Помутнение

Мой мальчик тихо шептал, дрожа всем телом и склонив голову так, что волосы почти касались коленей. Я развернул его к себе, обнял, положив его голову себе на плечо и продолжая обнимать: — Тише, маленький, тссс… — я сам не разбирал, что шептал. Он вцепился в меня судорожно, не оторвать, как будто от этого зависела его жизнь. Он трясся, словно в рыданиях, но лицо его было абсолютно сухим и горячим, я это чувствовал. Я подумал, что ему, наверное, нужно что-то выпить и желательно что-то покрепче. Я попробовал оторвать его от себя, чтобы встать. М-да, не таким я предполагал наш разговор. Мой ангел вцепился в меня еще сильнее, обнял мою талию ногами и заскулил. Блять, как маленький побитый щенок, тихо, дрожа, боясь взглянуть в глаза. В результате к холодильнику пришлось идти, придерживая обвивавшее меня тело. Не очень, в общем-то, легкое, надо заметить. Добрался кое-как, вытащил бутылку с водкой, налил в стакан и снова попытался отцепить его от себя. — Малыш, тебе нужно выпить. Давай, милый, выпей, я никуда не ухожу. Он слегка отстранился, не размыкая рук. Я влил в него весь стакан. Дикий ребенок закашлялся, судорожно вдыхая воздух. Совсем не похож на себя. Он был большой любитель выпить, а сейчас выглядел как ботаник который впервые попробовал спиртное. Я увидел на столе застаревший бутерброд с сыром. Не первой свежести, но лучше чем ничего. Впихнул его в рот и заставил прожевать. Его лицо не выражало ни единой эмоции, он просто вяло жевал один укус минут пять. Он почему-то так и не слез с моих колен. А я почему-то так и продолжал гладить его по спине и по голове. У него очень мягкие светлые волосы, у этого несчастного ребенка. Гладкие, пушистые и пахнут чем-то… Не знаю, что это. Очень приятно, в общем, пахнут. Господи, что я делаю, о чем я думаю... Я повернул голову к нему, касаясь его головы и наслаждаясь этим ароматом. Провел носом и губами по его волосам, зарываясь в них всем лицом. Затем вдруг понял, ЧТО я делаю. Замешкался. Остановился. Я выслушал рассказ мальчишки об изнасиловании, о его растоптанных чувствах и первое, что я делаю после этого, это… А что я, собственно, делаю? — попытался я оправдаться перед самим собой. — Ну, погладил, ну дотронулся до волос, ну встал у меня, это же ничего не значит! Мысленно я зло посмеялся над самим собой. Ерзал по сидению пытаясь скрыть стояк. Еле сдерживался. Кому я рассказываю? Утешитель нашелся! Да я тоже, — да, да — я тоже хочу трахнуть его! Я хочу гладить целовать его худое тело, заменить эти всхлипы стонами удовольствий, а несчастное выражение лица — на гримасу желания и страсти. Блять! Я чудовище!!! Я дико, невыносимо, страстно хочу выебать это светловолосое голубоглазое чудо. Хочу отыметь его так, чтобы он забыл на какой планете находится. Чтобы он оторвался от земли, взлетел на небеса, увидел перед глазами все цвета радуги, в конце концов! Занятый самобичеванием, я не сразу замечаю, что мой малыш уже не трясется и не всхлипывает. Он пристально посмотрел на меня, улыбнулся, его глаза засияли так впервые за долгое время наших встреч. И вот он уже трется лицом о мое плечо и шею и разве что не мурлыкает. Руки уже не цепляются за меня, а нежно, но крепко обнимают спину. А ноги… Точнее бедра весьма интенсивно трутся о мой уже болезненный стояк. В общем, по-моему, истерика у мальчика прошла. Я резко схватил ангела за шкирку и оттащил от себя. Заглянул в раскрасневшееся покрытое испариной лицо. Посмотрел специально зло и строго, чтобы привести и его и себя в чувство. Но то выражение, которое я увидел на его лице… Ему нравилось! Ему нравилось подчиняться, на лице было выражение полной и безграничной покорности мне. Он не сопротивлялся абсолютно, все мышцы были расслаблены. По лицу блуждала наглая улыбка. Он закусывал губу, облизывался как кот которому дали сметаны. Глаза закрыты. И вот это выражение его лица что-то во мне перемкнуло. Я сорвался. Потерял привычное самообладание. Забыл кто я а кто он. Мне жизненно необходимо было подтвердить, закрепить, заклеймить на нем эту покорность, принадлежность МНЕ. В голове билось единственное слово: МОЯ СУЧКА! Накидываюсь на него, обнимаю с силой, так, что он не может дышать, впиваясь в губы, кусая, всасывая, грубо врываюсь в его рот, утверждая: Я — ХОЗЯИН! Трусь об него пахом, прижимая его бедра к себе, давая почувствовать, как сильно я его хочу. А он — мягкий, податливый, покорный, ласковый. Он только громко стонет и вжимается в меня все сильнее и сильнее, хотя, казалось бы, дальше уже некуда. Наполняет моё тело желанием ещё сильнее. Мне кажется, что он действительно мурлычет, кот драный! Я рычу, мне мало просто трогать, гладить и целовать его. Я подхватываю его под бедра, кое-как дотаскиваю до спальни, пересчитав его и своей спиной все стены и повороты. Швыряю его на кровать. Он продолжает выгибаться, тянет ко мне бесконечно длинные руки будто щупальца, шепчет: — Ну, пожалуйста! Пожалуйста!!! Мне нравится видеть его таким. Ни следа насмешки. Ни следа упрямства. Он весь принадлежит мне. Огненной вспышкой мелькнуло в голове две мысли. Первая: я, наверное, садист. Вторая: сделал ли его таким тот случай или он был таким всегда? Мелькнули и ушли. Снова набрасываюсь на него. Срываю одежду, что-то снимаю, что-то рву, пытаясь добраться до его горячего, страстного и нежного тела. Боже, Как же я хочу его!!! Глажу, ласкаю, целую, кусаю, вылизываю, мну, царапаю ногтями. Он извивается на кровати, выгибается, подставляясь под меня, под мои руки, губы, зубы. Я хочу быть нежным, хочу ласкать его медленно, но он не дает. Он весь в движении. Как заводной. Он скользит вдоль моего тела, пытается раздеть, но мне мешают его руки, и я развожу их в стороны. Он подается пахом мне навстречу. — НУ, ПОЖАЛУЙСТА!!! — кричит он. — Я хочу тебя, хочу, хочу!!! Кажется у мальчика снова истерика… Я подскакиваю, срываю джинсы, рубашку, боксеры на одном дыхании, придвигаюсь к нему, вспоминаю, что нужна смазка. Мозг воспален, я шарю глазами по комнате, срываю его с себя и встаю, шаг вперёд, шаг назад, снова подскакиваю к нему, облизываю свои пальцы, вызывая его стоны, засовываю в него, проверяя реакцию. Он сразу резко насаживается на них. На лице нет боли. Я начинаю растягивать его, но он пытается отодвинуться и опять стонет: — Нет, не хочу! Хочу тебя! — появляется безумное желание наказать его за протест. Как маленький капризный ребенок чёрт возьми! Но какой дикий и страстный! Рывком подтягиваю его к себе, развожу ноги, задираю их почти к его голове и любуюсь на него, замораживаю это мгновение будто фоткаю глазами. Такой послушный, податливый и только мой. Это не может не будоражить. — Проси, — хриплю. — Проси или я уйду, — черта с два я смогу от него сейчас уйти! Да у меня даже от этой коротенькой паузы сводит все внутренности! В его глазах страх: — Нет, прости, не уходи, пожалуйста, я тебя так хочу, не уходи, пожалуйста, не уходи! — он продолжает скулить, но я уже не слушаю. Резким толчком забиваю себя в него на полную длину, ловя восприятием громкий протяжный стон удовольствия, в котором слились наши голоса. Я хочу, хочу медленно, но уже не могу. Я резко вбиваюсь в него, вколачиваюсь, стараясь проникнуть глубже, стараясь соединиться, слиться с ним. Мои мысли цепляются только за приятные ощущения, что так невыносимо отдаются на члене. Он царапает мне спину, втыкая короткие ногти в плоть, и снова стонет. Боже, как я люблю его стоны!!! Я обнимаю его член рукой, слегка сжимаю, провожу по всей длине. Я уже на пределе, я хочу кончить вместе с ним. Пара движений рукой, еще более глубокое проникновение и он начинает биться в судороге оргазма, короткими толчками трется о мою руку, сокращается весь, и эта дрожь освобождает и меня. Он мой. Я в нем. Что я наделал???