан чувствует, что отторжение уже начинает граничить с отвращением. За руками, впрочем, теперь следит лучше. Меньше всего хочется выслушивать ее замечания. Чану никогда не составляло труда понять, почему тот или иной человек ему не нравится. Причины всегда были одни и те же — непрофессионализм, бесхребетность, грубость. Но в Джен нет ничего из этого. Или она так же виртуозно, как он сам, скрывает все за маской, но при таком раскладе это даже повод для уважения. И все же каждый взгляд на нее будит внутри черную злобу. Она утянет за собой Хенджина — шептало сознание. Она изменит его. Она раскроет ему глаза. Чан забывает связку. Матерится сквозь зубы, разминая плечи и чувствуя на себе чужие опасливые взгляды. Джен ничего не говорит, только поворачивается к ноутбуку, включает трек сначала и смотрит. Чан ловит себя на мысли, что с радостью бы выколол ее змеиные глаза. Осекается всего на секунду. Это уже нездорово. Хорошо, что тренировка подходит к концу. На нем повисает выдохшийся Феликс, Чан выдавливает из себя хриплый смех и треплет его по спине. Вместе с ним идет к своим вещам в углу зала. Ребята шумят — кланяются суматошно, спешно благодарят за работу и торопятся на выход. Когда Феликс отлипает от Чана, он хватает бутылку воды с пола и делает несколько глотков, бегая взглядом по чужим спинам. Хенджина находит лежащим прямо на полу. Он утирает со лба пот и раздраженно отводит мокрые пряди с глаз, не сводя взгляда со стоящей рядом Джен. Чан позволяет всем выйти и задерживается у двери, сжимая в руках толстовку. — Ты идешь? — бросает спокойно, но громкость голоса выдает его с потрохами. Джен поворачивается к нему первой. Чан старается на нее не смотреть. Хенджин рассеянно ведет головой, приподнимается на локтях, выдыхает, не торопясь с ответом. — Нет. — качает головой. — У меня есть полчаса, хочу еще поработать. — Ладно. — Чан накидывает толстовку на плечи, чувствуя, как к горлу подкатывает знакомый медный жар. — У нас примерка в шесть. Не забудь. — Ага. Я напишу. — равнодушно звучит уже в спину. За закрытой дверью слышится увлеченный разговор. Чан заставляет себя уйти скорее к лифтам — он не опустится до подслушивания. Как бы ни хотелось. И что в ней так зацепило Хенджина? Вопрос вертелся в голове уже гребаных полгода. Что в Джен такого, что отличает ее от остальных людей, на которых Хенджину по большей части плевать? Чан один раз прямо его спросил. Они в тот день сидели в кафешке недалеко от общежития, и Хенджин задумчиво отпил американо, пожимая плечами. — Она умная. — поразмыслив несколько секунд, ответил он. — Интересная. У нее много опыта, но она не пытается меня учить. Только наставляет. Вы с ней чем-то похожи. Боже упаси — подумал тогда Чан. Но ничего не ответил. Приходилось мириться с тем, как много Хенджин о ней говорил — Джен стажировалась в Риме до переезда, Джен однажды была в бэк-дэнсе у самой Тейлор Свифт, Джен с пяти лет занималась балетом, и прочее, прочее. Чан каждый раз еле сдерживался, чтобы не поморщиться раздраженно, когда Хенджин произносил ее имя. И сейчас Хенджин тратит свое свободное время на нее. Чан почти продавливает кнопку лифта. Он всегда восхищался самоотдачей Хенджина, ему нравилось, что они в этом похожи — оба всегда работали на грани своих возможностей. Но лучше бы сейчас Хенджин решил полениться. Чан прикрывает веки на секунду и глубоко дышит, пока лифт не останавливается на нужном этаже. Свое время он тратит в студии. Это ненадолго успокаивает. Ненадолго. Потому что Чан решает проверить соцсети и видит пост, опубликованный Хенджином пару минут назад. Ничего необычного — Хенджин поинтересовался у фанатов, как проходит их день и выложил фото трайфла и стакана кофе. По поверхности стола можно узнать их кафе на втором этаже. В углу фото Чан замечает ткань грязно-бурого свитшота. Он нажимает на кнопку блокировки и сжимает челюсти до боли. *** Хенджин дергается во сне, когда Чан неосторожно задевает его локтем. Втягивает воздух через нос, поднимает голову и сонно моргает, озираясь по сторонам. — Твою мать, — бурчит, услышав голос Чанбина в коридоре. Вчера он пришел к Чану в три часа ночи, хотел пожелать добрых снов и по обыкновению поцеловать на ночь. Но, видимо, репетиции его так утомили, что сил дойти обратно до своей кровати не нашлось. Чан мычит что-то неразборчивое и утягивает его к себе, закидывая ногу на бедра. — А если зайдут… — хрипло шепчет Хенджин. — Я дверь запер. — А если ко мне? — Насрать. Резонно — думает Хенджин и успокаивается. — У нас еще два часа, — вздыхает Чан, прижимая его ближе и устраивая ладонь на выпирающих лопатках. — Спи. Чан тянет на них одеяло, укрывает почти с головой. Уткнувшись холодным носом в голую грудь, Хенджин закрывает глаза. Чувствует, как Чан прижимается губами к его волосам, окутывает теплом своего тела и родным запахом. Через пару минут Хенджину становится жарковато из-за своего дыхания, отраженного от чужой кожи, но двигаться совершенно не хочется. Он бы всю жизнь провел в этом мирном коконе. Сон, как назло, не приходит. Хенджин лежит с закрытыми глазами, слышит, как переговариваются за стеной Хан с Чанбином, слышит визг молнии худи, тихий смех и скрежет закрытой двери. Поднимает взгляд на Чана — он тоже не спит. Смотрит задумчиво в сторону и водит рукой по его спине. Сердце пропускает удар. Даже сейчас. — Дома позавтракаем или спустимся в кафе? — шепчет Хенджин, когда ловит его взгляд. Чан целует его в нос. — Давай дома. — Тогда готовишь ты. Хенджин из чистой вредности щиплет его за бок, и в ответ на него шипят и придавливают тяжелым телом к кровати. Им есть куда спешить, Чан ненавидит опаздывать, но утро проходит ленно и неторопливо. Чан еще полчаса не выпускает Хенджина из кровати, пока он не начинает ныть, что у него уже все затекло. Разжимает объятия всего на несколько минут — позволяет Хенджину блаженно потянуться и размять плечи, а потом снова притягивает к себе, уже в дверях, и утаскивает с собой в свою ванную. Совместный душ их слишком увлекает. Так, что Хенджин получает пару красочных синяков на ягодицах и вату вместо мышц ног. Чан на его жалобы реагирует довольной ухмылкой сытого кота. На завтрак у них, конечно же, времени не остается — они успевают забежать взять кофе с собой в кофейне внизу и оттуда сразу же садятся в машину. Хенджин всегда выделял такие моменты, отмечал воспоминания звездочкой и бережно их хранил в отдельной папке с простым, но красноречивым названием «счастье». И этот момент — горечь кофе на языке, город, расцелованный утренним солнцем, за окном, теплая рука Чана, накрывшая его все еще трясущееся колено, — определенно станет одним из любимых. Хенджин, опьяненный эмоциями, в такие моменты любит весь мир, и особенно центр его мира — Чана. Поцеловал бы его, если бы не водитель. Осыпал бы поцелуями его мягкие щеки, бормотал бы признания в любви, пока не потерял голос. Вместо этого улыбается мягко, когда Чан отрывает взгляд от телефона, видит теплые огоньки в глазах. Делает пару фотографий, Чан в ярких лучах солнца, со все еще заспанными глазами и немного припухшим лицом такой красивый, что сердце сжимается. Камера, к сожалению, всей его красоты не улавливает. Ничего, Хенджин напишет его, как только появится свободный час, с обожанием выведет каждую черту его лица. В мессенджер он отправляет только одно слово — «люблю». И плевать, что со стороны он может показаться до омерзения сентиментальным. Плевать, потому что Чан улыбается ему и одними губами произносит: — И я тебя. А потом его будто окунают в ледяную воду с головой. Рука Чана исчезает, не успевает водитель припарковаться. Он выходит из машины первым, параллельно отбивая кому-то сообщение, и громкий звук, с которым захлопывается дверь, застает Хенджина врасплох. Он потерянно трет ткань джинс, ощущает еще не исчезнувшее тепло его прикосновения и прикусывает щеку. В машине тихо — водитель тоже вышел, у входа в стеклянную многоэтажку Хенджин видит знакомые лица парней из стаффа. Чан идет к ним, не оглядываясь. Хенджину не хочется выходить. Хочется остаться в прохладном салоне авто и просидеть в тишине часов пять. Но руки сами тянутся к ручке, захватывают рюкзак и холодный кофе. Губы сами тянутся в улыбке, ноги сами ведут его в здание. Глаза, правда, то и дело вылавливают широкие плечи и кудрявую макушку. Чан врал, когда говорил, что Хенджин умеет играть лучше него. Потому что лучше Чана не играет никто. Это пугало Хенджина с первой их встречи, но он отказывался это признавать. Такое умение ведь должно вызывать восхищение. Должно ведь? Он переключается словно по щелчку пальцев — секунда, и перед Хенджином совершенно другой человек. Пока они поднимаются на нужный этаж, Чан болтает с их менеджером, улыбается и искрометно шутит. В гримерке Чан занимает место у противоположной стены. Хенджин рассеяно отвечает на приветствие Минхо и смотрит на Чана через зеркало. Он что-то увлеченно рассказывает их визажистке и иногда посмеивается, глядя на хмурого не выспавшегося Сынмина. Хенджин честно пытается отвлечься. Сегодня ему наносят на губы какой-то новый тинт с холодным подтоном. Из-за освещения и тональника кожа кажется шелковой, косточки щек мягко розовеют под пушистой кистью. Красиво. Но глаза — предатели — рассматривают в зеркале не свой макияж, а чужую фигуру с идеальной осанкой в отдалении. Хенджин должен уже привыкнуть. Он ведь сам на это согласился. И пусть, что выбора ему никто не давал. Он ведь взрослый человек, и точно знает, что Чан ведет себя так ради их же блага. Если бы не благоразумие Чана, у них вообще не было бы будущего, даже такого эфемерного, подкрепленного только их чувствами и робкими надеждами. Все эти доводы вертятся в голове, больно бьются о череп изнутри и совсем не успокаивают. У Чана так легко получается абстрагироваться от него. Словно и не было этих двух часов до их прибытия на площадку. Словно их размеренное утро было лишь сном Хенджина. Может, только Хенджин придает этому такое большое значение. Может, Чан с Хенджином тоже играет. Когда стилисты заканчивают с макияжем и прической, они выходят из гримерки последними. Чан увлеченно перечитывает сценарий, будто не делал этого десятки раз вчера ночью. Хенджину хочется, чтобы он просто на него посмотрел. Прошлым летом в этой же гримерке Чан запер дверь под недоумевающим взглядом Хенджина и прижал его к стене, впиваясь в губы почти болезненным поцелуем. — Ты чего? — растерянно улыбнулся Хенджин, когда Чан оторвался и завис напротив, плавно скользя взглядом по его лицу. — Ничего. Любуюсь. Красивый. Чан произнес эти три слова с паузами, едва шевеля губами. Словно был слишком очарован, чтобы складывать слова в предложения. Хенджин тихо рассмеялся и укоризненно ткнул его пальцем в грудь. — Ты — лукист. — Нет. — безмятежно ответил тогда Чан. — Я влюблен. Это воспоминание такое яркое, что Хенджин на секунду жмурит веки, чтобы картинки исчезли из сознания. Чан проходит мимо, оставляя его в гримерке одного. Холодное дуновение ветерка бьет не хуже пощечины. Хенджину не нужны сейчас прикосновения. Он бы обошелся без поцелуев. Все, чего он может желать — взгляд. Нет ничего красноречивее, нет более явного признака любви, чем смягчающийся взгляд человека, когда он смотрит на тебя. И этого Хенджин сейчас лишен. Просто не думать тяжелее всего. Хенджин старается не усложнять. Получается плохо. Видимо, с танцами он прогадал, и усложнять — его истинное призвание. В сознании отпечатывается каждый шаг Чана от него, каждое холодное прикосновение — только потому что они стоят рядом и так нужно — каждая его улыбка, адресованная другому человеку. То, как Чан поджимает губы и смотрит в пол, когда Хенджин заговаривает. Он на автомате произносит нужные слова в нужных местах, иногда импровизирует, смеется, запрокидывая голову, с кривляний Хана, обнимает за плечи Йени. А в грудь словно вонзили лезвие и теперь с садистским удовольствием прокручивают его каждый раз, когда Чан игнорирует его просящий взгляд. Посмотри на меня. Посмотри на меня. Посмотри. Чану плевать. Чан играет. Это не его Чан. Неправильные — не по сценарию, Хенджин, не смей — слова застревают во рту, рвут губы в лоскуты. Это унизительно. Жалко. Становится как-то холодно. Как в пустом доме, когда родители оставляли его одного на пару часов. Часы растягивались в вечность, и Хенджин прыгал с дивана на кресло и обратно, считая до двенадцати, потому что дальше не умел. Слезы тогда впитывались в бархатную обивку и оставляли за собой темные пятна, а Хенджин их не замечал. Влага на щеках казалась чем-то обычным. Сейчас слез нет. Но все еще хочется прыгать, врезаться в стену с разбега, открывать беспокойно все двери — делать что-нибудь. Потому что ничего другого не остается, его заперли в этом холодном доме и заставили ждать. Хенджин покорно ждет. Они заканчивают съемки уже ближе к вечеру, и Хенджин точно помнит, что за это время их успели накормить, но не может вспомнить, чем именно. Полупустой стакан остывшего кофе на столе в гримерке пригвождает к стулу. Часы так же, как в детстве, растянулись в вечность. Сегодняшнее утро было в прошлой жизни, если было вообще. В машине нет Чана, ему смыли макияж раньше и он уже уехал на другой. Феликс с Сынмином что-то спрашивают. Хенджин делает вид, что не слышит — в ушах наушники — и от него отстают. Руки замерзли, несмотря на то, что за окном все еще тепло. Весна подкралась быстро и без предупреждений, и даже закатное солнце приветливо греет. Дома дверь в комнату Чана закрыта. Ванная уже занята Ханом. Он сворачивается на диване в общей комнате рядом с Чанбином и снова ждет, бездумно листая чат с менеджерами. Щелчок двери заставляет его подняться. В коридоре мелькает черная широкоплечая тень. — Я ненадолго. Хочу проветриться. Голос у Чана спокойный, мягкий, настоящий, не визгливо-веселый. Роль отыграна, маски сняты и любовно оставлены в его комнате на полке ждать своего часа. — Хен, можно с тобой? — произносит громко Хенджин, не успев даже осознать. Скрип раскрываемой дверцы шкафа в прихожей прерывается. Секундное молчание. — Конечно, Хензалес. Хенджину большего и не нужно. Он подрывается с места, позволив Чанбину развалиться на диване полностью. Чан, уже обутый и с бини на голове, стягивает с Хенджина накинутое наспех худи и достает из шкафа куртку. Хенджину даже для проформы не хочется пререкаться. Он быстро застегивает клепки и достает свои кеды с нижней полки. Чан смотрит на него уже на улице. Взгляд ровный, как стеклянная гладь, персиковый свет догорающего дня застревает в крапинках карамельных радужек. Слабый ветер забирается под ворот куртки, но холод исчез. Если Хенджин не свалится в постель, когда они вернутся, то обязательно напишет Чана маслом. Жаль, что за руки взяться нельзя даже в сумраке, даже в небольшом безлюдном парке у искусственного пруда в паре кварталов от их общежития. Кажется, Хенджин обманывал себя, когда думал, что прикосновения ему не нужны. Но с Чаном всегда так — его всегда невыносимо мало. После прикосновений захочется поцелуя. После поцелуя всего его. — Ты не устал? — внезапно спрашивает Чан. — Я? — Хенджин улыбается. Ему больше не холодно — разве теперь имеет значение ноющая спина и гудящие из-за целого дня, проведенного на ногах, икры? — Нет. — На съемках выглядел неважно. Правда что ли? — хочется спросить. Но вырывается только усмешка — веселая, почти истеричная. Хенджин бы себе влепил подзатыльник, если бы мог. Потому что из-за простого замечания, сказанного будто с волнением, в груди снова возникает фантомное лезвие. Чан стоит на месте, пока Хенджин ходит по плитам вымощенной дорожки, не наступая на швы. Чан стоит спокойно, руки засунув в карманы спортивок, смотрит на него свысока. И пусть, что Хенджин выше на полголовы. Тут все немного сложнее. — Меня накрасили по-другому. Не очень вышло? — морщится Хенджин. Знает, что Чан имеет в виду, но права оттянуть разговор у него никто не отнимет. Чан мотает головой и делает шаг навстречу. — Нет, красиво. Ты всегда красивый, Хенджин. — говорит Чан, как что-то совершенно очевидное. — Я не о макияже. У тебя снова мигрени? Или… Он замолкает. Хенджин останавливается, наступает на шов. Мигрени и правда мучают его чаще обычного. Но причина, которую Чан даже не может произнести, доставляет больше боли. — Или? — осторожно повторяет Хенджин. Чан подходит вплотную. Вздыхает тяжело, сводит брови. — Или я сделал тебе больно утром? Я, кажется, слишком увлекся. С губ Хенджина слетает смешок. Ну, конечно же. Лезвие в груди проворачивается, хочется рассмеяться в голос. — Ты дурак, Чани. — качает головой он, ловя недоумевающий взгляд родных глаз. — Разве это когда-то было проблемой? — Но это может стать проблемой. — Нет. Я в порядке. — произносит на выдохе Хенджин и когда замечает, что морщинки на переносице не разглаживаются, серьезно добавляет. — Я обязательно скажу тебе, если это станет проблемой. Но сомневаюсь, что это случится. — Хорошо. — благодарно кивает Чан. Он все еще стоит вплотную, но руки также держит в карманах. Хенджин чувствует себя изголодавшимся зверем, над которым издеваются жестокие люди — манят едой, но не позволяют даже потянуться к ней. — Но что-то определенно не так. Я же чувствую. — Какой ты проницательный, — бурчит Хенджин себе под нос. — Что? — Ничего. Все нормально, я же сказал. — раздражение в голосе тут же улавливается. Чан распрямляет плечи, складывает массивные руки на груди. — Что с тобой, Хенджин? В чем проблема? Хенджин смотрит себе под ноги. В тебе — думает. Прикоснись ко мне. Просто протяни свою гребаную руку и прикоснись. — Ты хочешь, чтобы я начал гадать? — строго произносит Чан, когда молчание уже начинает давить на их плечи. Чан зарывает Хенджина под землю все глубже с каждым словом. В горле уже стоит ком. Он ведь знает, на что давит, знает, что Хенджин сейчас сорвется, знает, что ему самому это не понравится, но продолжает давить. Продолжает прокручивать это острое лезвие. — Хенджин. Звучит как предупредительный выстрел, пока еще из травматического. Хенджину не хочется доводить дело до боевого, в животе обида уже начинает перемешиваться со страхом и вызывает тошноту. — Тебе не понравится мой ответ. Давай не будем. — слабо произносит он и смотрит на него мягко. Предупредительный Хенджина не работает. Чан разносит последний путь к отступлению. — Нет, будем. — произносит настойчиво, сжимая челюсти. — Ладно. — решительно отвечает Хенджин, тут же меняя тактику. Без сожалений. Его это и самого немного пугает. Наверное, он перенял это у Чана. — Сейчас я скажу, что мне невыносимо видеть, как ты строишь между нами гребаную непробиваемую стену каждый раз на работе. Ты ответишь, что по-другому никак. Я постараюсь поверить. Скажу, что можно быть хотя бы капельку мягче ко мне, никто из-за этого не умрет. Ты ответишь, что не будешь рисковать даже так. Я скажу, что мне больно. Ты ответишь, что тебе жаль, и что это последнее, чего ты хочешь. Ты, кажется, так говорил? — он непроизвольно морщится, глаза больно колет. — Я скажу, иногда мне кажется, что для тебя наши отношения не так ценны, как для меня. Ты ответишь, что это чушь. Я снова постараюсь поверить. — Хенджин глотает воздух, глядя, как каменеет лицо напротив. — Я скажу, что хочу поцеловать тебя прямо сейчас. Ты ответишь — не здесь. И мы, блять, начнем по новой. И так до бесконечности. Я ничего не упустил? Горькая, пробивающая спазмом горло, усмешка — последний удар. Хенджин не знает, каким чудом он еще не разрыдался. Непонятное, чужое, иррациональное чувство — кажется, злость? — держит его голову прямо, не дает свалиться с ног. Зажигаются фонари, в отдалении слышится смех ребенка, ледяной ветер бьет по щекам. Чан сглатывает, кадык дергается на сильной шее. Прожигает его взглядом. В карих зеркалах — та же черная злость. — Ничего. — Отлично. — Хенджин кивает стойко, на нетвердых ногах поворачивается в сторону многоэтажек, мельтешащих за деревьями. — Пойдем домой. — Значит, такой я в твоих глазах? — звучит в спину укоризненно. Низкий голос Чана вызывает табун мурашек, но клокочущее чувство, отравляющее ядом кровь, перебивает страх. — Разве что-то не так? — сипло бросает он, оборачиваясь. — Я тебя хорошо знаю. Знаю, что такую правду ты принимать не любишь. — Ты нихуя не знаешь, Хенджин. Лезвие вынимают из груди. Хлещет черная кровь, и боль заполняет вены вместо нее. Растянувшая пухлые губы улыбка Чана в холодном свете фонарей кажется зловещей. — Не я начал этот разговор. — Да. В этом, блять, и дело. — Чан бросает это резко, словно нехотя. — Мне приходится вытягивать из тебя слова щипцами. Ты держишь обиды в себе до последнего, пока не происходит вот это. Чан разводит руками и кривит лицо, словно ему омерзительна эта сцена. — Почему просто не подошел? Почему ты думаешь, что мы не можем обсудить все, как взрослые люди? Хенджин болезненно улыбается, сглатывает ком, раздирая себе горло. — Я пытался. Напомнить, кто начал играть в молчанку после того, как я пришел поговорить, как взрослые люди? — язвительно проговаривает Хенджин, до боли впиваясь ногтями в ладонь. Мозолистые пальцы Чана трут веки. Он качает головой, вздыхая. — Что? Скажешь, что это другое? — колет Хенджин. — Да. Скажу. Тогда мы работали. — Ты круглыми сутками работаешь. Получается, у меня вообще нет права с тобой разговаривать. Иначе кто-нибудь нас заметит, все поймет, и мир рухнет к хуям! — Хватит. — обрывисто осаждает Чан. Переходит на английский. — Прекрати орать. Хенджин вздрагивает и ненавидит себя за то, что слушается. Замолкает, прикладывает холодные ладони к горящим щекам и душит в себе злое желание продолжить плеваться ядом. Это невыносимо. Хочется исчезнуть. — Пойдем домой. — просит Хенджин тише. — Пожалуйста. — Нет. — Чан. — Чтобы все опять повторилось? Теперь ты выслушаешь меня, Хенджин, хочешь ты этого или нет. Мне вся эта хуйня уже надоела. И я тебе надоел? — хочется спросить. Но Хенджин продолжает ненавидеть себя и молчать. — Не смей больше думать за меня. Я все делаю ради нас. Ради тебя. Если ты еще раз обвинишь меня в том, что я не ценю наши отношения, я тебя не прощу. Тебе ясно? Слов больше нет. Хенджин не может даже кивнуть, даже поднять взгляда, его закопали на глубину два метра. Чану его ответ и не нужен. — Я понимаю, ты обижен. Я знаю, что это больно. Нихуя ты не знаешь — думает Хенджин. Но он не самоубийца, и припоминать Чану его собственные слова не будет. — Но мы ведь пришли к соглашению той ночью? Ты согласился с тем, что нам нужно держать себя в руках. Все было хорошо, я думал, что все хорошо, а потом ты сам начал от меня бегать. — Я? — слабо переспрашивает Хенджин с искренним непониманием. Находит в себе силы поднять взгляд на него. Чан смотрит прямо и открыто, но белое лицо искажено — на челюстях играют желваки, вены вздуваются на напряженном лбу, жесткие глаза прищурены. — Ты. — подтверждает с пугающим спокойствием. — Говорил, что хочешь поработать, а сам носился со своей ненаглядной подружкой. И зачем это нужно было скрывать? Хенджин молчит, пусть и знает, что это только подстегнет Чана. Смотрит мимо любимого лица. Абсурд этого момента ощущается всем нутром. — А, значит, теперь мы говорим об этом. — выдавливает из себя вместе с невеселой усмешкой. — Да, — Чан до отвращения серьезен. — Об этом. — Тебе не приходило в голову, что я и не пытался ничего скрыть? Иначе бы не постил фотку. — откуда-то из глубины пробитой груди поднимаются истеричные смешки. — Джен знала, что так все и будет, сказала, что ты взбесишься. Чан в ответ на произнесенное вслух ее имя морщится. Даже не пытается сдержаться. — Мне плевать, что она там… — он осекается. — Подожди. Осознание ударяет Хенджина по голове прежде, чем он успевает поднять взгляд. Сердце становится слишком громким — колотится в горле, сдавливая, а мир вокруг предательски затихает. Хенджин видит, как голова Чана склоняется к плечу, и тут же отводит взгляд. Страшно. — Ты рассказал ей о нас? Молчание. Одна секунда, две, три. Сердце сейчас быстрее секундной стрелки в два раза. — Хенджин. Она знает? — произносит с нажимом Чан. — Да. Она знает. Слова звучат нестройным слабым эхом. Тяжелое дыхание Чана напоминает дыхание хищника. Сейчас он выгрызет Хенджину глотку. — Как давно? — Я рассказал ей перед нашей поездкой в Японию. — честно признается Хенджин. — На следующий день после того, как мы поссорились. — Замечательно. — кривит губы Чан, сжимая ладони в кулаки. Если бы он не был так зол, заметил бы, как Хенджин слабо вздрогнул. — Ты не думаешь, что следовало сначала посоветоваться со мной? — Ты со мной не разговаривал. — И ты решил выдать все девице, которую едва знаешь? — Я доверяю ей. — упрямо отвечает Хенджин, обида ломает голос. — Почему? — рычит Чан. — Почему ты ей доверяешь? Ты знаешь ее сколько? Полгода? Ты, блять, вообще думаешь головой? По щекам Хенджина скатываются горячие слезы, стремительно падают с подбородка. Он бы предпочел, чтобы ему переломали все кости разом — было бы не так больно. — Ты подставляешь не только нас двоих, Хенджин. Если это всплывет, то коснется всей группы. — Она никому не расскажет. Она не такая. — Хенджин прикусывает трясущуюся нижнюю губу. — Правда? — злобная язвительность заставляет сжаться. Господи — думает Хенджин, пытаясь сделать полный вдох грудью — это же не Чан. Это же не его Чан. Вот только маски действительно оставлены дома. — Как думаешь, сколько ей заплатят за такую историю? За сколько она продаст вашу дружбу? — Хватит. — тихо молит Хенджин. — Я доверяю ей, Чан. Доверься и ты мне. Хоть раз. Я прошу тебя. Чан замирает. Горячие ладони накрывают трясущиеся плечи. Прикоснулся. Теперь Хенджину хочется не поцелуя. Он желает услышать ответ. Чан молчит. День тяжелый. *** Хенджину каждую ночь что-то снится. И мерзкие кошмары, и счастливые сны о воплотившихся мечтах, после которых было еще паршивее, чем после кошмаров — реальность прибивала своей серостью к земле, и мир казался враждебным и чужим. Чаще всего это был просто странный калейдоскоп из ощущений и тусклых картинок — улыбка бабушки, море, старые друзья, школа, мама, задний двор летнего дома, который они уже давно продали. Чан снился ему редко. Чаще всего Хенджину снилось то, по чему он скучал, а Чана в его жизни, к счастью, было много. Но в последние пару недель он появлялся в каждом его сне. Они вместе путешествовали, бродили по каким-то странным мирам, вырисованным красочными красками фантазии Хенджина, разговаривали и смеялись. Не делали ничего необычного, Чан во снах был почти таким же, как в реальности. Разве что обнимал его чаще. Сегодня Хенджин чувствует вкус пепла на кончике языка, как только просыпается. Суматошно водит рукой по поверхности тумбочки, потому что не слышит будильника, а за окном яркий полдень. Он не мог проспать. Какой сегодня день недели? Почему его не разбудили? У них выходной? В голове вместо ответов глубокие ямочки и кудрявая макушка из сна. Напоминания, всплывшие на экране блокировки телефона, отвечают — не выходной. Они свободны только до четырех часов. Хенджин прилагает усилия, чтобы не накрыться тяжелым одеялом с головой, и садится на кровати резко. По-другому не проснется. Плетется в ванную, чувствуя, как начинает мерзко скрежетать в голове. Чертовы мигрени. На кухне кто-то шумит посудой, Хенджин запирается в ванной и умывается ледяной водой в надежде, что сон отпустит его как можно скорее. Но даже чистка зубов не избавляет его от противного привкуса пепла во рту. Джисон моет посуду. Судя по всему, он тоже недавно проснулся, но выглядит бодрее. Хенджин, шаркая, подходит к кофемашине, ставит свою кружку и опирается о столешницу длинными руками. — Примерка в четыре, прогон хоряги в половину шестого, трансляция в восемь, ты дерьмово выглядишь. Говорит монотонно Хан, не поднимая взгляда. Это у него вместо «доброго утра». — Как любезно. — Не выспался? — Типа. — Густой аромат кофе бьет в нос. Становится чуточку легче. — Где все? — Чанбин укатил в зал. Чани-хен спит еще. Надо его разбудить уже, наверное. — Наверное. — тупо повторяет Хенджин. Знает, что пока рано. Чан вчера сидел, сгорбатившись над ноутом в своей комнате до пяти утра. Хенджин заглянул к нему всего раз. Чан всегда разговаривал сам с собой, когда работал. Обычно это тихое бормотание, которое трудно разобрать из-за забавного смешения двух языков. Но вчера Хенджин слышал только отборный английский мат. В такие моменты стоило начинать беспокоиться о целостности его макбука, поэтому Хенджин только спросил, все ли нормально, и ушел, плотно закрыв дверь, когда услышал положительный ответ. Сам Хенджин смог уснуть только когда полоска фиолетового света из-под двери в конце коридора погасла. — Разбудишь? — Хан вытирает руки полотенцем и просит уже в открытую. Хенджин пялится на кофемашину, не берет свою наполненную кружку. Они боятся утреннего раздраженного и молчаливого Чана. Он мог их и послать куда подальше спокойно, если плохо спал ночью, но с Хенджином всегда сдерживался. Хенджин — исключение. Джисон с Чанбином этим неприкрыто пользуются, и раньше он не был против. Сегодня в комнату в конце коридора лезть не хочется. — Ага. Разбужу. — Лады. Хан уходит к себе. Весеннее солнце пробивается в окна, глаза щиплет — то ли мир слишком яркий, то ли купленный недавно крем для век ему не подходит. Хенджин ставит кружку на стол. Есть не хочется. Даже кофе уже не хочется. Голову начинает сверлить острая боль. В комнате в конце коридора плотно зашторены окна, темно и прохладно. Кудрявая голова устроена на ортопедической подушке — Хенджин подарил ее Чану год назад. А потом еще одну, которая теперь всегда хранилась в чемодане — Чан возил ее с собой в поездки. Хенджин старается не обращать внимания на боль, сгустившуюся теперь у правого виска, садится на краешек кровати, затем медленно ложится рядом. Чан дышит шумно и хрипло. Хенджин закрывает глаза и придвигается к его теплу. Дыра в груди заросла за эти две недели. Теперь они ходят друг вокруг друга на цыпочках. Оба боятся. Поцелуи теперь осторожные, прикосновения такие невесомые, что хочется выть от нужды, а слова… а слов почти нет. Нельзя сказать, что кто-то из них был удивлен больше. Тот холодный вечерний парк, те едкие фразы и горькие слезы напугали их обоих до чертиков. Они раскрыли черную завесу, увидели за этой ссорой что-то еще хуже, что-то, о чем не хотелось не то чтобы говорить, даже думать, и ходили оба, словно в воду опущенные. Такое бывает — успокаивает себя Хенджин. Они ведь обычные люди, и в их отношениях рано или поздно должно было это произойти. По крайней мере, они все еще есть друг друга. Чан не перестал с ним разговаривать. Он все еще любит его. Все еще. Такое бывает. Такое бывает. Такое… В висок вонзаются иглы. Хенджин раскрывает глаза и нежно ведет ладонью по щеке Чана. Оглаживает большим пальцем челюсть, вдыхает родной запах. Тянется ближе и целует его в скулу. — Чани, — шепчет, укладывая руку на голом плече. — Чани, просыпайся. Чан хрипло выдыхает прежде чем раскрыть глаза. В голове Хенджина острые болезненные вспышки, но он улыбается. — Пора подниматься. — Доброе утро. — Чан достает из-под одеяла руку и сжимает его ладонь, прижимает к губам и опаляет горячим дыханием. — Доброе. Хенджин позволяет ему полежать еще несколько минут, вслушивается в его дыхание и любовно перебирает кудрявые пряди, массируя кожу головы. Две недели назад Чан стискивал его в объятиях, но сегодня только продолжает крепко держать руку Хенджина в своей. И пусть. И мне этого сейчас достаточно — убеждает себя Хенджин. — Давай, иди умываться, а потом позавтракаем вместе. Хенджину все еще не хочется есть. Чан угукает сонно и трет глаза. Выпускает его руку и встает с кровати. — Чани. — говорит Хенджин, когда он уже берется за ручку двери. — Да? Я скучаю. Хенджин сглатывает. Вновь улыбается, пересилив себя. Пепел горчит во рту. — Я тебя люблю. *** Среди предков Хенджина определенно затесался сам дьявол. Иначе Чан не может объяснить его завораживающий, лишающий дыхания, пугающий магнетизм. Его грацию, резкость и острый взгляд черных глаз, одновременно искушающий и предупреждающий — не приближайся, я заставлю тебя пожалеть. Я заставлю тебя изнывать и погибать внутри каждый раз, когда ты захочешь ко мне прикоснуться. Я заставлю тебя меня любить. Если змей-искуситель выглядел так, никто в мире не имеет права осуждать Еву. Даже сам бог. Это бога стоило бы осудить за то, что создал такого человека (а человека ли?), как Хенджин. К счастью, Чан был глупцом с нераскрывшимися глазами. Поэтому мог только благодарить насмешливого господа, что наградил его возможностью каждый день прикасаться к этому потомку дьявола. Потомок дьявола недовольно рычит и вскидывает руку, когда песня обрывается. Смотрит в зеркало прямо себе в глаза и встает в начальную позицию, отряхивая ладони. Повторяет элемент снова и снова, не замечая завороженного взгляда Чана. Чан держит лицо даже когда Хенджин устало валится на паркет и обхватывает голову руками. Он мучается. Ему больно. Пару часов назад Чан заставил его выпить две таблетки обезболивающего и попытался завести разговор о записи к врачу. Хенджин нежно сжал его руку, но глаза твердо, почти жестоко ответили – нет. Чан послушался. Им нужно было работать. Обезболивающее еще действовало, и сейчас Хенджина сжирает заживо не мигрень, а плотное, густое недовольство собой, окутавшее его уставшее красивое тело как облако. Чан его понимает, поэтому ничего не говорит. Чан думает, что его понимает. Минхо садится рядом с Хенджином и спрашивает, в порядке ли он, не опуская на него взгляда. Хенджин только мычит что-то недовольное в ответ, и Минхо, наученный опытом, похлопывает его по плечу и отстает. Взмыленный Хенджин доводит себя до предела на последнем прогоне, и Чан всерьез готовится ловить его, когда песня заканчивается. Но Хенджин не падает. Он в злости отворачивается от зеркала и даже прикрикивает на Сынмина, решившего кольнуть его язвительным замечанием. Сегодня в зале нет Джен — она им больше не нужна, хореография разучена, и им остается только отточить ее до идеала перед шоу. Чан не противится радости, которая возникает внутри от осознания, что им не придется работать с ней ближайший месяц точно. Он бы предпочел не видеть ее ближайшую жизнь, но приходится довольствоваться малым. При мысли о Джен легкие сдавливает душной смесью ярости и обиды. Чан глотает воду из пластиковой бутылки, сжимает челюсти до боли. Во всей этой тошнотворной ситуации его больше всего бесит не сам факт того, что Хенджин доверил постороннему их тайну, а выбор человека. Если бы это был любой другой ее коллега, Чану было бы спокойнее. Но Джен не должна знать. Она просто не имеет права. — Ты остаешься в студии, хен? Вопрос Чанбина пролетает мимо, Чан смотрит в зеркала, видит, как сгорбленная фигура Хенджина поднимает толстовку с пола и захлопывает дверь за собой, ни разу не оглянувшись. К противному комку чувств в груди присоединяется вина. Хуже только жалость. — Что? — резко переспрашивает Чан. Раздражение Хенджина, видимо, передается воздушно-капельным. Чанбин хмурится. — Мы с Джисоном едем к ним в общагу, — он кивает в сторону остальных. — Минхо-хен обещал приготовить мясо. Ты с нами или остаешься? Чан натягивает на голову бини, громкий смех парней почему-то начинает бесить. — Остаюсь. Надо поработать. Хенджину напишите. Обрывочные фразы слышит Хан, копирует выражение лица Чанбина, но молчит. Чан извинится позже, сейчас же выходит из зала и уходит к лифтам в одиночестве. Хенджин его с ума сведет. Потому что дорожки на экране в тесной комнатке без окон не увлекают и даже не отвлекают. Он мог спрятаться в работе от всего, но только не от Хенджина. Рука сама тянется к телефону. В их переписке так пусто, что хватает пары секунд, чтобы долистать до последнего «люблю» от Хенджина. На последующие вопросы Чана о самочувствии Хенджин сначала отвечал тепло — «все хорошо», «устал как собака, когда уже домой?», «зайди ко мне, хочу тебя обнять». А потом все это превратилось в одно лаконично-холодное «нормально». Чан честно старался. Пытался не давить больше, не напоминать никак о ситуации, душил самого себя и смягчался, потому что боялся вновь увидеть слезы Хенджина. Боялся, увидев их, не почувствовать вины, как в последний раз. И он убеждает себя продолжать стараться. Закрывает приложения, не сделав ровным счетом ничего, и выключает компьютер. Сам не понимает, как в его руках спустя час появляется огромный букет кроваво-красных хрустящих листьями тюльпанов. В шкафчике на полке в его комнате уже несколько недель пылится коробочка с браслетом из белого золота. Хенджину понравился такой на Чане, и он решил купить еще один. Подарить не успел — они поссорились, и этот подарок казался Чану неуместным. Но мысль, что они будут проводить драгоценное время порознь, еще неуместнее. Чан аккуратно раскрывает входную дверь и прислушивается — дома тихо, только часы в прихожей монотонно тикают. Он не успевает расстроиться, что не решился написать Хенджину и спросить, дома ли он, как в глубине комнат слышится звук включаемой колонки. Чан быстро разувается, шумя оберткой букета, и тихо идет в свою комнату. Снимает с себя джинсовый пиджак, достает черную коробочку из шкафа. Вздыхает перед зеркалом, чувствуя себя провинившимся школьником. Кажется, это недалеко от правды. Музыка звучит из своеобразной мастерской Хенджина — небольшой холодной лоджии, которую тот облюбовал, не успели они заселиться. Чан не стучит, и Хенджин вздрагивает, выронив кисть из рук, когда он заходит. Красивый до безумия даже в растянутой домашней футболке и трениках. Уставшие глаза забавно округляются, когда он видит перед собой огромное красное пятно букета и тепло улыбающееся лицо Чана над ним. — Добрый вечер, Пикассо. — усмехается Чан, когда видит, как Хенджин приоткрывает в изумлении рот. — Вам букет от самого ярого поклонника. — Мне? — только и выдыхает Хенджин, смахивая лезшую на глаза прядь. Чан передает букет в тонкие руки парня и тянется его поцеловать — попробовать на вкус яркую счастливую улыбку. Хенджин смущенно смеется в поцелуй. — Спасибо. — шепчет, оглаживая пальцами матовые лепестки. — Обожаю тюльпаны. — Я знаю. — довольно улыбается Чан. — Это еще не все. — И что же ты натворил? — щурится лукаво Хенджин, поднимая букет к лицу, чтобы ощутить аромат цветов. — Не дарил тебе подарков с прошлого года, я полагаю, — в том же тоне отвечает он и протягивает коробочку. — Зачем ты об этом сказал, Чани? — цокает Хенджин, откладывая букет на узкий столик. — А я ведь даже не задумывался. — Уже исправляюсь. Открывай. — он кивает на коробочку. Звенья цепи браслета блестят в оранжевом свете солнца. Хенджин достает его из брендированной коробки пальцами, заляпанными серой краской, несколько секунд перебирает в руках. И внезапно хмурит черные брови. — Что такое? Не нравится? — обеспокоенно произносит Чан. — Нет! — мотает головой Хенджин, тут же улыбаясь. — Нравится. Даже очень. Просто… не стоило, Чани. — Стоило. — твердо отвечает Чан, садясь рядом на хлипкий стул. — Я давно хотел его тебе подарить. Хенджин поджимает губы, не сводя взгляда с браслета. — Почему решил сделать это именно сейчас? Чан накрывает рукой теплое бедро Хенджина. Его карие глаза покрыты корочкой отстранения, осанка подорвана. Чан утыкается носом в его плечо и целует через ткань домашней футболки. — Хотел поднять тебе настроение. Ты сегодня заработался. — Спасибо. — вздыхает Хенджин и прижимается губами к его макушке, замирая на несколько мгновений. — Не знаю, как бы жил без тебя. — Надеюсь, никогда не узнаешь. — тихо произносит Чан. Тянется к браслету, забирает его и аккуратно застегивает на его левом запястье. На изящной руке Хенджина он смотрится намного лучше, чем на его собственной. — У тебя разве не осталось работы в студии? — спрашивает Хенджин, наблюдая, как Чан залипает на его руки. — Да нахер ее. — равнодушно бросает Чан. — Хочу побыть с тобой, пока есть время. Хенджин приподнимается, глядя на Чана почти неверяще. На его лице мелькает солнечным зайчиком робкая улыбка. Чан благодарит самого себя за старания и проклинает за то, что не решился сделать это раньше. — Что это? — Чан обращает внимание на холст, установленный на низком столе и окруженный хаосом красок и кистей. На сером полотне резкие мазки черной и красной краски, в которых проглядывался портрет. Чан точно улавливает глаза и линии челюсти, но не может разобрать остальное буйство темных красок. Картина немного сумбурная, еще не доработанная, вызывающая внутри непривычный трепет тревожности. — Пытался в автопортрет. Не получилось. — Хенджин пожимает плечами, словно нехотя разглядывая картину. Встает, убирает холст со стола и прячет его от их глаз, пристраивая к дальней стене. Когда идет обратно к Чану, проводит задумчиво пальцами по лепесткам тюльпанов. Стоит, объятый медными вечерними лучами солнца, они застревают в обесцвеченных волосах, ласкают спокойное лицо, золотым блеском отражаются на поверхности карих омутов. Те, кто говорит, что красота приедается, просто не жили с Хенджином, думает Чан. Ему и сейчас, спустя несколько лет после их знакомства, хочется ущипнуть себя в такие моменты. — Хочу написать их, — неторопливо проговаривает Хенджин. — Есть одна идея. Чану так нравится видеть его таким безмятежным, что из головы тут же улетучиваются все мысли, а по лицу расползается глупая влюбленная улыбка. — Сядь на пол, пожалуйста. Чан усмехается на внезапную просьбу. — Может, лучше встать на колени? — лукаво тянет он внезапно низким голосом. Хенджин фыркает и кидает в его сторону плоскую подушку со стула. — Если ты так хочешь, можешь и на колени встать. Но позже. — он игриво прищуривается, наблюдая, как Чан покорно опускается, садится на подушку и смотрит на него снизу вверх выжидающе. — Оставим это на потом. Сними футболку, Чани. — Это твоя благодарность за подарок? — изгибает бровь Чан, стягивая футболку через голову и чувствуя, как предвкушение начинает приятно щекотать сознание. — Размечтался. Ты сам напомнил, что не дарил мне ничего с прошлого года. Зря ты это сделал. — улыбается Хенджин и склоняется к нему. Проводит холодными пальцами по разгоряченной груди Чана и задумчиво прикусывает полную губу. — У меня закончились холсты. — И? — выдыхает Чан, всеми силами сдерживая себя, чтобы не припасть поцелуем к опасно близко расположенным губам.— Заказать тебе итальянские? — Это слишком просто. — качает он головой. — Поворачивайся. Твоя спина сегодня — мой холст. Хенджин отстраняется, убирая руку с груди. Чан непроизвольно тянется к его губам и недовольно щурится. — Это эксплуатация. — Можешь написать на меня жалобу в компанию. — Так и сделаю, если не дашь себя поцеловать. Парень наигранно закатывает глаза, но затем устраивает тонкую ладонь на щеке Чана и смотрит прямо в глаза. Чан чувствует себя благословленным, когда Хенджин касается своими нереально мягкими губами его. Целует неторопливо, но глубоко, иногда задевая зубами. Поцелуй пряной сладостью оседает на языке, Чан тянет губы в улыбке, потому что в груди становится уютно и тепло, словно золотые лучи солнца пробили кожу и застряли в клетке ребер, любовно согревая сердце. Хенджин окутывает его ароматом своих духов – цветочным, с древесными и едва уловимыми амбровыми нотками. Чан так скучал по нему, что хочет впитать его каждой своей порой, заполнить им вены вместо крови – тянется ближе, устраивает руки на талии. Прижать Хенджина к себе не успевает – он отстраняется, нежно целуя подбородок напоследок, и почти требовательно говорит: — Поворачивайся. Чан недовольно щелкает его по носу, но подчиняется и скрещивает ноги. Терпеливо ждет, пока Хенджин шуршит упаковочной бумагой букета, достает цветы и кладет их рядом вместе с красками, палитрой и кистями. — Тебе удобно будет рисовать? На таком рельефе? — через плечо кидает Чан с улыбкой. — Ты сомневаешься в моих способностях? — тянет Хенджин в ответ, устаиваясь рядом и протягивая длинные ноги по обе стороны от Чана. — Нисколько. — И правильно. Хотя рельеф и правда впечатляющий. Мне пора начать ревновать тебя к тренажерам. Чан беззвучно смеется. Хенджин не торопится, окольцовывает его туловище своими руками и утыкается носом между лопаток, устало вздыхая. Чан ничего не говорит – только гладит острое колено рядом, отпечатывая этот момент где-то на подкорке.Он непроизвольно вздрагивает, чувствуя, как кровь приливает к щекам, когда спину невесомо целуют, а спустя несколько мгновений касаются кистью с контрастно-холодной краской. Чан прикрывает веки и склоняет голову. Рука у Хенджина легкая, иногда он гладит его поясницу как бы невзначай, и Чану приходится медленно выдыхать через нос, чтобы жар под кожей немного остыл. Так спокойно, что, кажется, все вокруг – сон, и он вот-вот проснется, его дернут и затянут в суетливый круговорот. Время замедляется, даже песни из колонки будто бы звучат медленнее, но все это непозволительно быстро заканчивается. Хенджин целует его в плечо. — Просыпайся, Чани. Я закончил. Чан раскрывает глаза, лоджия залита уже багряным светом увядающего солнца. В животе рокочет недовольство, когда тепло позади исчезает. Хенджин встает, шумно собирает материалы, и позади раздаются щелчки камеры телефона. Его поворачивают спиной к свету и фотографируют еще пару минут, пока Чан не поворачивается нетерпеливо. — Дай посмотреть. — улыбается он и притягивает Хенджина к себе, прижимая к груди и вытягивая телефон из рук. На фото – алые бутоны изящных цветов, выведенные небрежными, но точными мазками на чистой коже. Тюльпаны горят красным пламенем. — Так красиво, — вздыхает Чан восхищенно. Хенджин тянется к нему, изворачивается, пока не находит губами сильную шею. Чан пропускает воздух свозь плотно сжатые зубы и обхватывает его крепко, заглядывая в глаза. Поцелуй жадный и беспощадный, Чан ждал этого слишком долго. И слабый стон Хенджина в губы срывает тормоза, поднимает жар до головы, и он бьет по мозгам резко и стремительно. Идеальный — всего одно слово крутится в голове Чана, когда Хенджин податливо подставляется, раскрываете свои мягкие губы. Тонкие руки настойчиво тянут пряжку ремня. Чан перехватывает чужие запястья и крепче сжимает в объятиях – сегодня ведет он. Чан уверенно обхватывает его голову, зарываясь руками в мягкие волосы Хенджина, и целует глубже, не может сдерживаться, не хочет и не должен. Мучает его, чувствуя, как в голове начинает клубиться дым, и не остается ничего, кроме Хенджина. Кроме его мягкой кожи, запаха, резкого разлета тонких ключиц под футболкой, и Чан не может не прикусить тонкие косточки. Нет ничего, кроме его участившегося громкого дыхания, ради которого Чан живет сейчас. Благодаря которому живет. Сердце бешено стучит, лицо горит пламенем, Чан снимает с Хенджина футболку, приспускает спортивки, тихо матерясь, и припадает к животу жадными губами. Проводит горячим языком по коже, и внутри что-то голодно скулит, потому что мышцы под губами в мгновение напрягаются. Когда язык касается головки, Чан готов умереть, собственный член отзывается болезненной пульсацией. Хенджин над ним почти падает на спину, но успевает опереться на ослабевшие руки. — Чан… Сдавленный хрип подстегивает Чана, и он немилосердно берет его в рот целиком, усердно втягивая щеки. Хенджин несдержанно толкается вперед бедрами, Чан, не отстраняясь, обхватывает их руками крепко и держит на месте стальной хваткой. Двигает головой, берет глубоко, до влаги в уголках глаз, и наслаждается уже громкими ломаными стонами, от которых в черепной коробке возникает удовлетворенное покалывание. Пальцы Хенджина зарываются в его кудри и болезненно тянут, направляя. Чан поднимает взгляд и смотрит в подернутые похотью глаза. Розовые губы леденцово блестят, Хенджин прикусывает нижнюю зубами и мычит тонко, уверенно надавливая рукой. Чан послушно расслабляет горло. Он сделает все ради Хенджина. Ради такого Хенджина. Кровь стучит в висках, напряжение в паху уже нестерпимое, жесткая ткань джинсов некомфортно давит, он опускает руку, но Хенджин тянет его за волосы вверх. Чан поднимает голову, проводит языком по линиям вен и хрипло выдавливает: — Все хорошо? — Слишком, — мотает головой Хенджин и наклоняется к нему. — Слишком хорошо. Целует его благодарно и быстро, руками судорожно избавляя Чана от ремня и шипит, пока трясущимися пальцами тянет язычок молнии на ширинке. Чан немного отодвигается, спуская джинсы и давится стоном, когда Хенджин резко накрывает его член ладонью. — Твою мать, Хенджин. Он устраивается у Чана на коленях, неловко ерзая, пока Чан осыпает его подбородок и шею влажными поцелуями. Стон вибрацией передается из губ в губы, когда Чан обхватывает оба члена рукой и твердо ведет ей с основания вверх. Хенджин прижимается лбом ко лбу Чана и смотрит прямо в глаза. Это слишком. Слишком жарко, слишком полно, слишком опьяняюще. Чан потерялся с концами, он мог поклясться, что Хенджин однажды доведет его до исступления, и в каждый такой момент он этого ждал. Ждал, когда дыхание прервется, и он окунется в приятную тьму, убитый этим чувством, которое нельзя назвать ни любовью, ни страстью — слов этих недостаточно для безумия Чана. И каждый раз он продолжал дышать. Каждый раз смотрел в эти блестящие дьявольщиной глаза, в которых видел черные воды штормового океана, утягивающие его на дно, видел крошечный мир с обрыва, от которого его отделял только один неосторожный шаг, видел огонь внезапного пожара в доме, ласкавший его толстую кожу. И ничто из этого не убивало Чана. Дьявол любит долгие игры. Чан плотнее сжимает пальцы и двигает рукой быстрее. Хенджин завораживает его своим взглядом, обхватывает за плечи — ближе, теснее — и вонзается ногтями ему в спину, размазывает краски. Чан уверен, что это только украсит кровавые раны тюльпанов у него на спине. Наслаждение натягивает нить жизни до предела, но она не обрывается. Их накрывает почти одновременно, с головой, с протяжными громкими стонами. Чан слышит свой голос будто со стороны. Видит перед собой только глаза Хенджина, и собирает рассеянный мир по кусочкам. Выходит из трансового состояния постепенно. Они сидят в объятиях друг друга, пока дыхание не восстанавливается, музыка не затихает, а за окном солнце окончательно не скроется за горизонтом. Вокруг серый сумрак и тишина, воздух холодит затекающие ноги. — Живой? — шепчет Чан Хенджину на ухо, нежно ведя носом по влажной коже. — Не знаю. Чан смеется и немного отстраняется, но оставляет руки сцепленными на пояснице парня. — Это завершающие штрихи в картине, я полагаю? — весело говорит он, кивая вниз. — Фу, — забавно морщит нос Хенджин, посмеиваясь. — Ненавижу твое бумерское чувство юмора. — Правда? А почему тогда смеешься? — У тебя галлюцинации. Чан только улыбается широко и клюет его в щеку поцелуем, а затем гладит ладонями острые лопатки и обхватывает руками красивое лицо. — Я скучал по тебе такому. Хенджин ощутимо вздрагивает. В глазах мелькает нечитаемая эмоция, брови сводятся к переносице, и Чан уже собирается спросить, все ли в порядке, как Хенджин припадает к его губам. Поцелуй почему-то горчит на языке. *** — Хенджин-а, ты поел? Голос Минхо звучит сквозь плотный шум болтовни. Хенджин лежит с закрытыми глазами. Под веками печет так сильно, что кажется, глазные яблоки сейчас к чертям расплавятся. Вместо головы – сплошная боль. Черная, густая, разъедающая мозги, стекающая к вискам. Пальцы покалывает, Хенджин сгибает и разгибает их, чтобы держаться на поверхности сознания. — Хенджин? — Минхо, судя по звукам, подошел ближе. — Ты же не спишь. Звучит почти укоризненно. Хенджин прикусывает щеку и глубоко вздыхает, прежде чем раскрыть глаза. Свет бьет по ним слишком сильно, и боль ударяет по правому виску. — Не сплю. — хрипит он, проводит холодной ладонью по лицу и прикрывает ей веки. — Поел. Минхо стоит пару мгновений рядом, и Хенджин чувствует его подозрительный взгляд кожей. К счастью, он уходит и присоединяется к остальным неугомонно трещащим парням. В нос ударяет запах рамена, и к горлу подкатывает тошнота. Пайетки сценического костюма колют шею. Хенджину хочется исчезнуть. Но он поднимается и садится на диванчике, даже выдавливает приторную улыбку, потому что в гримерку заходит Чан, а за ним менеджер с камерой. Приходится болтать на пустые темы, терпеть прикосновения горячих рук Хана и показательно хохотать. Хенджин сам не знает, благодаря чему держится сейчас. Не знает, какие силы помогают ему не свалиться на блестящий под светом софитов пол на предзаписи. Не знает, каким чудом тело способно танцевать. Когда он устало заваливается в гримерку, жадно глотая воду, ощущает родное прикосновение на пояснице. Чан доволен. Светит ямочками, даже позволяет себе провести ладонью по оголенному плечу Хенджина. — Ты — бешеный. И это комплимент. Хенджин посмеивается, в легкие вонзается стеклянная крошка. Веки все еще горят пламенем жгучей боли. Горло словно сдавливают в тисках, и он почему-то не может ответить физически — язык забыл, как функционировать. Тишина прерывается гудением кондиционера, и через секунду дверь позади распахивается. Момент упущен. Чан продолжает держать уголки губ приподнятыми, но у этой улыбки уже совершенно другой оттенок. Хенджин как никто другой умеет их различать. Эта улыбка напоминает ему гримасу с театральной маски. Его снова начинает подташнивать. Хенджину кажется, что по приезде в общежитие становится легче, но из глаз непроизвольно текут слезы, когда он заваливается на кровать. Чан сразу после съемок уехал в студию заканчивать мастеринг очередного трека, и будет дома не раньше полуночи. Принятые три таблетки помогают не сразу. Когда болезненная густая наполненность в голове исчезает, становится еще хуже. Теперь его мозг съедают мысли. Плохо бывает и без повода — убеждает он себя. Это не усталость, уже не мигрень, не истощение. Это не Чан. В последнее поверить сложнее всего. Но Хенджин старается. Он тянется к телефону, ищет нужный контакт и почти жалобно произносит в трубку: — Можно я к тебе приеду? Пожалуйста. Джен не задает вопросов. Он оказывается на пороге ее квартиры спустя час. Они устраиваются в гостиной. Хенджин отказывается от предложенной еды, несмотря на то, что соврал днем Лино, и на самом деле в его желудке сегодня не было ничего, кроме убойной дозы американо с утра. С Джен спокойно. И слова не застревают в горле, и не нужно давить улыбку. И она не скажет, что скучает по другому ему. — Знаешь, Хенджин, когда я чувствую, что хочу угождать всем, быть неконфликтной, обаятельной, чувствовать одобрение. — она вздыхает, расслабленно откинувшись на спинку кресла. — Я напоминаю себе, что хочу нравиться людям как человек, а не как собака. Хенджин усмехается горько, поджимая к груди колени. — С моей работой это проблематично. Я не оправдываюсь, но… — А мы разве о работе? — качает головой Джен. — Я не хочу, чтобы ты это испытывал. Ты не заслуживаешь такого. Как бы человек не был тебе дорог, ты не должен себя перекраивать только ради него. Он прикусывает щеку, чувствуя, как от жалости начинает колоть глаза. — Я ведь люблю его. Все слишком тяжело. Если он причинил мне боль, это не значит, что я могу просто перестать его любить. Больнее всего не от слов или действий. Я никогда не переставал его любить, просто… принимал это. Тем более, Чан ничего не делал намеренно. — А любит ли он тебя? Простой вопрос, заданный с искренним сопереживанием, бьет в грудь с силой тяжелой кувалды. Хенджин чувствует себя почти оскорбленным тем, что кто-то посмел сомневаться в Чане. — Конечно. Он тоже никогда не переставал. Просто мы все любим по-разному. — Тогда почему ты не хочешь с ним поговорить? Хенджин сгладывает, нервно впиваясь ногтями в мягкую декоративную подушку. — Потому что мне страшно. Признание звучит тихо. Джен понимающе молчит. Он смаргивает слезы и шмыгает носом, прочищая горло. Сам не верит, что смог произнести это вслух. — Каждый наш разговор заканчивается плохо. И мы замалчиваем все снова и снова. И я понимаю, что это хреново, и так нельзя, но… мне обидно. Я не хочу, чтобы он меня жалел. Просто это так несправедливо, и неправильно, и… Слезы обжигают щеки и падают с подбородка. Он устало утыкается лицом в плечо Джен. Она проводит рукой по его волосам, и Хенджин тяжело сглатывает, потому что в тепле прикосновения есть что-то по-матерински нежное. — Мне кажется, ему не нравлюсь настоящий я, понимаешь? — глухо продолжает Хенджин. Говорит, потому что не может больше держать слова в себе. — Ему нравится, когда я веселый, смеюсь с ним и болтаю без умолку. Ему нравится, когда я работаю, когда дурачусь с остальными. Ему нравятся все мои версии, но не эта. — Тебе же больно, Хенджини. — спокойно отвечает Джен. — Зачем так мучить себя? Если тебе приходится притворяться каждый раз, когда вы вместе, стоит ли продолжать только ради того, чтобы удержать его рядом? Он и сам задавал себе этот вопрос. И в ответе был уверен, несмотря ни на что. Никакая боль, кажется, не смогла бы его переубедить. — Стоит. Без него я не смогу. — он поджал губы, приподнимаясь и вытирая мокрые щеки. — Ты, наверное, подумаешь, что я чокнулся, но я хочу, чтобы ему было хорошо со мной. Я его люблю, и вытерплю все, только чтобы он не чувствовал этой боли. — Ты не чокнулся. — Джен смотрит на него мягко, с теплым сочувствием. — Ты просто запутался. Хенджин прижимает к носу тыльную сторону ладони и нервно пожимает плечами. Он хотел только Чана. И если для того, чтобы знать, что Чан его, ему придется перед ним пресмыкаться, как ручной собачонке, он готов на это. И даже боль приносила призрачное удовольствие — потому что причиной был Чан. Потому что только Чан мог делать ему больно. Хенджин действительно чокнулся. — Пожалуйста, Хенджин, — говорит Джен, касаясь его плеча, — я прошу тебя, думай о себе. Ставь в приоритет себя, кто бы что ни говорил. Даже Крис. Слов для ответа не находится. Он не хочет врать и Джен тоже. Она делает вид, что ее не задело его молчание, и Хенджин ей за это благодарен. Сотни мыслей, что изводили его, затихают, когда Джен рядом. Они лениво разговаривают, лежа на диване, пока Хенджин с удивлением не замечает, что время перевалило за одиннадцать. Джен курит на холодном балконе, ежась и кутаясь в длинный вязаный кардиган. — Можно и мне тоже? — Хенджин кивает на пачку сигарет. Джен стряхивает пепел, постукивая красным ногтем по фильтру, и цокает. — Можно. — вздыхает, увидев просящий взгляд Хенджина. — Твой меня по головке не погладит, если учует. — Он смирится. Хенджин достает из пачки сигарету и зажимает ее в зубах. Джен заботливо помогает ее поджечь, прикрыв огонек зажигалки тонкой ладонью. Первая затяжка бьет по мозгам и вызывает приятное холодное покалывание. Хенджин блаженно выдыхает и прикрывает глаза. Господи, становится почти хорошо. — Нуна, — произносит Хенджин, привлекая внимание задумавшейся Джен. Она поднимает на него свой взгляд. — Ты его боишься? Чана? Джен хмурится, выдыхая дым. На несколько мгновений между ними повисает молчание, прерываемое шумом машин внизу. — Честно? Да. — она говорит уверенно. — Он меня пугает, как пугают люди, которых мне тяжело понять. И я боюсь, что он тебя изменит. Он уже это делает. А Хенджин не против, хотя должен — додумывает за Джен он. Она подвозит его до общежития, развлекая пустым разговором о планах на отпуск. Только когда они доезжают, обнимает крепче обычного, и Хенджин вдыхает вишневый аромат, чувствуя, как мышцы расслабляются. — Просто знай, что я всегда буду на твоей стороне, ладно? Хенджин может только кивнуть. Он знает и ненавидит мир и себя за то, что стороны эти у Джен с Чаном противоположные. Чан уже ждет его в непривычно тихих комнатах – парни утомились и уже завалились спать. Хенджин заходит в спальню в конце коридора, тихо прикрывая за собой дверь. Видит уставшее лицо с кругами под глазами, и в груди привычно щемит. Хенджин обнимает его, падая на кровать. Хенджин улыбается, пусть и не хочет. *** Он впервые почувствовал это в тринадцать лет. Тогда это была глупая подростковая влюбленность в мальчика с футбола. Он был высоким, с белой кожей и черными красивыми бровями. Светил на поле своими неоново-желтыми шортами, бегал быстрее всех в команде, забивал половину голов на матчах и этим сводил малолетнего Хенджина с ума. Он думал, что с ним что-то не так, когда представлял, как этот мальчик зажимает его под лестницей и целует, как целуют самых красивых девочек школы. Он тогда не хотел ничего, кроме невозможной ласки, и делал глупости, потому что внутри все ныло и переворачивалось. Хенджин выкуривает первую сигарету за день. Менеджеры уже предупреждены и теперь снабжают его пачками самых дорогих со сладким шоколадным привкусом каждую неделю. Чан не был в восторге, но сам им отчитался поздним вечером, когда узнал, что Хенджин купил первую пачку самостоятельно. Чан позволял себе иногда ворчать, что от него воняет и морщиться от поцелуев с привкусом табака, но подтвердил слова Хенджина и смирился. Джен была расстроена больше. Хенджин тушит сигарету в пепельнице и идет в ванную. Непозволительно долго смотрит на бритвенный станок Джисона. В тринадцать лет он делал это неосторожно — на запястьях до сих пор остались едва заметные шрамы, больше похожие на морщины. Он не знает, как родители не замечали. Скорее всего, они просто делали вид, что не замечали. С годами он стал осмотрительнее — в последний раз он кромсал, захлебываясь слезами, внутреннюю часть бедра высоко настолько, насколько мог. Но это было за год до дебюта. Тогда у него не было Чана. Хенджин поднимает взгляд и чувствует, как висок резко пронзает иглами. Боли ему пока хватает. Урок танцев вклинивается в расписание как раз перед очередной предзаписью. Наверное, Хенджин бы выдержал, если бы не он. И если бы не разговор с Феликсом. Они сидят в кафе на втором этаже вдвоем. Хенджин чувствует перманентную боль в голове и такую же вину, когда поднимает взгляд на Енбока. В последнее время отношения у них напряженные. Оба знали, что причиной был Хенджин с его резкими перепадами настроения и иногда проскальзывавшей грубостью ко всем, кроме Чана. Только другие мирились, потому что знали Хенджина и его заскоки. Феликс знал его лучше остальных. Поэтому с ним было труднее. — Такое бывает. Все это скоро закончится, и ты отдохнешь, Хенджини. — тактильный Феликс накрывает его трясущуюся ладонь после несвязных объяснений Хенджина. — Ты просто устал. — Но все мы устаем. — возражает Хенджин. — Я даже не хочу отдыхать. Я ничего не хочу. Феликс настороженно смотрит на него, отодвигая от себя стакан с бабл ти. В ярких карих глазах блестит жалость. — Тебе нужно к психотерапевту. Хенджин мотает головой. — Не хочу. — повторяет бездумно. — Все не настолько плохо. Надо, наверное, перетерпеть. Всегда срабатывало, но сейчас почему-то тяжелее. Ты в этом плане сильнее меня. Феликс крутит в руках пластиковую трубочку. — Я никогда не хотел быть сильнее. Хенджин смотрит на него в непонимании, но не может поймать его взгляд. Усмешка Енбока горькая и рваная. — Ты знаешь, я бы не хотел переживать все, что мне пришлось пережить после дебюта, чтобы быть сильнее. Особенно ту нашу ситуацию. Вспоминать последнюю ссору хотелось меньше всего, но теперь в голове на сотню больше болезненных мыслей. Хенджин чувствует себя грязным. Словно по нему протоптались, не щадя, и оставили лежать в бессилии на земле. Зачем? Зачем ты это сказал? — думает он, глотая ком вместе с безвкусным теперь кофе. — Извини. — шепчет Хенджин сдавленно. — Тебе не нужно извиняться, Хенджини. — говорит Феликс тепло. Хенджин знает — нужно. Феликс, наверное, ждал этих извинений все это время. И откуда у него берутся силы улыбаться сейчас? — Извини. — повторяет Хенджин. Он хочет оторвать себе язык, чтобы больше никогда не говорить о том, что творится в его больной голове. В машине он может только откинуться головой на сидение, молясь, чтобы Феликс не был с ним жесток настолько, насколько Хенджин заслуживал, и не рассказал обо всем менеджерам, или, что еще хуже – Чану. Последний кидает в его сторону настороженные взгляды, потому что с утра не смог проконтролировать, выпил ли он таблетки. Хенджин уже неделю не может ему сказать, что они больше не помогают. Перед глазами плывет и падает, когда ему наносят макияж и делают прическу. Галдеж и завывания распевающихся парней проходятся по мозгам острым лезвием. Паника бежит по венам, потому что правое глазное яблоко по ощущениям вот-вот выпадет из глазницы. В стерильно-белом туалете Хенджина рвет желчью. Голова гудит, и Хенджин не выдерживает, когда идет по ярко освещенному коридору. Он плачет, как маленький ребенок, трясущимися руками вытирая слезы и стараясь не размазать макияж. Он устал терпеть. В каморке, в которую он забивается от бессилия, негнущимися руками закрывая дверь, темно. Или Хенджин уже начинает терять сознание – не разобрать. Мысли медленные, словно он пьян в стельку. Рыдания дробят кости грудной клетки. — Хенджин? — звучит словно из-под толщи воды. Он понимает, что голос знакомый, но не может его признать. В следующее мгновение свет бьет по лицу Хенджина, и в каморку влетает кто-то. Хенджину нужны десять секунд, чтобы узнать в «ком-то» Сынмина. — Ты чего? Тебе плохо? — слишком громко произносит он. — Тебе нужно встать. Хенджин только осознает, что валяется, как сломанная кукла, прямо на грязном полу. — Вот так, давай. — его приподнимают, ухватываясь за плечи. — Садись. Тише-тише. Сынмин пытается разглядеть его лицо в полутьме после того, как усаживает на хлипкий стул. Хенджину становится труднее дышать. — Что с тобой? Хенджин мотает головой, судорожно глотая воздух. «Все нормально» застревает в отказывающих функционировать легких. — Подожди тут, я приведу менеджера. Тебе нужен врач. — Нет! — хрипит Хенджин и закашливается. Виски сдавливает. Сынмин молчит, и Хенджину хватает этих нескольких мгновений тишины, чтобы вдохнуть и найти слова в наполненной болью голове. — Приведи Джен. Пожалуйста. — Что? — Джен. Хенджин видел ее за кулисами когда они приехали — Джисон приболел, она помогала им переделать хореографию для последнего шоу. — Найди ее и приведи сюда. Пожалуйста, Сынмин, я прошу тебя. Только ее. Не говори никому. Сынмин остается на месте. Сиплые выдохи его не убеждают, и Хенджин уже с нажимом говорит, расходуя последние силы: — Приведи ее сюда. Никто не должен знать. Не говори даже Чану, ясно? Перед глазами снова темнеет, рот наполняется соленой слюной. Хенджин отдается своей боли и на периферии слышит щелчок закрываемой двери. Хочется к чертям отключиться и больше не приходить в сознание. Не в этом мире. Не в этой жизни, паршивой настолько, что Хенджин полюбил свою боль. Мерзкие слезы капают с подбородка, и Хенджин держит себя, сжимает бедро, вонзаясь в плоть ногтями. Потому что любит. Потому что не знает, как жить по-другому. Свет снова бьет по лицу, в висок забивают тяжелым молотком острые гвозди. Джен падает перед ним на колени. — Господи, что с тобой? — судя по тяжелому дыханию, она бежала. — Почти отключился. — хрипит Хенджин. Если Сынмин исполнил все его просьбы, все не так плохо. Все можно исправить. — Это уже ненормально, Хенджин. Тебе нужно в больницу. — голос Джен серьезный и нетерпящий отказов. Ни от кого, кроме Хенджина. — Как ты себе это представляешь? — он сглатывает вязкую слюну. — Джисона нет, если и меня не будет, все придется отменить. Я не могу. — Тебе придется. Никому не будет лучше, если ты отключишься прямо на сцене. — Дай мне таблетку. — прямо просит Хенджин. Джен медленно моргает. Понимает. — Я вчера выжрал полпачки обезболивающего. Мне не помогло. Я схожу к врачу завтра, но сейчас дай мне таблетку. — сипло произносит Хенджин. — Всего один раз. Ты же понимаешь последствия. — Нет. Тебе – нет. — упрямо отрезает Джен, поднимаясь с колен. — Ты осознаешь, о чем просишь? — Я не хочу проблем. — голос Хенджина дрожит. — Не хочу разбираться еще и с этим. Нуна, пожалуйста. Я знаю, что они у тебя есть. Она молчит. Хенджина буквально рвет на части — воздуха в легких вновь критически мало, и он закашливается, завывая от нестерпимой боли в висках. Хочется, чтобы это поскорее закончилось. Хочется, чтобы это не заканчивалось никогда. Рыдания Хенджина такие же уродливые, как и мысли. — Пожалуйста. — сорвавшимся голосом говорит Хенджин. Джен не выдерживает. Кривит губы, глаза покрывает блестящая пленка слез. Трясущимися руками она тянется к сумке. Достает оттуда бутылку воды и непримечательную белую таблетницу. — Пообещай мне, что больше никогда меня об этом не попросишь. — Джен говорит твердо и даже зло, но подрагивающие руки красноречивее. — Обещаю. Таблетка красная. На вкус слаще обезболивающих, отдающих пеплом. Хенджин раскусывает ее зубами и запивает водой, подавляя тошноту. Джен обнимает его за плечи. Он знал, что она хранила их у себя. Об их распространении он не интересовался, и без того было понятно, что вездесущее руководство знало о проблеме, но не считало ее таковой. Пока оно контролирует ситуацию, ничто не считается проблемой. Джен работала со многими артистами, но из рассказов он знал, что она оказывалась в такой ситуации всего пару раз. Хенджин чувствовал, как грудь пробивает жалость к ней и ненависть к себе. Он гребаный эгоист. Джен больше не говорит ему ни слова в этот день. Первой выходит из каморки, чтобы не вызвать лишних вопросов, и только смотрит изучающе на Хенджина, когда тот появляется в гримерке. Ему подправляют макияж, и от назойливых вопросов визажистки он только отмахивается. Какое ей, блять, дело. Сынмин неуверенно подходит к нему за объяснениями. Хенджин отмахивается, несет что-то про низкое давление и забытые таблетки, настороженно оглядываясь. Чана рядом нет. — Мы с Джен одинаковые препараты принимаем, — пожимает Хенджин плечами и ярко улыбается. По отстраненному лицу Сынмина понимает — переиграл. Он не поверил. Но мироздание было благосклонно к Хенджину, раз именно Сынмин увидел его истерику. Он тактичный, не станет упоминать об этом в будущем, и уж точно больше не будет задавать вопросов. Когда они разминаются в сценических костюмах, Хенджин буквально чувствует, как кровь начинает волнительно бурлить в венах. Ощущения странные. Он осторожно к ним прислушивается, голова все еще побаливает, но эту боль уже можно терпеть. Шутки Чанбина кажутся очень смешными, хохот рвется из груди, и тогда Хенджин осознает, что спасительная таблетка подействовала. На сцене он взрывается сверхновой, состоящей из эмоций и энергии. Мышцы просят движений, тело легкое, каждая его клеточка послушна. Он не слышит музыку, а состоит из нее – пропускает через себя, впитывает кожей и следует за битами, не думая ни о чем, кроме головокружительной легкости. Боль в правом виске всего лишь якорь, держащий его где-то там, в прошлом, за этой яркой белой пеленой. Он морщится от нее, но тут же улыбается. Хорошо, что болит. Значит — живой. Когда они отсматривают записанное, Хенджин смущенно морщит нос от комплиментов со всех сторон и утирает потный лоб. Это его триумф. В гримерке Йени восхищенно копирует его подмигивание в камеру в конце выступления, и Хенджин сжимает его в стискивающих объятиях. Не обращает внимания на Джен, которая смотрит на него, как на ходячего покойника. Чан называет его Хензалесом. Чан говорит, что он нереальный. Чан ему улыбается. Хенджин искренне улыбается в ответ. — Спасибо, хен.