хронически запертый

Возможность выбраться отдохнуть появляется очень скоро. В разгар рабочего процесса, когда клиенты записаны, а вдохновение и силы остаются на творчество, в студию приходит директор. Приводит близкого друга, который оказывается популярным в узких кругах исполнителем. Он заинтересованно расспрашивает о процессе создания, усмехается путающемуся в словах, но активному Джисону, серьёзно кивает Чанбину, который между делом упоминает, что отказался от поступления ради музыки. Чану кичиться своим успехом не хочется, но их гость сам просит посмотреть аккаунт на саундклауде. У Чана среди них больше всего подписчиков. После директор вскользь говорит, что друг ищет себе новую команду. А Джисон широко хлопает глазами и нелепо спрашивает: — Среди нас? — Я предложил вас, — кивает директор, — подготовьте самое лучшее. Послушаем демки, отберём. Рабочий процесс в тот день встаёт. Внутри слишком много воодушевления, ожидания и трепетной надежды, чтобы кропотливо сидеть и сводить. — Если б я был один, подумал бы, что это приснилось, — делится восхищением Джисон, звонко втягивая наспех заваренную лапшу. Они втроём сидят за небольшим столиком в студии, заставленном лапшой в картонных коробках, острыми и солёными закусками, парочкой бутылок алкоголя и газировки. В приглушённом свете душно, студия пропахла дешёвой едой и телами, но вечер получается удивительно уютным. — Круто уже, что он послушает, — кивает Чанбин, его глаза блестят здоровьем и задором, — это такой шанс. Внутри Чана просыпается надолго уснувшая вера. У него тоже есть шанс заявить о себе. Показать себя, свои мысли, свою музыку. Он чувствует, что может и должен сделать следующий шаг. — Знаете, я иногда так отчаиваюсь, — продолжает Чанбин, — ну родители же очень много от меня ждали после школы. А теперь, если получится, уже будет прогресс. Даже года не прошло. — Ты крут, — кивает Джисон искренне восхищённо, смотрит с таким же воодушевлением, — но я тоже посражаюсь за возможность. Он забавно сжимает хилые ладони в кулаки, делает вид, что готовится выйти на спарринг. — Да нет, — смеётся задорно Чанбин, — я просто говорю. Вы вообще, — он очаровательно не находится в словах, — ну я прям хочу, чтобы у вас тоже всё получилось. Они с Чаном чокаются рюмками, а Джисон железной банкой с апельсиновой газировкой. Напряжение и волнение так и не появляются ни в разговорах, ни в движениях, ни в отношении к друг другу. Вряд ли в команду возьмут всех троих, но сейчас соперничества совсем не ощущается. Джисон умилительно тараторит глупости, будто опьянел лишь от сладкой газировки. Он озвучивает странные и нелепые идеи и до слёз смешит Чанбина. У Джисона из рук постоянно падают телефон и ключи. По студии разбросаны блистеры от его антидепрессантов, пустые пачки стиков и цепочки с шеи. Он постоянно забывает пропуск дома, а шапки — в метро. Но Чан видит в нём удивительную мудрость. Джисон принимает всё, что с ним происходит, со спокойствием и будто совсем ничего не боится. Бросить школу, переехать в другой город без семьи, устроиться на две работы, а потом поменять каждую. Бежать, плакать, громко смеяться, драматично любить. — Иногда забываю, что ты возрастом как мой брат, — признаётся Чан, слегка румяный в щеках из-за духоты и выпитого. — Это хорошо или плохо? — щурится Джисон беззлобно, закидывается сразу двумя подушечками жвачки. — Хорошо, наверное? Взрослым кажешься. — Просто у тебя брат эмоциональный, — отзывается Чанбин, который однажды был случайным свидетелем очередной семейной ссоры. — А Джисон не эмоциональный? — хмыкает на это Чан. — А Джисон просто знает, как это использовать, — сам про себя говорит он и довольно дёргает бровями. Ночь встречает их опьянённых осенней прохладой. Они кутаются в куртки и капюшоны и назло ветру идут пешком до ближайшего клуба. Чанбин вызванивает девушку, а Чан, глядя на то, как он пытается перекричать гул машин, осознаёт, что не виделся с Минхо недели две. Он пишет короткое сообщение с приглашением, скидывает адрес. Никакой реакции не ждёт — Минхо домосед — но тот прийти соглашается. Следущий час проходит в суете. Они занимают столик, заказывают выпить, по очереди выходят на улицу то встретить девушку Чанбина, то Минхо, то покурить, то позвонить. Разговоры выходят рваные, но смешливые. Приходится говорить громче, наклоняться ближе, неловко цепляться друг за друга. Минхо выпивает одну рюмку и зовёт танцевать. Чан неаккуратно топчется рядом, пытается разглядеть Минхо в тусклом и хаотичном свете. Его волосы мягко поддаются ритмичным движениям, на висках блестит едва видимая испарина. Он в обычной чёрной футболке, но на подтянутом теле она смотрится слишком хорошо. На блестящих губах хитрая улыбка, а глаза довольно жмурятся, когда Минхо гибко отдаётся музыке. Чан вновь открывает для себя чужую красоту. Тело быстро устаёт от движения, Чан возвращается за столик, оставляя Минхо на танцполе с Чанбином и его девушкой. Пытается отдышаться, замечает сообщение от мамы, которая просит найти Хёнджина. Внутри тянет разочарованием, но вечер не может закончиться плохо. На улице Чан звонит Хёнджину, и тот на удивление отвечает с третьего раза. Даже не грубит привычно. Меланхолично говорит, что будет дома через минут пятнадцать и отключается. Надо бы проверить, убедиться, что Хёнджин не наврал. Но как же не хочется уходить сейчас, когда так хорошо и беззаботно. Чан возвращается внутрь, замечает, как радостно Минхо смеётся над чем-то с Джисоном. Между ними совсем нет неловкости, будто они знают друг друга вечность, а не первую ночь. Чан давно не видел Минхо таким расслабленным и довольным. Внутри разливается тепло, губы сами собой растягиваются в улыбке. Он возвращается за столик, и его с большим желанием утягивают в разговор. — Гуляем до утра? — спрашивает Минхо, затягивая шнурки свитшота крепче. Завязывает их в спутанный бантик. Оглядывается на Чана, жмётся плечом ближе, потирается как соскучившийся после долгого дня разлуки кот. — А учёба? — усмехается Чан, позволяя себе погладить ладонью чужую спину и спуститься к пояснице. — Завтра нет. Только практика. Они неспешно идут по дворам из клуба под таким же неторопливо светлеющим небом. Чан оглядывается на Минхо слегка удивлённо: — Не знал, что у тебя уже практика, — говорит он искренне. — Я знаю, что ты не знал, — губы Минхо растягиваются в снисходительной усмешке. В словах чувствуется лёгкая обида. Вновь невысказанная прямо, затаившаяся в уголках прищуренных глаз и напускном молчании. И Чану бы расспросить, поинтересоваться, утянуть в разговор. Минхо учится на ветеринара, и на практике у него точно много интересного, но Чана хватает лишь на тревожное: «Я соскучился». Он останавливается и крепко обхватывает Минхо руками, будто поймав в западню. Тянется к его губам своими, но Минхо немного поворачивает голову в сторону, убегая от поцелуя. — Гуляем до утра? — ещё раз просит он, вновь встречаясь с Чаном глазами. Смотрит с едва уловимой надеждой. — Давай лучше к тебе? Губы Минхо разочарованно поджимаются, но он только согласно кивает. Остаться на ночь не получается. Проверить, вернулся ли Хёнджин домой, кроме Чана некому. Он натягивает на себя скомканный свитшот, лохматит волосы пальцами и присаживается на край расправленного дивана. Минхо обнаженный лежит, едва накрывшись одеялом, демонстративно не смотрит на Чана и листает что-то в телефоне, который красиво освещает холодное уставшее лицо. — Закроешься? — спрашивает Чан мягко, кладёт ладонь на чужое бедро, сжимает ощутимо. — Не хочу, захлопни сам. Минхо так и не смотрит в его сторону, а на прощание не бросает даже короткое «пока». Можно разозлиться, обидеться или загрустить. Но в теле до сих пор приятная усталость, приносящая лёгкость. До дома Чан добирается только через полчаса. Бесшумно проходит по коридору, замечает под дверью Джихё голубое свечение и вздыхает про себя. Мама вечно жалуется на больную голову, но спит под работающий телевизор. За следующей дверью находится спящий Хёнджин. Его лицо умиротворённое и спокойное, ещё совсем детское. Чан позволяет себе оглядеть комнату, в которую обычно заходить не решается. Пара плакатов на стенах, куча сваленных друг на друга футболок и рубашек на стуле у шкафа, просторный стол, несколько бережно сложенных книг с библиотечной наклейкой, пустые пачки из-под мармелада и смятые упаковки мятных жвачек. Настольная лампа освещает поверхность, раскрытый скетчбук и плотный пенал с выпавшими из него маркерами и карандашами. Видимо, Хёнджин рисовал перед сном, прилёг отдохнуть и уснул. Мягко ступая по паркету, Чан подходит ближе, заглядывает в скетчбук, рассматривает новый рисунок. Нервные чёрные линии, острые черты лица, большие глаза с усталостью или отчаянием. Чан тихо листает назад. Все рисунки оказываются бесцветными, тяжёлыми, резкими. Будто Хёнджин рисует так же, как кричит на них с матерью. Чан замечает маленькую надпись в углу рисунка на английском и пытается понять чужую печаль. Но у Хёнджина есть крыша над головой, еда, друзья, новый телефон, крутые наушники, возможность покупать почти всё, что захочется. Он может рисовать, ходить на танцы, объедаться мороженым на улицах с друзьями, играть в компьютерные игры до ночи. Может дружить и влюбляться. Может каждый день узнавать новое, интересное. Он юный, здоровый и красивый. После школы отец оплатит любой университет, в который Хёнджин решит поступить. А он хочет не существовать. Противный червячок внутри шепчет Чану, что в этом виноват он. Не оставивший сына на мачеху отец, не сама мама, которой никогда не стоило становиться матерью совсем. По спине проходится холодок, а во рту становится сухо. Он оглядывает комнату ещё раз и цепляется тревожным взглядом за пластиковое окно. ... Обветренные пальцы трут сонные, чуть покрасневшие глаза. Чан, упирается локтями в колени, оставляет ладони на лице и уставляется взглядом в экран ноутбука, который стоит перед ним на низком столике с едва видимым сколом в углу. Ему не нравится ничего. Ни темп, ни настроение, ни обработка голоса, ни мысль, спрятанная в тексте трека. — Чанбин, — устало зовёт Чан, отрывая глаза от слепящего экрана. Тот стягивает с себя наушники, случайно цепляя чёрную кепку, которая лезет на глаза, оборачивается и вопросительно взмахивает головой: — Помочь? — и получает утвердительный кивок. Показаться хочется с лучшей и выгодной стороны, поэтому все трое не сговариваясь решают создать пару-тройку новых треков. Чан поднимает незаконченные работы, которые отложил в долгой ящик из-за нехватки времени и вдохновения. И почти сразу об этом жалеет. Творчество превращается в мучение, музыка кажется пережеванной, неинтересной, банальной, простой и пустой. Самостоятельно сражаться с кризисом у Чана не получается, и отчаявшись он обращается к Чанбину за помощью. Тот хоть и занят собственными проектами, всегда с готовностью слушает демки Чана, тактично высказывает свои мысли, делится идеями и добродушно хлопает по плечу. Надёжное присутствие Чанбина удивительным образом успокаивает, и Чану кажется, что они отличный дуэт. Пару раз Джисон порывается помочь им тоже. Но заваленный двумя работами и творчеством в студии, он не успевает разбираться со своими идеями. В его стареньком, подаренном ещё родителями, ноутбуке нескончаемое количество треков, и выбрать из них лучшее оказывается для него стрессом. — Если оставлять этот сэмпл, то будто хочется другое произношение, — кивает под музыку Чанбин, придерживая наушник у одного уха. Чан пытается проговорить текст трека медленнее, а потом наоборот быстрее, потом делает акцент на гласных. Получается мелодичнее, но проще. Его отвлекает входящее сообщение — Минхо зовёт в кино. Чан не глядя пишет в ответ, что зайдёт вечером после студии. Почти сразу Минхо присылает категоричное: «Нет». А через минут десять добавляет: «Я сам приду». И действительно приходит в студию, притаскивает четыре стакана с холодным кофе, садится рядом с Чаном на диван, аккуратно поправляя светлый кардиган, слегка зажимаясь в непривычной для него обстановке. Его волосы опрятно уложены. Он выглядит свежим и изящным. Вчетвером они недолго болтают о работе и музыке, перекидываются шутками вполголоса. Наблюдая за тем, как Минхо неловко подгибает под себя ногу, Чан понимает, что он ждал обычного свидания. Но шёл по темной улице, в тусклом свете фонарей, кутался в пальто с протёртой подкладкой, отморозил руку, в которой заботливо нёс наполненные стаканы, чтобы завязать разговор, чтобы быть тактичным, не таким мешающим, не таким лишним. Удушающее одиночество и тоскливая нехватка тепла заставили Минхо отказаться от домашнего уюта, забронированных мест в кинозале и гордости. Эта мысль так требует своего озвучивания, что Чан отвлекается от разговора и утыкается в ноутбук. Натягивает на себя наушники. Удерживая ускользающее вдохновение, он проваливается в работу. В студии становится тише. Минхо чуть наклоняется к Чану, заглядывает в экран блестящими глазами. — Можно послушать? — негромко спрашивает он, пытаясь не отвлекать других от работы. — Ещё не готово. Понятливо кивнув, Минхо садится прямо подальше и обхватывает себя рукой за локоть. — Послушаешь мой? — вдруг спрашивает Джисон, протягивая проводной наушник, — мне нужен свежий взгляд. Минхо отсаживается на другой конец дивана от Чана, опирается на подлокотник и принимает наушник от Джисона. Тот двигается на крутящемся стуле ближе, забирает ноутбук со стола к себе на колени и участливо спрашивает Минхо совета, будто тот эксперт в сфере музыки. Весь оставшийся вечер они негромко переговариваются, перешучиваются, серьёзно обсуждают творчество, а потом Джисона искренне увлекают рассказы о спасении милых животных в клинике. В один момент он выходит покурить, а Минхо предлагает составить ему компанию. Увлечённый работой Чан лишь через час понимает, что в студию они так и не вернулись. Высыпаться не получается совсем. Всю неделю Чану приходится самому будить Хёнджина в школу, ведь мама пропадает в больнице, уверенная в необходимости курса капельниц. Лечебный раствор медленно спускается по трубке в изношенную вену. Будильники отключаются сонной подростковой рукой, а первые уроки остаются без внимания. Чан самонадеянно уверен, что всё держит под контролем. А потом Хёнджин заболевает. Весь вечер влажно шмыгает, пока нехотя возит по тарелке приготовленную наспех лапшу с овощами, а в пять утра просыпается от дикого холода. С сухими губами, обжигающими глазами и дрожью во всём теле. — Сегодня у тебя алгебра первая, — говорит хриплым ото сна голосом Чан, заглядывая в комнату Хёнджина, — сходи хотя бы на неё. Завёрнутый с головой Хёнджин не отвечает, не огрызается привычно и даже не шевелится. Внутри колит малодушная паника, Чан подлетает к кровати, откапывает в одеяле обессиленного, но дышащего Хёнджина. — Мне холодно, — едва слышно отзывается он. Чан тяжело выдыхает, кладёт ладонь на чужой лоб и мысленно роется в аптечке матери в поисках градусника и жаропонижающего. В школу Чан приходит один. Натягивает улыбку под звон мячей, задорный смех и провокационные шутки. Проходя после факультатива мимо стендов с результатами контрольных срезов, Чан останавливается в любопытстве. Пробегается глазами по списку, цепляет знакомые имена, ищет в конце рейтинга Хёнджина, но тот находится в первой половине списка с твёрдыми «хорошо». Феликс говорил, что Хёнджин старается только на литературах. Он вечно пропускает физику и алгебру, а у репетитора не появляется второй месяц. Друзья Хёнджина отличной учёбой похвастаться не могут, и Чан всерьёз задумывается, как он смог написать работу так хорошо. — Здравствуйте, — доносится рядом сдержанный голос. Чан оборачивается к школьнику — тёмные аккуратно причёсанные волосы, серый строгий кардиган и светлые джинсы. Чан его никогда не видел. — Передайте Хёнджину, пожалуйста, — парнишка протягивает небольшой плотный белый пакет, предусмотрительно склеенный у ручек двухсторонним скотчем. — Хорошо, — кивает Чан с тактичной улыбкой, — от кого? — Он поймёт. Мама целый день в цветочном, и Чану приходится сделать крюк перед студией, заехав домой. Он закупается в аптеке, забегает за готовым супом и цитрусовыми. После жаропонижающей таблетки Хёнджин просыпает полдня и разлепляет глаза, только когда слышит шум за дверью. Весь взмокший, со спутанными волосами и гудящей болью у носа он волочит липкое тело на кухню. Микроволновка громко пищит, а Чан обжигает о тарелку пальцы, шипит и оборачивается к Хёнджину, который обессиленно проходит за водой. — Иди ляг, я всё принесу, — командует Чан, забирая из чужих рук стакан, — там на столе пакет. Это тебе передали. Хёнджин лишь кивает, хватает пакет с собой, а на вопрос «от кого это?» только отмахивается. — Пришёл всех заражать бациллами? — добродушно поддевает Феликс, ловя Хёнджина у лестницы за локоть. Тот только усмехается и в шутку пару раз кашляет в чужую сторону, вызывая смех. Три дня он валялся с температурой, два — приходил в себя, а потом так устал бездельно лежать в пропитанной потом постели, что вернулся в школу. Всё ещё некрасиво шмыгая носом, с синяками под глазами и диким раздражением на Чана, на которого упала забота о больном брате. Тот постоянно заходил в комнату, заваливал дурацким вопросами, заставлял есть бульон, апельсины и без конца переспрашивал: «Как ты себя чувствуешь?». Он скупил для Хёнджина половину аптеки, а тот не открыл ни одно из приобретенных лекарств и вечно рассасывал леденцы для горла, которые бережно доставал из таинственного белого пакета. — Хоть в нос побрызгай, — как-то сказал ему Чан, сам открыв коробочку с каплями. — Они вызывают привыкание, — отозвался Хёнджин, не отрываясь от гонок в телефоне. Чан задумчиво покрутил баночку в руках и в который раз удивился неожиданным знаниям брата. Школьные будни затягивают своей обыденностью и суматохой. Половину уроков Хёнджин прогуливает с Бомгю, на другой половине залипает в телефон или книгу. Лишь избранные преподаватели удостаиваются его внимания. В один день после всех уроков Хёнджин играется с небольшим мячиком, который методично бросает об стену. Глухой стук, поймать ладонью, глухой стук, поймать ладонью, сделать шаг вправо, глухой стук, поймать ладонью. Отточенные движения вперёд и назад, бессмысленные, бесцельные, никому не нужные. Как и всё, что делает Хёнджин вообще. Он так задумывается, что не замечает, как мячик вылетает чуть выше и попадает по небольшой колонке в углу. Техника с кряхтящим звуком распадается на части, а Хёнджин застывает на месте и поджимает губы. Его плеча касаются невесомые пальцы: — Идём отсюда, — говорит спокойно и тихо Чонин, — я скажу, что ты был со мной. Тихий, почти незаметный одноклассник уводит Хёнджина в спортивный зал. Они занимают скамейку на верхней трибуне, достают по учебнику и усиленно делают вид, что учатся под шум занимающихся баскетболом. Внезапно у них находится много несерьёзных тем для разговора. Чонин увлечён учебой и поступлением, ходит на вокал, но говорить с ним о жизни оказывается интересно. Со своей последней парты он много видит, много замечает и подмечает. Заинтересованные взгляды одноклассников друг на друга, хитрые смешки. Он знает, кто выворачивает из себя обед в туалете, кто ворует шоколад в магазине неподалёку, кто тайно встречается, кто лишился девственности на шумной вечеринке студентов, кто курит травку в своей собственной комнате прямо под постером с черепашками-ниндзя. Чонин рассказывает без осуждения и надменности, просто делится мыслями, видя любопытный взгляд. — А ты сам? — внезапно спрашивает Хёнджин, цепляя указательным пальцем нижнюю губу, — что ты скрываешь? — Мне нечего скрывать, — мотает головой Чонин, поджимая губы и пряча блестящие брекеты. Его щёки цепляет предательский румянец. Хёнджин оглядывает спортивный зал, с задумчивой ухмылкой наблюдает за одноклассниками, летящими мячами, пытается вслушаться в хаотичные голоса. — Ты не просто так сюда приходишь, да? — понимает Хёнджин, а когда видит, как Чонин отводит взгляд, довольно улыбается, — ну конечно. И? На кого из них ты дрочишь? Он несильно толкает одноклассника плечом и усмехается. — Ну кто? — Хёнджин оглядывает зал ещё раз, — кто-то из парней? — Нет, конечно, — фыркает Чонин, молчит пару мгновений, но всё же сдается, — это Юна. На губах Хёнджина появляется задорная улыбка, он в дружеском сочувствии хлопает Чонина по плечу: — Ну, это безнадёжно. Юна — самая красивая и популярная девочка школы. Вокруг неё аура неприкосновенности и недоступности. Как фея она проходит по коридорам и дурманит очарованием и ласковой улыбкой умы одноклассников. Она никогда не пользуется своим влиянием и держит всех на расстоянии вытянутой руки, пытаясь уберечь своё спокойствие. Юна ни разу не дала поводов для сплетен или интриг, так и не приняв ни одно приглашение на свидание. Блестящими и печальными глазами худощавый, серый и ещё по-детски неказистый Чонин наблюдает за плавными движениями тонких рук, невесомым взмахом светлых волос, растянутыми в светлую улыбку губами и не может сдержать тяжкого вздоха. С расчерченного поля на увлечённых разговором бросает взгляд Феликс. Пытается восстановить сбившееся дыхание, ловит мяч и сразу отбивает его об пол. С усилием и лёгким раздражением. От его внимания не скрывается, как острые колени Хёнджина касаются колен Чонина, как он таскается на переменах с вечно насмешливым Бомгю, как постоянно переписывается с хитрой ухмылкой, как внезапно пропадает, когда у параллельного класса заканчиваются занятия. Феликс наблюдает, как в один день девочки притаскивают в школу красную помаду, жирно мажут губы и бегают за мальчишками, чтобы оставить яркий чмок на щеке. Когда смеющаяся Йеджи подходит к Хёнджину, он игриво и призывно вытягивает губы. Она насмешливо ворчит, накрывает чужой рот ладонью и оставляет чёткий след от губ на его носу. К горлу Феликса подступает тошнота. Он утопает в раздражении и едкой зависти. Сокращает свой рацион до питьевых йогуртов, по десять раз читает предложение в параграфе, так и не понимая смысла слов. Он без остановки разглядывает чужой профиль в инстаграме, то и дело заходит в диалог, но не знает, что написать, и просто перечитывает существующие сообщения. Ему так хочется стать ещё ближе, что он становится навязчивым. Садится на биологии совсем рядом, увязывается после школы до остановки, а на переменах с тоской наблюдает из-под светлой чёлки за красиво усмехающимся Хёнджином. Так сильно хочется быть красивым, заметным, особенным. Чувства колотят изнутри даже ночью, во всех беспокойных и невыносимо желанных снах.