Потерянные

      Темно. Все небо заволокло тяжелыми дымчато-серыми тучами, одновременно напоминающими пар изо рта во время морозов и сигаретный дым, пахнущий ментолом или мятой. Такое мягкое, странное нечто, которое будто бы вот-вот упадет на землю, превращая ее в сплошную сахарную вату, немного грязную, но не теряющую свою природную пушистость и легкость… Только вот эта «вата» особенная. Кажется, если бы была возможность коснуться неба, то пришлось бы сразу же одернуть от нее руку, вскрикнув от пронизывающего тело холода, а в нос определенно ударил бы невероятно свежий запах, заставляющий поморщится и непроизвольно прослезится, как от старых мазей от насморка. Именно так ощущались эти снежные тучи, которые не позволяли даже на секунду выглянуть бесконечно-притягательному ночному небу, на котором, Антон уверен, сверкали сейчас миллионы звезд, одна из которых — его несбыточная мечта. Она светит ярче всех остальных, освещает небосвод не хуже главного небесного светила всей их необъятной галактики… Только вот, он сам не знает, где эта невероятно сверкающая звезда-надежда. Она где-то до интимного близко и одновременно щемяще далеко, там, где глаза цвета самых густых и непроходимых лесов не видят, как бы не вглядывались в это бесконечное небо по ночам. Он каждую ночь, борясь с бессонницей, тоскливо смотрит в покрывшееся инием окно, надеясь увидеть именно ее, но все безуспешно, как бы он не плакал и не умолял показать хоть один маленький лучшик света, исходящий именно от нее и ни от чего иного. Звезда была непокорна. Не желала показаться, выглянуть, послушно прыгнуть в ласковые ладони, которые вовсе не боялись вновь обжечься, даже несмотря на все еще кровоточащие старые раны. Пальцы все еще ссаднили, а глаза болели от слишком яркого света, но Антон был готов даже ослепнуть и сгореть в ее пламени, лишь бы хоть на секунду ощутить в руках это родное тепло. Хоть она что-то, больше похожее на миф, ведь лишь ее существование слишком невероятно для этого мира, но он верит в то, что совсем скоро эта прекрасная звезда озарит горизонт его собственного неба… Как бы то ни было, как бы ему не доказывали, что его невинной мечты никогда не существовало, Антон все равно точно знает, чье имя эта звезда носит и будет носить всегда, пока он жив и может выводить на мутном стекле короткие отрезки, соединяющиеся в созвездия, где в каждой звезде он надеется увидеть именно ее… Где-то определенно есть она самая, только вот, близок ли он или все так же далек от истины?.. Гладит ли он кончиками пальцев ее эфемерные лучи каждую ночь или все так же не может приблизится ни на миллиметр? «Интересно, сейчас ты тоже смотришь на это небо? Знаешь ли ты, что в честь тебя уже названа звезда? В честь тебя… тебя…» Дымчатые тучи медленно сгущаются, а время необратимо близится к полуночи, пугая и без того взволнованного юношу, который не так уж часто один ходит по темным переулкам опустевшего ночного города. Под ногами трещит гравий, а собственное дыхание кажется слишком уж громким, ведь все тело Антона — натянутая струна, реагирующая щемящей, колкой дрожью на каждый, даже самый тихий звук. Ему страшно, что до родной пятиэтажки он просто не дойдет — его поглотят нависающие со всех сторон темные, голые, будто бы обугленные кроны деревьев маленького парка, где он впервые бывает ночью. Сейчас даже скамейки кажутся старыми, потрепанными, а столбы, где давно побиты лампочки, похожи на странных нелюдей, как из старых компьютерных игр. Антон горбится, прижимает к груди сумку и почти не дышит, опасливо оглядываясь по сторонам, ведь где-то глубоко в груди скребет тревога, заставляя содрогаться от звука ломающихся сучков под подошвами поношенных кед. Еще секунда, и эти страшные тени протянут к нему свои длинные, когтистые лапы и утащат далеко-далеко, где нет ни намека на надежду, все еще теплющейся под сердцем исстрадавшегося юноши. Ему так бы хотелось просто поймать ладонь дорогого человека, переплести с ним пальцы и без жгучего страха идти по аллеям, зная, что так он всегда будет в безпасности, а Саша… Саша просто от него больше не убежит, не исчезнет среди панелек, которые будто бы поглотили его, оставляя лишь разбитый телефон и немного потасканный черный браслетик с знаком бесконечности. «Неужели наша бесконечность таковой не являлась, Сашенька?» — задается немым вопросом юноша, нервно перебирая кончиками промерзших пальцев ниточку черного браслета, которая будто бы стала частью его тела, ведь без нее он просто не представляет свое запястье. Заблудшие в ночи путники встречаются Антону очень редко и, его это даже радует, ведь все это — весьма подозрительные личности: алкаши, существа без определенного места жительства, ищущие приключения и свежей крови после драк за полупустую бутылку протухшего пива! Он бы не хотел встретиться ни с кем из них, тем более, ему искренне кажется, что, наверняка, где-то сзади плетется маньяк, который утащит его в свой подвал, поманив за собой дешевой ириской… Например, тот немного неприятный дяденька и правда похож на убийцу с страниц детективов! Или просто Антону было слишком страшно и все казались ему какими-то неправильными и опасными, как ему когда-то и говорила мать? Эх, она ведь столько раз предупреждала, что одному ночью ходить не надо! А он не послушал… Вот был бы рядом Саша, было бы хоть немного менее жутко! Он бы только своим видом всех вокруг отпугивал. Сейчас на улицах тревожно. Где-то вдалеке разносится лай беспризорных собак, которые будто бы с каждой секундой становятся все ближе, заставляя юношу неосознанно вздрогнуть, случайно пиная ногой сумку, бренчащую несколькими бутылками пива, врученными ему заботливой подругой со словами «Бате отдашь, чтоб сильно не доебывался». Возможно, Ульяна была права и это правда поможет оправдаться за поздний приход домой после лицезрения очередной репетиции, но он никак не учел, что ему все еще нет 18, и, самое главное, он не знал, что стекло зеленых бутылок слишком звонко бьется, пугая не только собак, но и самого Антона! А в тишине бесконечных улиц эффект только усиливался, заставляя содрогнуться! Он буквально подскочил на месте, боясь, что прямиком в него летит бутылка, отправленная в хрупкий череп каким-то разбушевшимся типом! Или он вообще наступил на что-то, после чего от ноги не останется ни следа, ведь ее отрежет куском битого стекла… Но как бы юноша не страшился, это оказался лишь бренчащий алкоголь в его собственной сумке. И как Антон только согласился взять это? Хотя, девушка особо и не спрашивала, только сунула «свое сокровище», после того, как брюнет случайно обмолвился, что его наверняка будут ругать дома за такие выходки. Ее доброту он точно не забудет, но вот его тихий мат под нос, который был каким-то слишком заковыристым для такого приличного мальчика, как он, был слышен на пол улицы, когда юноша осознал, что бутылки то и правда могли разбиться! Он, раздраженно прошипев весомое «блять», машинально открыл собственную сумку, уже ожидая унюхать неприятный запах хмеля, пропитывающий холщевую ткань и затекающий во все кошельки, блокноты, пачкающий фотографии… Он готовился увидеть буквально реки пива и стекла, которых, на удивление, там не оказалось, хоть глупое оправдание для матери и самого себя Антон уже придумал. Но расслабляться раньше времени боялся — вдруг все же разбились. И если за все остальное было не так уж страшно, то первое, что проверил на сохранность брюнет — несколько дорогих фото, хранящихся в карманах сумки. Они немного потрепанные, поцарапанные, но большей ценности у Антона нет, ведь там везде никто иной, как его… его друг, если его таковым вообще назвать можно. Здесь больше даже подойдет сочетание «близкий человек» или «родственная душа», потому что их отношения были совсем не похожи на обычные дружеские. Между ними было нечто теплое, интимное, по-настоящему комфортное и мягкое, как белоснежные, вечно растрепанные волосы, которые так приятно было трогать, слушая довольное мурчание огромного пушистого кота… Или пса, если учесть фамилию и повадки героя сладких снов Тоши. «И как давно ты меня любил? Неужели я был настолько слепым, что не смог увидеть это даже после твоего признания? Я идиот. Прости.» Аккуратно сжав кончики фотографий, Антон буквально на несколько мгновений завис, полностью исчезая из этого бренного мира и отправляясь куда-то далеко к звездам, где наверняка его ждали. Под сердцем кольнуло, а на губах появилась грустная, обреченная улыбка, ощущающаяся, как все видимое вокруг: грязные дорожки, некрашенные дома, гниющие листья… Своей меланхолией и тревожностью юноша идеально гармонировал с природой и городом, будто чувствовал его всеми фибрами своего тела. «Скажи, вот, когда пойдет снег, ты ведь вернёшься? Когда вся эта грязь пропадет и ты сможешь блеснуть своей белоснежной шевелюрой… Я даже разрешу тебе засунуть мне снег в трусы, ты только вернись, Саш.» Вот, Саша улыбается, вот прижимается щекой к лицу друга, вот греет ладони… А здесь так вообще Гречку гладит! Тогда он сказал, что у Антона и его кошки одна морда, и они смеялись с этого слишком громко, будя родителей в соседней комнате. Ох, как же тогда неловко было, когда мать зашла, а они вместе лежали в одной постели… Он невольно засмотрелся, неловко перебирая фотокарточки, которые заставляли его сердце трепетать, лишь стоило серым глазам посмотреть на него с той нежностью, которую глупый юноша целый год не замечал. Или просто не хотел признавать, что в него влюбился красивый мальчик, сидящий с ним за одной партой? Сейчас бы Антон все отдал, лишь бы вновь увидеть его и просто прикоснуться не только к лаковым листочкам, но и к нежным ладоням, волосам, впалым щекам… Он замечался, вновь погряз в своих сладких грезах о человеке, чей голос так часто слышится в ушах, но рядом его все еще нет. В этот момент юноша даже не смотрел под ноги и совсем забыл проверить сохранность бутылок, ведь внутри него был настоящий пожар из чувств, отражающимися в влажных от подступающих слез глазах и чуть подрагивающих тонких губах. Ему одновременно было так хорошо и плохо от всех этих фото, что в голове невольно промелькнула гадкая мысль «Даже если сейчас за мной по пятам бредёт маньяк, то пусть последним, что я увижу будут эти блядские фотографии!». Снова раздался противный звон, заставляющий Антона выбраться из клубка глупых и одновременно страшных рассуждений, прерываемых лаем бездомных собак, умудряющимися и то напоминать Сашу. «Почему ты никогда не рассказывал о своих проблемах? Почему прятал все за этой дурацкой лучезарной улыбкой? Почему не выл, как эти псины?! Почему… почему…» Лай затих. Неужели громкими звуками и правда можно напугать собак? Бред какой-то. Может это он уже оглох от всего происходящего в голове? Было бы неудивительно. Не зря же Ульяна сказала, что скоро он в край сойдет с ума и присоединиться к их группе, чтобы петь «сопливые песни о неразделенной любви». Юноша вздохнул, поправляя на плече сумку, теперь иногда намеренно потряхивая ее, чтобы услышать этот раздражающий звук, привлекающий местных алкашей и заблудшие души подростков, которые по сравнению с собаками казались самым меньшим злом. Вот-вот на землю начнет спускаться в медленном танце долгожданный первый снег. Он запорошит покрытые увядшими разноцветными листьями грязные асфальтные дорожки, украсит подоконник каждого окна сотен многоэтажек-муровейников и очаровательным кружевом упадет на вязаные шапки продрогших людей. Антону тоже холодно. Сейчас самый конец осени, а он, как назло, забыл дома перчатки! Еще и руки в карманы никак не засунешь, ведь сумка спадает с плеча, намереваясь вновь удариться об асфальт, чего он абсолютно не желает! Но пальцы уже просто не гнуться и безбожно сильно болят, будто вот-вот отвалятся… С этим определённо нужно что-то делать, только что? Он на несколько секунд останавливается около возвышающегося уличного фонаря, оглядывая его скептичным взглядом, будто за ним точно будет прятаться тот самый маньяк, которого Антон так боится на протяжении всей дороги домой. Но более безопасного места на всей дороге точно не найти, ведь здесь даже светло и лампочка совсем новая, не пострадавшая от рук разбушевавшихся вандалов, которые совсем не жалели таких, как брюнет. Они бы его самого разбили, как лампочку. Антон опасливо оглянулся, понимая, что вокруг буквально ни души, а значит и опасности никакой нет. Ну, как минимум он пытался себе это внушить. Из-за этого он без особых задних мыслей обессиленно прижимается спиной к фонарному столбу, чтобы отдохнуть и согреть окостеневшие пальцы. Только, почему ему так холодно? Почему осень кажется настоящей жгучей зимой, будто сейчас самый разгар февраля? Возможно, эти достаточно мрачные тучи должны были бы вызывать страх и неприкрытое, почти паничное желание скорее вернуться домой, но они лишь навевают что-то похожее на скорое приближение чего-то хорошего. Чего-то, невинно-белого, мягкого, пахнущего сладко-манящее, как пирожные в магазине возле дома. И, кажется, это вовсе не снег, хоть его Антон искренне любил и не отрываясь любовался промозглыми ночами. Тощая спина покрывается мелкими мурашками от холода, а дыхание совсем не желает становиться теплым и хоть на секунду согревающим, от чего пальцы просто превращаются в безжизненные ледышки. Антону холодно. Причем этот холод он ощущает не только кожей или кончиками недповинующихся пальцев — ему кажется, что этот мороз повсюду, и он медленно пробирается все глубже, окутывая инеевым кружевом сердце. Оно болит, кровоточит, рвётся и умоляет пуститься на поиски родного человека прямо сейчас, свернув с привычной дороги. Вдруг, где-то за гаражами, в лесу или в заброшенной будет именно он?.. Антон хочет скулить. Он наконец признал, что ему больно, плохо, и чем больше времени с злополучного дня проходит, тем ему становится все хуже, несмотря на все его старания забыться в друзьях, играх и понимании гребаной химии. И, вроде, в его жизни так то все хорошо, даже оценки улучшились, только вот, никто не может заменить лохматого наркомана, оставившего на веки след прямиком в дрожащем сердце. Его не хватает. Самое отстойное, что начинает происходить все чаще и чаще — он слышит голос Саши. Буквально повсюду, во всех уголках этого города, будто все время он на самом деле следует за ним и тихо шепчет нежное «Тоша», заставляя юношу буквально разваливаться на части от понимания, что это всего лишь галлюцинации. Он знает, что больше никогда не услышит шепот на ухо, смех, мурчащий голос, сохранившийся лишь в редких голосовых сообщениях, которые Антон переслушивает перед сном, чтобы хоть на чуть-чуть ночные кошмары отступили. Лишь этот теплый, мягкий тембр позволяет избавиться от наваждения и мелькающих в голове кадров гниющего где-то под теплотрассой тела дорогого друга, которое разыгравшееся воображение посылает каждую ночь, заставляя юношу просыпаться в холодном поту. «Тоша!» — В этот раз голос какой-то сорванный, сломанный и слишком близкий, от чего юноша болезненно жмурится и начинает панично искать наушники в карманах, чтобы просто заткнуть уши от этого голоса и расслабиться. Где-то они определенно есть, только вот именно в этот момент карманы кажутся какими-то бездонными, ведь он даже не может подцепить ногтем потрепанный провод, обычно путающийся вокруг его рук, раздражая и мешая что-то делать. Может, это связанно с нарастающей паникой, может с общим состоянием, которое было далеко от понятия «в порядке», но ему теперь еще и кажется, что он умудрился потерять наушники, которые были единственным способом немного отключиться от реальности. Снова этот голос, снова эфемерная надежда, разбивающаяся о жестокую реальность! Он поднимает пустые глаза, похожие на два осколка зеленого, мутного стекла, одними губами шепча, как мантру один единственный вопрос — «за что?». Почему Антон слышит это все? Почему не может спокойно отпустить и принять, что его друг на самом деле предатель? Почему не может превратить любовь и привязанность в настоящую ненависть? Но ведь он даже не считает его предателем, так зачем пытается внушить себе это? По всему его телу идет дрожь, пальцы не слушаются, а на глазах непроизвольно появляются слезы, морозящие покрасневшее лицо, словно горячей кожи касаются самые настоящие льдинки. Небо все такое же непроглядно серое, а это ощущение «приближающегося хорошего» медленно гаснет в душе, уступая место всепоглащающему отчаянию. — Не реви, нельзя, говорили же, что… Что мужики не плачут! — Сам себе твердит Антон, проговоривая эти слова себе под нос, чтобы они звучали более весомо, перед тем, как в ушах вновь пронёсся громкий крик «Антоша!». Он слышит его слишком четко, слишком близко, кажется, руку протянешь и сможешь коснуться густого белого тумана-зова, растворяющегося между тонкими пальцами. Его ломает. Юноше хочется оглянуться, осмотреться, с надеждой поискать в темноте белую макушку, но он не позволяет себе, ведь знает, что там ничего нет. В этом мире его ждет только пустота, темная, звенящая, где он всего лишь забитый школьник с проблемами с химией. Голос дрожит, а по позвоночнику разносится глухая боль, похожая на удар чем-то тяжелым, но это лишь то, что можно назвать «душевными страданиями». — Не будь дураком, там никого н-нет!.. Точно нет! — Еще секунда, и Антон просто упадет, не выдержит всего этого сумасшествия и задохнется, разбивая окончательно всю надежду, которой и так осталось безбожно мало. Он не может, не хочет больше слышать этот голос, ведь еще одна подобная выходка от пошатанной психики, и он уже не сможет быть тем, кто есть сейчас. Юноша просто развалится, упадет на промерзший асфальт и никогда не встанет, утопая в крови разбитого сердца. Из горла вырывается сжатый полукрик, звучащий, как болезненный скулеж, который Антон даже не слышит, ведь голову наполняют слились громкие мысли, твердящие наперебой о любви, предательстве и наркотиках. «Антоша!» — Совсем близко, громче, чем любые крики, слишком сорвано. Он не выдерживает, оборачивается в сторону звука и чувствует, как грудную клетку будто бы стягивает толстая металлическая цепь. Невозможно сделать ни одного вдоха, да и конечности вовсе не двигаются, словно он весь заледенел. Антон слышит лишь звук упавших в гравий наушников, которые он все время неосознанно сжимал в окостеневшей ладони. И этот на самом деле тихий звук кажется буквально оглушающим. Все происходит словно в замедленной съемке: перед глазами плывет, темнеет, а сердце будто бы вообще не бьется, потому что то, что он видит совсем не похоже на реальность. Он просто отказывается верить своим глазам, хоть душа и раскалывается на миллионы кусочков и рвется, рвется ближе к тому, кого быть рядом просто не может. Это очередная галлюцинация, просто зашедшая слишком далеко! Такого не может быть! Не может! Антон не может сделать ни шага, хоть ему и хочется буквально рвануть в сторону его «несбыточной мечты», которая стоит прямо перед ним, неловко переминаясь с ноги на ногу, будто бы стесняясь подойти поближе. Серые, словно снежное небо, глаза направлены прямиком на юношу, который сам чувствует себя фонарным столбом, который лишь светит круглыми от шока прожекторами-глазами и молчит, не в силах вымолвить ни слова. Он столько всего хотел сказать при встрече, так хотел закричать, спросить, но лишь беспомощно шевелит губами, пытаясь вымолвить имя бесценного друга. — Привет, Тоша? — Голос звучит совсем тихо, опасливо, будто Саша боится, что сейчас его прогонят, возненавидят и бросят на съедение диким зверям, готовым разорвать его хрупкое тело на мелкие кусочки. Антон не понимает, не верит собственным ушам… Это будто бы уже не тот человек, не та личность, которую последний год видели все вокруг. Он бы не говорил так тихо, не горбился и самое главное — не боялся. Так бы не выглядел тот Саша, про которого так нежно хранил воспоминания под сердцем юноша. То, что он видит сейчас это… Это что-то другое, слабое, беззащитное, что не может закрыться от мира обезоруживающей улыбкой или глупыми шутками. Что-то внутри Антона окончательно ломается, рушится с громким треском, лишь стоит существу из его снов сделать маленький, почти незаметный шаг вперед, ближе к ошарашенному брюнету, который мечтает, чтобы это было реальностью, но не может поверить до конца. Мысли путаются, тело не слушается, а к горлу непроизвольно подкатывает колючий комок, режущий тонкое горло не хуже острого охотничьего ножа. Что же ему делать?! Как поверить в это все?! Изумрудные глаза медленно, словно сканируя, осматривают человека перед ним, пытаясь запомнить каждую мелочь, будь то забавная горбинка на носу или синяк на обескровленном запястье, который красуется прямо под тонкой ниточкой браслета с их личной бесконечностью. Обычно расправленные худощавые плечи сейчас опущены, спина скручена, а тело кажется каким-то слишком худым, острым, как вешалка для костюмов. Извечная куртка распахнута, даже несмотря на мороз, а широкая футболка больше стала похожа на мешок, ведь ее обладатель заметно исхудал, став походить на ходячую смерть, гремящую костями при каждом шаге. И это даже не самое страшное, ведь у Собакина даже лицо осунулось, а вечно растрепанные белые волосы выглядели сейчас как-то тускло, блекло… На негнущихся ногах человек делает несколько шагов вперед, оказываясь прямиком возле юноши, который чувствует носом приятный, какой-то родной запах. Он еле уловим и не совсем похож на тот, что был раньше, будто бы… Саша теперь пахнет мятой, а не травкой, которую раньше Антон путал с духами. Между ними расстояние совсем ничтожное, лишь стоит немного протянуть руку, и можно будет прикоснуться к нервно вздымающейся груди парня, выглядящего, как фарфоровая кукла. Только, не разобьется ли Саша от такого? Он смотрит мутным взглядом, чуть склонив голову, и боязливо заглядывает в глаза, словно там может быть что-то, чего он вовсе не желает видеть: ненависть, отвращение, злость… Саша на самом деле не ожидает ничего хорошего, как бы ему не хотелось обратного. Где-то, в своих сладких мечтах, он тешит надежду, что при встрече его обнимут, прижмут к себе и больше не отпустят, но это лишь влюбленный бред, не имеющий ничего общего с реальностью. Его опрометчивый поступок был ошибкой, которую будет слишком сложно исправить. И под этой «опрометчивостью» можно понять и его исчезновение, и это, абсолютно глупое, следование за Антоном, которого он заприметил с крыши одной из пятиэтажек, ставшей ему настоящим домом. Он мог остаться там, просто с горечью смотреть на то, как объект его обожания пропадает среди голых деревьев, уходя, среди ночи, в свою уютную квартирку, куда Собакину вход навсегда закрыт. Из горла рвется тяжелый вздох, а взгляд скользит вверх вниз по остолбеневшему Антону, который не говорит ни слова. Возможно, сейчас это лишнее, но Саша так долго мечтал услышать его голос, что внутреннее сожалеет, о воцарившемся между ними молчании. Ему не хватало этого милого юноши, по которому так исстрадалась бренное сердце за этот бесконечный год, заставляя его неоднократно винить себя за свою глупую, детскую влюбленность, не жалающую проходить, как бы он не пытался ее заткнуть. И сейчас стук в груди такой громкий, что блондину на мгновение кажется, что вот-вот, и он оглохнет, но этого не происходит. Винить себя за все это уже поздно. Чувства уже сыграли с ним злую шутку, из-за этого он и стоит сейчас, захваченный в плен зимним ветром, прямо перед своим другом, который впервые за время их знакомства выглядит таким шокированным. Антон здесь, рядом, у него все еще смешная вязаная шапка, огромная куртка и наверняка замерзшие руки… Только вот, смотрит он теперь совсем по-другому: одновременно серьезно и потерянно, словно сам не верит в то, что вновь смог увидеть Сашу, в его мыслях уже давно гниющего в промерзлой земле. Сейчас в его глазах нет тех привычных искорок озорства, нет блестящих изумрудов или весны… Почему он теперь выглядит таким взрослым и ребёнком одновременно? Поток мыслей не заканчивался, и Саша уже хотел просто убежать со всех ног от этой всепоглощающей вины, которая отбирала у него все призрачное желание жить, которое он и так долгое время уже не ощущал. Может, стоит и правда уйти? Не мучить бедного Антона своим присутствием и просто наглотаться таблеток в грязном гараже, избавившись от проблем? Так, наверное, всем станет легче, и его любовь больше никогда не будет смотреть на него уставшими глазами, а просто счастливо проживет долгую жизнь без гребанного наркомана, который в любой момент может пропасть вновь! Ему не стоило возвращаться… Не стоило искать его по всему городу! Нужно… Нужно было просто окончательно исчезнуть! «На что ты вообще надеялся? На то, что он с распростертыми объятиями примет тебя? После всего, что ты сделал? Какое тебе вообще после такого счастье?!» — Саша хочет обнять себя за плечи, свернуться калачиком и провалиться под землю, ведь все это слишком… Слишком плохо. Он просчитался. Ошибся. Надумал себе то, чего никогда в этом мире не существовало. Никто не будет рад его появлению. Он один. И умрет так же — в полном одиночестве, ведь так и не смог открыться хоть кому-то. С губ срывается что-то похожее на всхлип, тихий, почти беззвучный, но слишком громкий для чуткого уха напряженного Антона. Он, словно ощутив всеми фибрами души, что что-то идет совсем не так и его «надежда» вот-вот вновь исчезнет, решает наконец сдвинуться с мертвой точки. Его тело не слушается, а все движение какие-то скованные, но это не мешает ему одним резким, рваным движением схватиться за ворот куртки цвета хаки. Его пальцы не гнутся, ссаднят, но чувства внутри сильнее любого мороза и боли, из-за чего он просто притягивает Сашу почти вплотную к себе, не ощущая даже тяжесть его тела или какое-то сопротивление. «Делай со мной все, что хочешь.» — Проносится в голове испуганного Собакина, который уже готовиться к тому, что сейчас его ударят или плюнут в лицо. Но он будет абсолютно не против, ведь заслужил. Антон сам дрожит, но все равно сжимает тонкую ткань, не позволяя отдалиться ни на миллиметр от себя растерявшемуся юноше, который выглядел так, будто вот-вот вырвется, убежит, как испуганный зверь, мечтающий скорее оказаться у себя в норке. Его глаза широко раскрыты, а руки неловко расставлены во все стороны, будто он хочет обнять Антона, но в последний момент не решается, борясь с желанием отшатнутся, как от открытого огня. Он весь скованный, боязливый, словно состоит из миллионов напряженных нервов, которые вот-вот взорвутся от того, насколько он тревожный… А конкретнее, тут подошло бы слово «зашуганный». Таким Антон не видел его еще ни разу и даже не знает рад ли тому, что его любовь явилась перед ним именно так: без улыбки, без горящих глаз, без бурных жестов или заставляющих жить речей. Будто, совсем неживой, потухший, как выброшенная в снег дешевая сигарета… Может, он и правда не настоящий? Но… Но от него пахнет так сладко, маняще, а тело такое теплое, что Тоша, чувствует, что замурчит, лишь стоит ему расслабиться и позволить себе поверить в эту прекрасную сказку. Просто прижаться, сказать все, что так долго вертелось на языке и не отпускать больше никогда в этой жизни… Только вот, он все еще не до конца осознает, что это реальность. Такого просто быть не может, чтобы это беловолосое чудо само пришло, еще и настолько осторожно, аккуратно, будто ему правда стыдно за содеянное, и он осознал все свои ошибки! Нет… Нет… Это сейчас совсем не главное! Антон никогда не думал, что еще когда-то сможет увидеть Сашу живым, невредимым и тем, кто по-настоящему смотрит с ним на одно небо, кроящееся в глазах цвета снежных облаков. Неужели кошмары, длящиеся так невыносимо долго наконец-то закончатся? Неужели можно будет просто спокойно выдохнуть и вновь проводить вечера в компании Гречки и этого непутевого седого наркомана? Антон тяжело, сипло вздыхает, будто вот-вот задохнется от вихря чувств, которые заполонили его разум и сердце. Он так долго репетировал их встречу, а что теперь? Даже слово вымолвить не может! И где кровь из носа, где синяки от кулаков и поучительные слова? Где примирительные поцелуи со вкусом крови, стекающей с разбитой проколотой губы и почти что жалобные клятвы о любви? Почему они лишь стоят и смотрят друг на друга, словно между ними не было ничего? Или было настолько много и сильно, что сейчас не ясно, как успокоить этот трепет в груди и волну мыслей, каждая из которых твердит лишь о их именах, выграверованных где-то глубоко в сердце. Вдруг убежит… Вдруг вновь оставит в одиночестве… Антон держится, но на самом деле ему хочется разрыдаться. Просто плакать, громко, мерзко, утыкаясь в худощавую грудь родного человека! Но он лишь сжимает пальцы все сильнее на воротнике обожаемой ранее куртки, будто где-то в глубине души мечтает разоровать ее в клочья, даже не смотря на, что на языке крутится одна лишь здравая мысль — Саша боится даже шелохнуться. Он почти не дышит и словно зачарованный смотрит, не отрывая глаз от друга, будто в самом деле пытается влезть в его душу и обнаружить там что-то потаенное, что-то, что даст такую необходимую искру для его личного огонька угасающей надежды. Чем-то сейчас блондин напоминает куклу — хрупкую, тонкую и скованную, которая сама может лишь смотреть по сторонам глазами-бусинками и больше ничего, ведь вместо мышц у нее в скелете шарниры. Ее можно разбить, уронить, отломать кусочки от мелких деталей, но она не сделает ничего против, будто смирившись, что это ее настоящая судьба. Так и Саша, который лишь удивленно вздыхает, когда Антон, все еще не веря собственным глазам, аккуратно, немного нехотя отпускает ворот куртки, кладя руки на тонкие плечи Собакина, который в обычное время наверняка бы пошутил что-то не совсем приличное, учитывая минимальное расстояние между ними. Может, предложил бы «поцеловаться по-взрослому» или вновь начал затирать про то, что еще чуть-чуть и не сможет сдерживать свое «гейство». Но брюнету на это все равно. Сейчас он примет все, даже самые плохие шутки, ведь это будет значить лишь одно — Саша живой. Он аккуратно касается его рук, проводит вдоль костлявых запястьях и на секунду застывает, пытаясь свыкнуться с тем, что он правда настоящий, а не просто плод разыгравшегося воображения. Сашу можно трогать, слушать дыхание и сердцебиение, смотреть в его потерянные глаза… Не это ли то, чего он так страстно желал последних несколько недель? Его руки сами тянутся дальше, хоть Антон где-то в глубине души и понимает, что сейчас он нагло щупает своего друга, который еле ощутимо дрожит от всех этих прикосновений, ощущающихся слишком отчетливо даже сквозь одежду. Как бы он сейчас не был встревожен, но отрицать, что ему нравится, когда его трогают так бережно и даже ласково, словно самое дорогое в этом мире, будет просто бессмыслено. И только Саша пытается хоть немного прийти в себя от такой бурной реакции друга, так он, будто даже не чувствуя ни единого намека на смущение, одними лишь кончиками пальцев гладит холодные ладони, которые так хотелось согреть своим теплом, прижать к груди, прямиком к сердцу, чтобы этот «полуфабрикат неродивый» почувствовал, как оно бьется при одном только виде него. Но Антон понимает, что сейчас не время для подобных признаний, и лишь переплетает пальцы со своим объектом обожания, который от этих действий еле заметно краснет, совсем не так, как, когда его кожу обжигает морозный ветер. Это почти не видно, и не будь Антон настолько близко к нему, он бы даже не заметил эту перемену в выражении лица или появившийся румянец, за который он так отчаянно зацепился, надеясь дать самому себе ответ на невероятно важный вопрос, терзающий все внутри него: неужели Саша все же и правда его любит? Не только в письмах, не только на словах… Мать ведь когда-то давно говорила, что когда люди влюблены, то немного странно себя ведут при физическом контакте… Может именно эти красные щеки, бегающие глаза и учащенное дыхание, которое Антон слышит слишком отчетливо это совсем не тревога, а что-то другое? Или он лишь надумывает себе, находясь на седьмом небе от радости? Он трогает его почти везде. Перекладывает руки на талию, гладит по бокам, по неосторожности немного задирая чужую куртку, проводит по всей длине позвоночника, вызывая миллионы мурашек по телу молчаливого парня, который всеми фибрами души не верит во всю эту нежность и, на самом деле, ожидает, когда же его ударят. Собакин жмурится, сжимает губы, когда Антон делает слишком резкие движения, ведь в голове звучит лишь одно слово, звучащее, как приказ «ударь!». Он заслуживает синяки по всему телу, заслуживает захлебываться в крови, но… Но почему друг такой ласковый с ним? Не бьет, не кричит, не прогоняет вновь прочь… Почему, человек, в которого он влюблен до звездочек в глазах касается так приятно и нежно, что хочется заскулить? Разве он заслуживает подобного отношения к себе? Саша ведь… Никто иной, как просто настоящий предатель. Руки поднимаются выше, вновь к плечам, которые кажутся Антону почти смертельно тощими, а пальцы с невероятной осторожностью касаются самого низа оголенной, даже несмотря на мороз, тонкой шеи, кожа которой ощущалась, как самый дорогой бархат. Возможно, все сейчас ощущается слишком сильно, ведь он безумно сильно соскучился, да и вообще впервые касается Сашу с четким осознанием, что он ему нравится. Не как друг, не как одноклассник, а как именно тот, кого Антон любит больше всего этого необъятного мира. И почему он не чувствовал это раньше? Или лишь, когда мы что-то теряем, тогда и осознаем всю ценность этого? Неужели, если бы блондин не пропал, то его чувства и не проснулись бы в должной мере? Юноша испуганно вздыхает, когда при легком поглаживании шеи, Собакин почти в панике сжимается, сутулится и болезненно жмурится, будто боится, что вместо нежности, его начнут душить или напрочь сломают хрупкие кости, даже не побрезговав. Почему же он так боится? Почему просто не может расслабиться и принять ласку, которую так страстно желал долгое время? Разве раньше он боялся прикосновений? Сам же всегда просил обнять, держал своего друга за руку и на совместных ночевках отчаянно жался к нему, будто он был единственным теплым лучиком солнца на этой покрывшейся зловонным мазутом планете. Но что с ним случилось за эти недели? Ведь ничего не происходит просто так, верно? А это значит лишь одно… Сердце Антона невольно сжалось, а перед глазами, как в замедленной съемке, пролетели картины лежащего в луже из крови и грязи избитого Саши, который беспомощно защищается от ударов неизвестных людей, желающих ему ничего кроме смерти за все грехи, совершенные даже не им самим. Он чувствует, как по всему телу бежит озноб от того, насколько эти кадры кажутся реальными, учитывая, что даже на ладонях блондина кое-где есть темные синяки, слишком большие для просто случайных. Антон, чувствуя, как внутри с каждой секундой все гуще становится мерзкий тревожный комок, одними лишь губами шепчет «тише», вглядываясь в светлые глаза напротив, в которых плескалась смесь из испепеляющего страха и надежды. Он почти беззвучно повторяет одно и тоже слово, словно тихую колыбельную, искреннее веря в то, что его обязательно поймут без долгих речей и бессмысленных сейчас вопросов, которые бесконечно крутились в воспаленном мозге. Антон боится сделать что-то не так… Боится до безумия, ведь один неверный шаг и вся эта хрупкая связь между ними будет разрушена. И тогда Саша точно больше никогда не вернется. Замерзнет где-то в сугорбе и никто кроме одноклассника с последний парты не будет искать его, потому что «ну, найдется потом, ты ж видишь какой он, отлежится, ломка пройдет и все будет, как всегда». За него некому беспокоиться. В чужом городе, без близких людей или хотя бы друзей… Для всех он просто наркоман, псих, должник, человек, с которым можно покурить или пустое место с лучезарной улыбкой, которое никому не нужно. И не для кого он больше не является родным человеком, без которого мир вокруг становится серым, начиная напоминать настоящую, звенящую пустоту. В такие моменты он совсем не такой приятный серый, как снежные облака с запахом мяты или бездонные глаза, которые смотрят влюбленно-виновато и медленно наполняются влагой, начиная напоминать блестящие лунные камни. Без Саши Собакина — истинного человека-одиночества — мир превращается лишь в невзрачную пыль, танцующую свой бессмысленный танец где-то на задворках души влюбленного юноши. «Я больше не отпущу тебя. Не оставлю.» — Одними только взглядами и касаниями обещает Антон, чувствуя, как медленно все тело друга начинает все сильнее подрагивать, будто его ноги вот-вот подкосятся, заставляя упасть прямиком в скрипящий под ботинками гравий. Но больше никто не позволит ему упасть. Его обнимут, прижмут, согреют и поведут домой, там, где ему и нужно быть. Родители поймут. Они всегда все понимали, когда дело касалось Саши. Даже, когда сам Антон ничего из этого не понимал, ведь до недавнего времени был слишком наивен, как ребенок. Собакину сейчас наверняка холодно, ведь у него ни шарфа нет, ни высокого ворота на кофте… Да и эти почти что интимные касания может и согреют его, но не так сильно, как по-настоящему хотелось бы. Тяночкин почти невесомо поглаживает тонкую шею родного человека, перед тем, как, будто вдохнув перед погружением в воду глоток кислорода, пальцами провести прямиком вверх, по еле заметной дрожащей венке. Он пытается вложить в каждое свое действие все ту нежность, ласку и тоску, которую он испытывал во время отсутствия Саши, по чьей линии челюсти Антон проводит так трепетно, что внизу живота невольно начинают оживать миллионы маленьких бабочек, впервые в своей жизни ощутившие что-то подобное. «Тоша, ты хоть понимаешь, что сейчас делаешь?..» — Блондин чувствует настоящий шквал эмоций, начиная от непонимания и страха, и заканчивая легким смущением и абсолютной влюбленностью, которая медленно заполняет его мозг, как сладкий, тягучий мед, обволакивающий и поглощающий все отрицательные эмоции, превращая их в нечто похожее на немое благоговение… Антон касается его. Без омерзения в глазах, без ненависти, без элементарного — «знаю я твои гейские штучки»! Касается настолько по-любовному, что Саша просто разваливается на куски, всеми силами сдерживая новый поток соленых слез, независимо от его воли слетающих с светлых ресниц. Это просто снег. Немного растаявший и почему-то капающий из серых глаз юноши, который судорожно сглатывает накопившуюся слюну и неосознанно, словно кот, подставляет осунувшееся лицо под касания нежнейших ладоней. Слова не нужны. Есть лишь усталые взгляды, направленные прямиком друг на друга и замерзшие пальцы, трепетно касающихся впалых щек, кожа которых такая бархатистая и мягкая, что Антон мечтает, чтобы этот момент не заканчивался никогда. Он будто в трансе, где весь мир — один лишь Саша. Не существует ни мороза, ни скрипящего гравия, ни мигающей лампочки уличного фонаря, который стал немым наблюдателем, возможно, одного из самых важных событий в жизни двух влюбленных мальчиков. Все вокруг — темнота. Нет ничего, кроме слезящихся глаз и боязливого, почти невесомого касания одними лишь кончиками пальцев к запястью Антона, который от этого действия на секунду забывает, как дышать, настолько оно было аккуратным и буквально молящим. Это будто происходит само собой, ведь на какую-то долю секунды взгляд Саши заполняет нечто похожее на ужас, а рука на несколько сантиметров отдалятся от кожи юноши, словно он самолично лишает себя права на обычное прикосновение. Будто, если он сделает это, то его друг сразу же рассыпется на миллионы частичек, ведь будет осквернен тем, что его трогает такой… Грязный человек. С искусанных губ срывается короткий, болезненный смешок, лишь стоит в голове промелькнуть всего одной мысли «Сейчас ты пожинаешь плоды того, к чему сознательно шел, исполняя свой так и ни к чему не привевший план. Тебе просто повезло, что Антон все еще не ведет себя с тобой, как с грязной псиной, хотя имеет на это все права и возможности.» Какой же Саша жалкий. Он пытается просто не сорваться. Не начать рыдать, кричать и рассказывать о любви, которая буквально заставила его пойти сюда. Если бы не она, то он бы давно был где-то далеко, в родном городе… Или в канаве, где его труп сожрали бы дикие звери. Но сейчас все не так. Сейчас он жив, его сердце переполнено самыми сильным чувствами, а глаза неловко потуплены в пол, ведь Антон сам немного приблизил свое запястье к чужой ладони, позволяя коснуться его буквально ледяными, немного влажными от нервов, пальцами. Саша, чувствуя странный, но до ужаса приятный трепет в груди, с немым вопросом заглядывает прямиком в оливковые радужки, находя там такое же молчаливое согласие и успокаивающее «не бойся», кроющееся в уголках мягкой улыбки. Ему можно все. И от этого ему становится еще хуже, чем было до того. — Прости. — В вакууме безлюдных улиц, средь бесконечного простора небес и темных многоэтажек, это слово звучит буквально оглушающе. Оно режет тишину, словно идеально заточенный нож и уничтожает до конца все выстроенные ранее между ними границы, оставляя вместо них только пыль, на несколько мгновений попадающую в и без того невидящие глаза. Этот тихий, немного хриплый и буквально разрушенный голос, ощущается как что-то по-настоящему осязаемое, ведь Антону искренне кажется, что все его тело окутало нечто невероятно теплое и мягкое, больше не боящееся уколоться о его ранее выращенные шипы, об которые, к сожалению, Саша слишком часто ранился, в надежде, что когда-то его чувства наконец-то примут. Сейчас ему все равно. Даже, если его душу исколят лозы, а сердце проткнет клинок из едких слов и ненависти, то он лишь примет это, как должное, встречая свой страх с изломанной улыбкой на усталом лице. Он последний человек в этом мире, а значит заслужил все эти страдания, от которых внутри все сжимается в колкий комок, который так хочется просто бесжалостно вырвать. — Я скучал, мой милый Тошенька. — Слова даются не легко, словно горло стянуто терновой лозой, которая душит и буквально заставляет корчится от боли в попытках сказать всего несколько важных фраз, на которые, возможно, больше не осмелится никогда в жизни. Он будто пытается ухватить за хвост надежду, зная, что сейчас все руководствуется самым рисковым принципом — «все или ничего». Его холодные пальцы со всей нежностью и трепетом, на которые он только способен медленно поглаживают чужое запястье, будто это самое дорогое, что есть в этом прогнившем мире. Он касается аккуратно, стараясь запомнить все то, что сейчас ощущает — бархат кожи, быстрый пульс, который он абсолютно случайно нащупал, желая нарисовать узоры вен и сосудов, выглядящих, как тонкие ветви плакучей ивы… И приятный аромат кожи, напоминающий ему самые лучшие моменты жизни, когда он мог шутя уткнуться в плечо друга и просто вдыхать запах любимого человека, надеясь, что делает это не слишком заметно. Тогда он ощущал себя по-настоящему живым… Сейчас он счастлив. Счастлив, что смог коснуться, что смог заглянуть в глаза и сказать этих несколько слов, которые буквально заставили его задохнуться от горечи и сожаления, отравляющих его блестящие слезы, стекающие по щекам и теплым ладоням друга, в чьем взгляде с каждой секундой все сильнее проявляется тревога. Как бы блондин сам себе не внушал, что обязательно сегодня не сорвётся, не станет биться в чувствах или идти на поводу темных мыслей, но все равно черепную коробку разбивает гадкое ощущение, что сейчас ему искренее хочется перерезать себе шею, ведь от гложущей вины он даже не может нормально дышать, не то, что существовать. Она скребет где-то между ребер, царапает когтями сердце и шепчет своим страшным голосом «ты предатель», напоминая, что он не заслуживает этого понимающего и прощающего взгляда Антона. Ничтожество. Ему лучше уйти сейчас, пока все это не зашло слишком далеко. Но… Но он не может просто выбраться их плена мягких, теплых ладоней, не может оставить этот лучик света одного. Почему?.. Почему все так тяжело? Саша плачет. Плачет, отчаянно сжимая тонкую руку друга, будто это единственное, что способно удержать его в этом мире перед бесконечным полетом в пропасть, где не будет уже ничего: ни жизни, ни смерти, ни ненависти, ни любви, лишь пустота, которая не сможет сделать больно. Все его тело мелко подрагивает, а взгляд отражает такую глубокую тоску, что Антону хочется просто расплакаться в след за ним, ведь это что-то из разряда невозможного… Настоящего восьмого чуда света, напоминающего плачущие над душами невинных иконы. Собакин не играет, не пытается выпросить жалость… Он не рассмеется через момент, не назовет друга дураком или другими обидными словами, ведь его трясет, как жалкий осенний лист на ветру, который пытается схватиться за ветвь, все равно зная, что это бесполезно. Отчаяние. Именно это слово могло бы идеально описать все то, что окутывало тощее тело Саши, чьи ноги подкашиваются, а губы дрожат, в попытке сказать еще хоть одно слово. Он совсем другой… Не такой, как привык его видеть юноша, и это осознание напрочь ломает что-то и без того хрупкое в его душе, полностью меняя взгляд на человека перед ним. Он впервые видит настолько искренние и сильные эмоции от своего друга, который даже в такой момент, пытается хоть капельку улыбнуться и прошептать что-то похожее на «все в порядке», но лишь всхлипывает, слыша всего несколько фраз, которые буквально вырывают у него из груди сердце и разбивают его на маленькие осколки, разлетающиеся кровавыми брызгами на промерзшую землю. — Я рад, что ты жив, Саш. — Это звучит так просто, но Собакин отчетливо слышит все те переживания, которые неумело пытается скрыть за спокойным голосом Антон, говоря имя своего друга каким-то совсем другим тембром: нежным и правда ласковым, таким, каким свое имя он не слышал никогда. Может, только совсем давно в детстве, когда все было правда хорошо, и были люди, которые его хоть капельку любили… Или такого вообще никогда не было и это лишь плод воображения нуждающегося хоть в капельке любви парня, который хватается за Антона, словно он — его все? — Я так долго искал тебя… А ты… А ты сам нашелся. — Он тихонько усмехается, промаргиваясь, чтобы слезы не мешали ему смотреть, а точнее, зачарованно любоваться блондином, который словно кот, немного неловко трется щекой о ласковую ладонь, уже не контролируя дорожки слез, остающиеся переливающимися кристаллами на кончиках пальцев. Саша рушится, разваливается и от каждого слова ему хочется истошно кричать, но он лишь мягко подносит чужое запястье поближе к своему лицу и прикасается к нему губами, совсем мимолетно, ласково, словно этот поцелуй — трепет крыльев бабочки. Он не знает, что именно желает показать этим жестом и боязливо, почти панично заглядывает в глаза друга, в которых читалась совсем непонятная смесь эмоций, заставляющая его задумываться о том, чтобы в страхе отшатнуться от Антона. Боже, он вообще думает, что творит? Хотя, какая к черту разница, если это может быть последний день в его существования? Неужели он так и умрет понимая, что не сделал и шага ради сближения с самым важным человеком в его никчемной жизни? Сердце перестает биться. Секунда, две… Воздух вокруг становится разряженным и пахнет чем-то совсем знакомым, но притом нереальным. У Антона не хватает времени, чтобы понять, что это, хотя… Точно… Это мята. Такая же, какой пахнет Саша, который творит что-то, что он видел лишь в сладко-приторных фильмах, которые иногда во время готовки смотрит его мама, говоря, что такого на самом деле не бывает. Но, видимо, сегодня Антону впервые придется с ней не согласится. От этого действия он сеюсекундно забывает, что еще хотел сказать, ведь слишком явно ощутил насколько дрожат эти вечно бледные губы, которые даже несмотря на это все равно заставили пробежать по всему телу юноши нескольким сильным электрическим разрядам, превращающимися в мелкие мурашки. Его глаза широко распахнулись, а пальцы невольно дрогнули, совсем неощутимо царапая кожу впалых щек, покрытых еле заметным румянцем, то ли от слез, то ли от этого почти что целомудренного поцелуя. Антон даже не знает, как ему реагировать. Раньше бы он отшутился или легонько стукнул по белобрысой макушке, но теперь такое кажется чем-то совсем непозволительным, да и желания подобное делать совсем не имеется. Да и это странное чувство, слишком явно появляющеся где-то внизу живота, лишь стоит Саше легонько потереться щекой об ладонь, заставляет юношу чувствовать себя просто выброшенной на берег рыбой, которая беспомощно открывает рот, в попытке вдохнуть хоть капельку кислорода. Он никогда не думал, что у Собакина такие мягкие, теплые губы, даже несмотря на пирсинг и мелкие ранки, которые не мешают быть его поцелуям по-настоящему нежными. И почему Антон так прочувствовал это совсем мимолетное касание?.. И почему в голове мысли так стали путаться? Это немного странно… Между ними воцаряется тишина. Глубокая, немного тревожная, такая, в которой могут спрятаться самые потаенные страхи, сжимающие шею не хуже петли. Она совсем некомфортная, жгучая, и Саша просто мечтает провалиться под землю, ведь не может даже взглянуть на своего друга. Ему стыдно и одновременно так хорошо на душе от этого маленького, совсем незначительного достижения в его жизни: он поцеловал ладонь Тоши. Это греет его сердце, теплит надежду и просто заставляет плакать лишь сильнее, ведь он слишком отчетливо понимает, что такого больше не будет. Ни этого бархата чудом сохранившей загар юношеской кожи под его губами, ни этой мягкой теплоты или родного запаха, не похожего ни на что в этом мире… Все это останется здесь, в тусклом свете фонаря и заговорчески выглядывающих сквозь облака звезд, которые смеются над ним, ведь даже дураку понятно, что его любовь на самом деле обречена, как бы он искренне не желал обратного. Собакин не вырывается, он лишь потупливает взгляд, шепча что-то похожее одновременно на жалобные мольбы и на попытки попросить прощение за подобное поведение, которое, наверняка, вызвало настоящее отвращение у его… Возлюбленного. Нет, он не может называть его другом. Антон это что-то большее… То, ради чего можно отдать жизнь или жить, творить или сжигать картины, написанные собственной кровью. Он именно «возлюбленный». Саша прячется. Нет, у него нет сил убегать или пытаться выпутаться из плена ласки и нежности, которая не дает ему до конца понять, что это реальность, а не просто очередной наркотический дурман, после которого хочется рыдать и рвать на себе волосы, от осознания, что все это было лишь плодом воображения. Он просто бессильно утыкается лицом в мягкие ладони юноши, закрывая ими свои плачущие глаза и дрожащие губы, будто это хоть на мгновение даст мнимое ощущение безопасности и отсутствия уязвимости, пронзающей его насквозь. — Прости… Мне не стоило… — Он дышит загнанно, рвано, словно вот-вот начнется истерика, которая своими нотками уже окутала мелодичный голос, превращая его в нечто похожее на что-то слишком высокое и сорванное, дополняющее общую картину безысходности и отчаяния. — Прости, я настоящий идиот. — Это не звучит смешно, не звучит, как-то, от чего можно отшутиться… И Антон испытывает настоящую панику, ведь он каждым миллиметром своих ладоней и запястьев ощущает, как сильно дрожит его дорогой друг. Только, может ли он как-то помочь? Какие слова подобрать? «Пока Саша не мертв, то можно решить все.» — Именно эта мысль пронеслась в голове юноши, заставляя взять всю волю в кулак и промолвить хоть какое-то глупое словечко, которое может и спасет всю эту неловкую ситуацию! — Н-нет-нет, что ты! Если кто-то здесь и идиот, то точно не ты. И вообще, только я тебя так называть могу, не забирай у меня это право! — Тяночкин пытается смеяться, но выходит по-настоящему плохо, ведь слезы душат, а мысли сбиваются в кучу непонятных обрывков, звучащих, как отчаянный крик о помощи. — Саш… Саша… — Немного протягивая гласные, будто пытаясь достучаться до воспаленного сознания Собакина, шепчет Антон, ласково проводя большими пальцами по тонкой коже влажных век, ресницы которых мелко трепещут, словно крылья маленьких птичек. В какой-то степени это могло бы быть даже мило, как и сравнение юноши с выпорхнувшей из клетки птицей, но сейчас даже такие романтические эпитеты не могут помочь прийти им в себя, как бы не хотелось. — Сашенька? — Немного неловко произносит он, понимая, как одновременно глупо и слащаво звучит это обращение, так долго крутящеся в голове, но никак не соскальзывающее с языка из-за кучи комплексов и внутренних противоречий. Именно эта форма имени сейчас, как ни когда, подходит такому мягкому и уязвимому блондину, бессильно утыкающемуся в ладони, на которых все еще цветет один единственный короткий поцелуй, словно только что расскрывшийся бутон пыльной розы. Он не просто Саша… Он ласковый и нежный, такой, как это… — Сашенька, посмотри на меня. Пожалуйста. — Рвано вторит Антон, вспоминая все те слова, которые раньше говорил ему сам друг, поддерживая в самые трудные минуты, наступающие под покровом ночи. Телефонные звонки, тихий шепот, проникновение в комнату через форточку и долгие объятия, помогающие даже в совсем невыносимых муках. Жаль, он никогда раньше не поддерживал Сашу. Думал, что это просто не нужно, как и элементарный вопрос «как ты себя чувствуешь?», который мог изменить очень многое, если бы Антон только захотел. — Ты слышишь меня? Сашенька? — Каждый раз, как только с губ слетало это обращение, обладатель этого имени чуть ли не умирал прямо на месте, чувствуя, как сердце болезненно сжимается, а по рукам и спине бегут миллионы мелких мурашек, заставляющих его жмуриться и чуть ли не скулить, задавая немой вопрос человеку напротив: «зачем ты издеваешься надо мной, Тош? Я ведь… Я ведь знаю, что ты давно раскусил меня.» Это правда похоже на пытку. Когда ты любишь, но даже не можешь показать это, как следует, довольствуясь даже самыми маленькими знаками внимания, которые потом сотни раз являются в самых сладких снах. Ты знаешь, что шанс на взаимность почти равен нулю, но все равно делаешь все, грея свою любовь, похожую на нечто эфемерное и невероятно хрупкое… Ты счастлив любить, любоваться хоть одним глазком на свой объект вожделения и слушать, как ему нравятся совсем другие люди, а тебе дозволено быть лишь «другом», но ты рад даже этому, ведь тебя не прогоняют и дают возможность быть рядом. Именно такая судьба у всех, кто когда-то опрометчиво выбрал «любить», а не «быть любимым». — Тош, почему ты?.. Т-так добр со мной? — Из всех возможных вопросов он выбрал именно этот, хоть это и вышло совсем неосознанно, лишь от ощущения лёгких поглаживаний и слишком внимательного взгляда изумрудных глаз, который он ощущал даже сквозь прикрытые веки. — Я ведь предал тебя. Я ушел, ничего не сказав… Заставил волноваться… Еще и не рассказал тебе… П-правду. — Он резко, словно механическая кукла, распахивает глаза, смотря настолько горестно и моляще, что Антону по-настоящему становится жутко, будто перед ним вовсе не Саша, а кто-то, от кого веет ничем иным, как пустотой и отчаянием, поглощающим весь свет на своём пути. Взгляд горит. Только вот, совсем не здорово, не так, когда серые радужки напоминают туман вокруг ярких звезд. Сейчас он похож на тлеющие угольки, которые вот-вот потухнут, растеряв весь свой жар, помогающий согреться всем вокруг. Еще секунда, и они превратятся в бесполезный пепел, развеянный по ветру сквозь пальцы, пытающиеся сохранить хоть капельку необходимого тепла, но безуспешно. — Я стану тебе, наверняка, самым мерзким человеком, если ты узнаешь! — Плачь сменяется истерическим смехом, а хватка костлявых пальцев на запястье становится буквально каменной, словно Собакин боится, что испуганный мальчик просто убежит, так и недослушав важные для него слова. — Саш… Ты не… — Отчаянно пытается промямлить Антон, проговоривая в голове по несколько раз каждую фразу юноши, от каждой из которых, он в ужасе содрогается, прекрасно осознавая, что все это давным-давно крылось в черепной коробке, но называлось лишь «я всегда в порядке, Тоша! Как же может быть иначе? Ты ведь сегодня даже не похож на человека с аутизмом!». — Х-хотя, может ты уже знаешь, но повторение никогда лишним не будет. Пр-редставляешь, я… Я не только гей, но еще и ебучий наркоман! Употребляю почти постоянно еще и стал зависим! Смешно, правда? — Будто в пустоту задает вопрос Саша, даже не надеясь получить хоть какой-то ответ на свои откровения. Он не заслужил ни жалости, ни прощения, тем более от такого прекрасного человека, как Антон, который все еще поглаживает его по щекам и скулам, надеясь немного успокоить и дать хотя бы на мгновение столь желанную любовь. Только, почему блондин никак не может принять ее и заметить, что это не просто очередная галлюцинация? — Я настолько жалкий, ч-что… Что сам с радостью убил бы себя, если бы у меня были на это силы… Но, н-наверное, скоро это сделают за меня и в итоге облегчат мои страдания! Все же, я ведь просто конченное уебище, которое заслужило смерти, хуже, чем у безд-домной собаки! — Его голос срывается на сиплый полукрик, а тело дрожит настолько сильно, что кажется сейчас он просто потеряет сознание от слишком сильных эмоций, которые сводят с ума даже Антона, боящегося хоть капельку шевельнутся или посмотреть как-то неправильно на отчаявшегося друга. Сейчас каждое его действие может быть расценено вовсе не так, как он по-настоящему желает, и это видно: по темному взгляду, напряженным плечам и перекатам кадыка, на покрывшейся неприятными мурашками шее. Сейчас это совсем не Саша. — Пожалуйста… Просто заткн… — Это было неправильно. Затыкать человека а такой момент просто никак нельзя, но что делать, когда он несет настоящий бред? Юноша в панике. Он ведь так долго ждал откровений, а теперь вовсе не желает слушать? Он хотел, чтобы Саша открылся, но сейчас мучается от боли в душе, виня себя во всех смертных грехах, потому что по глупости не видел все эти проблемы ранее! Как ему можно смотреть в эти бездонные лунные глаза, когда в прячущейся за ними душе было столько терзаний, а Тяночкин лишь шутил и как-то даже прогонял бедного друга? Никогда… Никогда не было так больно осознавать собственную слабость, как сейчас, когда Саша отчаянно нуждается в помощи, но получает лишь невнятные слова в ответ и пристыженное лицо, от которого ни тепло ни холодно. Антон у него единственный. И именно он — его надежда. Надежда, которая сама не знает, как засиять. — Я-я… Еще и весь в долгах погряз! М-мне не на что существоват-ть, и я даже не смогу купить тебе подарок на новый год! А д-дома у меня н-нет н-ничего, к-кроме тряпья и разбитых бутылок… — Он не может составить осмысленные предложения, как и не может адекватно оценить ситуацию, лишь замечая, как взгляд напротив медленно меняется. — Видишь… Я уже противен тебе, Тош! — Только вот, это было совсем не омерзение. Возможно, жалость, паника, но совсем не то, что там увидел Саша. Просто, он даже не мечтает что-то иное разглядеть этими невидящими серыми глазами, которые от слез стали почти черными, словно несколько влажных угольков. Именно этого Тяночкин и боялся. — Мне… Мне лучше уйти сейчас. П-прости, но, подумай, к-каково тебе будет жить, зная, что такое ничтожество влюбленно в тебя? Т-ты… Ты заслуживаешь звезд с неба, а т-тебе судьба подкидывает меня! Н-неужели не похоже на шутку? Ты даже никогда любить меня не будешь! Просто буд-дешь издева… — Антон не позволяет ему договорить. Возможно, это неправильно, возможно, это разрушит все, но у него просто больше нет сил стоять и молча слушать, как дорогой ему человек разваливается у него на глазах, превращаясь в бездушную горстку сгоревшего пепла! Неужели он вообще может позволить такому случиться?! Кем он будет после этого? Человеком ли или лишь тварью дрожащей, боящейся своей тени?! В тишине слышится сдавленный вздох, больше похожий на жалкий всхлип, приглушенным самым удивительных из всех образом. Нет, Тяночкин не посмеет ударить его. Не посмеет сделать хоть что-то, что может принести хрупкому юноше боль, хоть этот способ был бы одним из самых легких, чтобы привести его в сознание. Но не для него. Возможно, он не имеет права делать то, что творит сейчас, но это обязано расставить все точки над «и», к которым они стремились слишком долгое время. Антон, чувствуя, как по спине крадется жгучий страх, а щеки непроизвольно начинают гореть, будто его застукали за чем-то совсем непристойным, аккуратно, лишь с неким нервозным напором, притягивает заплаканное лицо Саши ближе к себе, на секунду мешкая и сопротивляясь собственному желанию, ощущая, как глубоко в глубине трепещущего сердца что-то невечно ломается. Он ведь точно не ошибется сейчас? Хотя, о каких ошибках может идти речь, когда между ними всего несколько ничтожных сантиметров?! Совсем немного… Настолько мало, что Тяночкин отчетливо слышит чужое сиплое дыхание, опаляющее его губы сжатые в тонкую, напряженную полосочку. Раз. Два. Три. «Расслабься, Тош.» Саша красивый. До ужаса прекрасный, особенно вблизи, когда можно рассмотреть каждый миллиметр нездорово бледной кожи, отдаленно напоминающей поверхность сверкающей луны, озаряющей небосвод сквозь плотную пелену облаков. У него длинные светлые ресницы, аккуратный нос и маленькие родинки на щеках, чем-то похожие на Тошины веснушки… и это все чарует неискушенного юношу, который со всей нежностью и трепетом, мягко проводит по ледяным дорожкам слез, стирая с столь родного лица маленькие капельки, прячущиеся даже в уголках дрожащих губ. Антону тревожно. Его пальцы сейчас наверняка холодные, но, кажется, блондин сначала не обращает вообще ни на что внимание. Он лишь пытается дальше лепетать что-то не совсем внятное и плакать, цепляясь за запястья друга, вспомнишего в один момент все известные ему молитвы. Может, Бог и не поможет им в подобном, но, попытаться ведь стоит? Вдруг в голову придет хоть одна слащавая сцена из дешевых книг?! Он не помнит ничего. В ушах все еще доносится невнятное бормотание, которое разом прерывается, лишь стоит Антону, собрав всю волю в кулак, сократить между ними расстояние до чего-то невероятно интимного. «Либо сейчас, либо никогда.» Касание нежное, по-детски осторожное и робкое, такое, словно сейчас они оба расстаят, как первые снежинки, падающие на пушистые ресницы… Антон не дышит. В ушах пульсирует кровь, а по телу разливается странное чувство, похожее на смесь восторга и страха, из-за которого мурашки бегут по промерзшей коже, не позволяя целиком растворится в мире, принадлежащим лишь им двоим и никому больше. До безумия хорошо и плохо одновременно и от этого Тяночкин чувствует себя по-настоящему сумасшедшим, ловя каждый вздох, жест или звук от напрочь растерявшегося Саши. Пухлые, немного обкусанные и будто безжизненные губы ощущаются под другими, более тонкими и теплыми, как нечто похожие на что-то невероятно сладкое, мягкое, как зефир или сахарная вата со вкусом ванили. Антон не знает, что ему делать дальше. Лишь старается привыкнуть к новым ощущениям и расслабиться, внутреннее боясь, что Саша может просто оттолкнуть его от себя. Но он не делает этого. Лишь шокировано распахивает глаза и делает слабую попытку отшатнуться, перед тем, как затуманенным истерикой разумом наконец осознать, что именно происходит в этот момент. Сначала ему кажется это шуткой, настоящим издевательством, ведь Антон просто не может… Не может целовать его, гладить по щекам и просто касаться, словно правда любит, а не лишь издевается над слабым сердцем влюбленного ничтожества. Только вот, способен ли он на такое? Это ведь Тоша, он не способен и муху обидеть, а тут Собакин столь жестоко обвиняет его буквально в непростительном грехе! Он не смог бы настолько ужасно поступить… Но тогда… Что… Что вообще происходит? Это очередная галлюцинация? Наркотический бред или предсмертные мысли? Что это вообще такое? Блондин не может пошевелиться. Он ощущает, как в одну секунду все тело становится невероятно тяжелым, словно каменным, а ноги вростают в землю, не позволяя ему ни на миллиметр сдвинуться с места, хотя очень хочется просто убежать от реальности куда-то далеко-далеко, где в этот раз точно не найдут. Легкие горят, как и губы, к которым прикасаются так мягко, ласково, настолько осторожно и одновременно боязливо, что из глаз Саши непроизвольно начинают капать крупные слезинки, мешающие ему хоть на мгновение взглянуть в лицо напротив. Ему, вероятно, стоило бы сделать хоть что-то, но он просто не может, будто резко стал всего лишь куклой, способной только широко открывать наполненные пустотой глаза, пугающие всех людей вокруг. Он не верит, не может вдоволь ощутить всю гамму чувств, позволяя делать с собой все, что душе угодно, даже если это очень плохая шутка после которой Собакин точно никогда не сможет спокойно смотреть в любимые изумрудные глаза, ведь он облажался насколько только можно, вывернув свои чувства наружу. Лучше, пусть это будет сном, галлюцинацией… Такое ведь часто случается, верно? Тогда почему в этот раз Саша так наивно верит в то, что это происходит не только в его воспаленном сознании? Приятный, до щемящего чувства в сердце, родной запах ударяет в нос и будто отрезвляет, заставляя юношу вздрогнуть всем телом, случайно неосторожно сжимая тонкое запястье, от чего Антон тихонько ойкает прямо в поцелуй, успокаивающе поглаживая Сашу по подбородку и щекам. Он чувствует, что даже сейчас что-то не так, но лишь прижимается губами все ближе и ближе, надеясь, что после этого все правда будет хорошо. Ему страшно, и сам он дрожит не меньше, чем блондин, но всеми силами пытается показать все свои чувства этим совсем детским поцелуем, отметая все навязчивые мысли из разряда: «а вдруг кто-то увидит?» Сейчас на это абсолютно все равно. Антон лишь греет своим мягким теплом промерзшую кожу друга (или уже по-настоящему возлюбленного) и искренне желает провалиться под землю, ведь слишком отчетливо чувствует, как дрожат его губы. Так все же, это не сон? Из горла Саши вырывается сдавленный вздох, больше похожий на всего лишь жалкий, скрипучий хрип. Он целуется со своим лучшим другом. Именно тем, который любит свою кошку, сидит с ним за одной партой и ненавидит химию! Перед ним никто иной, как его милый Тоша, которого он любит всем сердцем и посвящает все свои стихи… Только вот, как они дошли до того, что он совсем осторожно, аккуратно сжимает Сашины губы своими, дрожа и краснея, перед взором миллиардов звезд? Разве такое может быть не шуткой? Антон никогда не думал, что будет заниматься подобным с парнем. Тем более с Сашей. В его голове это было чем-то совсем неправильным, выходящим за рамки приличного и даже немного диким. Ему с детства говорили, что у него будет красавица-жена, которая будет любить его всем сердцем и понимать с полуслова. И он ведь и жил с такой установкой, не желая менять ее и раскрывать себя с той стороны, которую скрывал не только ото всех, но и от себя. Разве ему не нравится то, что происходит сейчас? Разве не приятно зацеловывать эти нежные губы, чувствуя совсем слабую, боязливую отдачу от всхлипывающего Собакина, который ощущается сейчас лишь колючим комочком страхов и немой надежды на настоящее чудо? Он напряжен, сжат, но Антон искренне пытается сделать все, что в его силах, оставляя десятки коротких поцелуев везде, где только это возможно. Он целует уголки губ, почти невесомо касается колечек пирсинга, молча удивляясь тому, что оказывается они очень теплые и никак не холодят кожу, как это написано во многих книгах… Собакин пытается запомнить каждую секунду этого поцелуя, даже несмотря на неприятное, темное ощущение, закрадывающиеся в душе. Это ведь может быть первым и единственным разом, когда он по-настоящему смог поцеловаться с своим объектом обожания, да еще и так романтично: под светом полной луны и бриллиантовых звёзд. Это точно станет новым сюжетом для его последнего стихотворения, которое, может, как-нибудь сможет попасть в руки старающегося хоть что-то исправить Тоши. Саше хочется чуть ли не умереть в ту же секунду, как Антон отдаляется от него больше, чем на короткую секунду, панично и одновременно ожидающе смотря прямиком в чужие покрасневшие от слез глаза. Между ними воцаряется молчание. Тяжёлое, неприятное, наполненное искрами напряжения, которые, словно раскаленные угольки, обжигают сердце изнутри. Собакин должен быть счастлив. Только почему от этого в душе лишь сильнее ощущается звенящая пустота? Разве не этого он хотел целый год? Не об этом грезил? Он осторожно, словно в замедленной съемке, подносит ладонь к своим губам, проводя кончиками пальцев по этому маленькому местечку на лице, которое только что так ласково зацеловывал его возлюбленный. Где весь этот трепет? Где бабочки в животе? Почему при взгляде на Антона ему лишь хочется упасть на колени и громко закричать от безысходности? Почему?.. Почему все это не любовь, а лишь попытки оставить его? Неужели самому важному человеку на него в принципе все равно? Словно бережет лишь это глупое тело, боясь найти его мертвым под своими окнами! Только какой в этом смысл, если Саша все равно видит всего один способ уйти от любви в виде острой бритвы и украденных наркотиков? — Тош… Зачем?.. Зачем ты?.. — Слова вырываются из горла с сиплым хрипом, а тонкие пальцы сжимают побледневшее запястье настолько, что если бы не ситуация, то Антон давно бы возмутился и пожаловался на легкую боль. Но сейчас он лишь невидящим взглядом смотрит на Собакина, отчетливо понимая, что своими действиями сделал только хуже. Идиот… Последний идиот, который просто перечитал романтичных книг и надеялся, что в жизни так же! Он застывает на месте и чувствует, как по его щекам текут слезы, а все слова, вертевшиеся на языке резко забываются, будто он вовсе ничего не желал сказать такое долгое время. — Потому что… Потому что я люблю тебя? — Совсем тихо, неуверенно говорит Тяночкин, видя, как на изображенном болью лице Саше появляется печальная улыбка, красующаяся лишь в уголках губ. Возможно, это и было бы хорошим знаком, если бы с этих же прекрасных губ через секунду не сорвался смешок, в котором слишком явно ощущалось все то недоверие, являющееся главным страхом Антона. Саша ему не верит. — Спасибо… Спасибо за старания, мой милый. — Голос звучит сломлено и почти равнодушно, словно грань, за которую нельзя было ни в коем случае переходить, была неосознанно пройдена. Он улыбается через силу и нехотя отпускает запястье друга, последний раз смотря в глаза цвета весны и зелени. Кажется, в них и правда кроются миллионы молодых деревьев, цветов, медленно покрывающиеся каплями от только что начавшегося проливного дождя. Такое часто бывает, из-за чего весенний дождь далеко не все любят, но как ни крути, позже, когда он окончательно уйдет за горизонт, все вокруг станет цвести еще ярче. Только, как жаль, что для них уже точно не наступит весна, а лишь в свои объятия навсегда заберет зима… Саша разворачивается, негнущимися ногами пытаясь ступить хоть шаг, чтобы просто уйти отсюда как можно дальше, погрязнув в болоте собственных мыслей о том, что Антон все время лишь шутил над ним, издевался, на самом деле ни на грамм не полюбив. А ведь ему не так уж много нужно было. Лишь капля внимания, любви и… — Стой! — Громкий, истошный крик буквально вырывает Сашу из клетки бесконечных рассуждений, заставляя содрогнуться всем телом и сильно сгорбится, вновь ожидая удар, который он так-то заслужил. Пусть его изобьют до смерти, пусть произойдёт все, что угодно, только бы страдания наконец закончились! — Саша, блять! — Дальше он даже не понимает, что происходит. Только что он еле шел навстречу своей судьбе, а теперь все тело окутывает что-то непонятное, очень теплое, хрупкое и по-настоящему приятное. Оно буквально не дает ему пошевелится или как следуют вздохнуть, ведь влажное лицо уткается прямиком в мягкие волосы, а руки сковывают до безумия боязливые объятия, звучащие, как отчаянная мольба «останься!». — Я люблю тебя! — Буквально по слогам прочеканивает Антон, чувствуя, как щеки наливаются ярким румянцем, а сердце выпрыгивает из груди, стремясь упасть в Сашины дрожащие ладони. Он смущен и очень напуган, но обещает сам себе, что после заветных слов, точно никогда не отпустит любимого Сашу, который стал самым дорогим, кто у него есть. «я люблю тебя» Когда Антон сказал эту фразу впервые, она будто бы была не такой весомой и осмысленной, как сейчас, ведь Тяночкин просто бездумно выпалил что-то похожее на правду, чтобы успокоить юношу после неудавшейся попытки доказать чувства. Но теперь он четко осознал, что это не просто слова. Это признание в любви. В самых светлых чувствах, привязанности и необходимости в этом человеке, а не набор звуков, красиво звучащих на страницах романов! И это признание на этот раз правда заставляет чувствовать неловкость и даже этих мифических «бабочек в животе», которые своими крыльями игриво шекотят все внутри, пытаясь развеять неприятный комок страха. Антон судорожно вздыхает, на секунду ощущая, как голова кружится от обилия противоречивых эмоций и близости, которая теперь стала восприниматься совсем не как раньше. Его лицо утыкается прямиком в тонкую шею Саши, а нос щекотят отросшие светлые волосы, что совсем не кажется чем-то неприятным, как и то, что они липнут к влажной коже, заставляя смешно жмурится и чуть слышно чертыхнуться. Тепло. Мягко. Не страшно. Он прижимает своего возлюбленного настолько близко к себе, насколько только это возможно, словно пытается стать с ним одним целым или просочится прямиком в его душу, чтобы разузнать ответ всего на один волнующий вопрос: — Неужели ты мне не веришь?.. — Неуверенно срывается с губ юноши, который неловко проводит носом по чуть влажной от волнения шеи, чувствуя, как часто и нервно она вздымается, прямиком в так загнанно бьющемуся сердцу. Он знает, что ответа, вероятнее всего, не последует, но все еще теплит слабую надежду на то, что его услышат. Саша молчит. В голове сразу миллионы мыслей и ни одна из них неправильная. Они спутанные, обрывистые, похожие на настоящий бред, который он вслух даже никогда не скажет, ведь просто-напросто опозориться еще больше, заставляя Антона напрочь разочароваться в нем. Верит ли он? Буквально мечтает о том, чтобы это было правдой! Чтобы его любили… Прижимали каждый день также, как сейчас, позволяли быть рядом и помогали чувствовать себя нужным… Неужели это не похоже на прекрасную сказку? Если бы так было, то Саша был бы самым счастливым человеком! Но он не верит. Просто не может поверить, чувствуя, как сердце внутри болезненно кровоточет и требует обнять Антона в ответ, ласково прошептав заветное «я люблю тебя тоже», собирая пазл воедино. — Тош… За что? — В горле странно сухо, а перед глазами плывет, от чего Собакин вновь цепляется пальцами за чужую куртку, безвольно падая лицом на плечо, чтобы скрыть свой столь разрушенный вид. — Ты… — Он не находит сил продолжить фразу, медленно прекращаясь в тряпичную куклу в чужих руках, позволяя обнимать себя, как того желает его самая яркая звезда в виде Антона. В ушах звенит, и он резко вздрагивает, когда лохматой макушки аккуратно касается чужая тёплая ладонь и будто утешительно проводит по голове, даря столь непривычную ласку. — За что?.. Люблю? Ох, Саш… — Антон устало усмехается, полной грудью вдыхая родной запах, позволяющий хоть немного расслабиться и привести мысли в порядок. Голос дрожит, а внутри все еще борятся противоречивые чувства, ведь, Боже, просто невозможно за секунду выкинуть из головы все, что тебе внушали всю жизнь! Как он может вообще любить парня?.. Но при том, чувства то есть, только, как принять их до конца? Он не знает, какие слова стоит сейчас подобрать, но понимает, что молчать точно нельзя, ведь в душе гложит вина за свои опрометчивые действия, которые чуть не разрушили все по его собственной воле, а сердце буквально разрывается от желания сказать, насколько Саша ему важен. — Саша… Сашенька… Послушай меня… — Узловатые пальцы запутываются в мягких светлых прядях, поглаживая и совсем легонько прижимая Сашу ближе к себе, позволяя ему тихо всхлипывать в подставленное плечо, как когда-то давно делал сам Антон. — За это время… Я… Многое понял. Я понял насколько ты важен и дорог мне… — Его голос сиплый, а горло сковало от волнения, ведь Антон сам еще до конца не понял свои чувства, но то, что он ощущает, правда похоже на великое чувство из книг. — Моя мама говорила, что… Что, когда ты испытываешь подобное… Значит… Значит любишь. — Он гладит спутанные волосы, чуть поднимая собственный подбородок, чтобы оставить короткий поцелуй на сашиной макушке, как в детстве делала его мать, успокаивая перед сном в разбушевавшуюся грозу. — Я очень запутан… Мне страшно… Я не до конца разобрался в себе, но мне нравятся все эти неоднозначные чувства, которые я испытываю к тебе! Я так хочу… Хочу быть с тобой! И хочу видеть твои глубокие глаза… Которые ты прячешь сейчас от меня. Прошу… Посмотри на меня. — Антон говорит совсем неуверенно, какие-то слова вовсе съедая или мямля, но понимает, что это самое искреннее, что он может прошептать сейчас, когда взгляд темных, потерянных глаз, встречается с его собственным. Он теряется, на секунду забывая все слова, которые вереницей вертелись на языке, но теперь превращаются лишь в бессвязные звуки и буквы, ведь Саша невероятно прекрасен и так близко, что Тяночкин вот-вот начнет задыхаться. Он тихонько вздыхает, чтобы унять тремор в руках и голосе, и аккуратно касается лба блондина, чтобы убрать упавшие на него пряди, намеренно дольше проводя по бархатистой коже, обдавшей кончики пальцев немного нездоровым теплом. Наверное, его тоже кидает то в жар, то в холод, как это происходит и с Антоном, который, не сдерживая странный внутренний порыв, прижимается лбом ко лбу своего дорогого друга, ставшего для него чем-то большим. Волосы щекотят лицо, попадают в глаза, но даже это не мешает им не отрываясь любоваться, всматриваться и чувствовать прерывистое дыхание на лицах друг друга. Сейчас это ощущается так правильно… Так необходимо. — Я хочу видеть тебя рядом с собой… Любоваться твоей улыбкой и даже родинками! — Собакин вымученно улыбается, чувствуя, как кончики пальцев Антона касаются тех самых местечекек, где красуются еле заметные родинки, которые он безошибочно находит, заставляя что-то внутри сжаться и залепетать от такой внимательности. — Я… Я никогда… Не буду врать тебе, Сашенька. — Юноша сам тихо всхлипывает, чувствуя, как на последних словах окончательно теряет все остатки храбрости и самообладания. Все это слишком… Слишком для Антона, который никогда не думал, что ему хватит сил признаться и вообще сказать что-то подобное. — Идем… Идем домой. Ты… Наверняка замерз. У тебя очень холодные щеки. — Тяночкин поглаживает большими пальцами впалые щеки, ощущая, как Саша, будто бы немного неосознанно, прижимается ближе к нему, жмуря болящие глаза. Он медленно обмякает в чужих руках и становятся более мягким, родным, именно таким, каким его запомнил Антон… Сердце бьется до ужаса быстро, а душа разрывается от слишком сильных чувств, которые сейчас испытывает восхищенный блондин. Он тихо вздыхает, пытаясь унять дрожь по всему телу и, повинуясь секундному порыву, успокаивающе проводит по линии челюсти возлюбленного, пытаясь запомнить каково это — касаться своей несбыточной мечты. Перед глазами пелена слез, но даже сквозь неё он видит смущенное лицо юноши, усыпанное маленькими веснушками, дарящими надежду на то, что для них обязательно взойдет солнце. Саша не знает, как нужно себя вести. Он миллион раз смакует на губах это невероятное признание, пытаясь осознать, что его, именно его, а не Алину или, может, Ульяну, любят! Любят, дорожат, хотят видеть рядом… «Ох, Тоша… Что же ты со мной делаешь?» — Одними губами лепечет Собакин, любуясь бликами в измрудной радужке, где не кроется ни единого намека на лесть или ложь. Он никогда не думал, что подобные слова будут обращены к нему, ведь таким людям, как он, могут шептать любовные признания лишь больные галлюцинации и никто больше. Неужели он правда заслужил всей этой нежности, теплых слов и вообще Антона? Неужели он… Правда желает быть с ним? Неужели милый Тоша станет его… Парнем? Нет, это не подходит для такого мягкого юноши, которому можно посвящать стихи и петь под окнами серенады… Может быть, тогда возлюбленным или суженным? От одной только мысли, что любимое имя и эти обращения могут стоять рядом душа залепетала и проснулись сотни бабочек, дарящих манящую истому. Собакин желает мечтать, рисовать красивые картины их совместного будущего, даже если все это на самом деле очень жестокая шутка. Но он надеется, что с этого момента все правда будет хорошо, и Антон не ранит доверенное ему хрупкое сердце, готовое дарить любовь и нежность. Тихо. После этого они не говорят друг другу ни слова. Саша лишь бездумно, немного неловко, кивает в ответ на предложение, чувствуя, как юноша аккуратно, но притом крепко, берет его ладонь в свою, с неким осуждением смотря на сбитые костяшки, которые от долгого нахождения на морозе стали неприятно кровоточить. Собакин сам бы и не заметил этого, если бы не эти невероятно нежные прикосновения, дарящие спокойствие и какую-то непонятную уверенность в том, что все, что сейчас происходит — правильно. Он до конца не верит во все эти сладкие слова, которыми тешит сердце его объект вожделения, но даже несмотря на это, больше просто не может противиться такому ласковому и открытому Антону, похожему на маленького, неуверенно стоящего на лапках, котенка. Саша слышал всю ту неловкость, смущенность и волнение в его голосе, чувствовал дрожь, превращающуюся в мандраж, и видел блестящие слезинки, которые он ласково убирает изгибом пальца, обещая самому себе, что это яркое солнце с большими зелёными глазами больше никогда не будет плакать из-за него. Саша сжимает его ладонь в ответ, видя, как ужасно усталый юноша от этого улыбается одними только уголками губ и вымученно вздыхает, понимая, что теперь их ждет только короткая дорога домой, мягкая кровать и долгожданное спокойствие… Больше никаких исчезновений, недосказанностей и драм… Только они вдвоем и мурчащая Гречка под боком, которая снова будет кусать Антону пальцы и ложиться на грудь Саше, пока он спит, вызывая волну возмущения из разряда «меня чуть не задушила кошка». Раньше Тяночкин даже не обращал внимания на такие простые вещи, но теперь понимает, что во всем этом есть какая-то своя атмосфера, дарящая чувство спокойствия и умиротворения. И все это будет вновь совсем скоро, лишь стоит пересечь несколько скверов и не поскользнуться на заледенелых лужах, покрывших тротуары. Возможно, еще рано радоваться, но пока их пальцы переплетены, а наполненные приятным волнением и нежностью взгляды то и дело пересекаются — в душе появляется ощущение, что с этого момента все наладится.