хронически запертый

Кухню мягко обволакивает аромат растворимого кофе. Джихё обильно разбавляет его молоком, кидает две маленькие таблетки сахарозаменителя и уходит ещё раз разбудить Хёнджина. — Не встанет, — вздыхает она вернувшись, садится напротив Чана, который после бессонной ночи тоже пытается разбудить себя кофе. — Я сегодня дома буду, послежу, — отзывается он глухо. Нужно поспать хоть пару часов, принять душ, попытаться закончить трек, позаботиться о Хёнджине, который усиленно делает вид, что их с мамой не существует. Чан чувствует, что сил у него совсем не осталось. Он скользит потухшим взглядом по собранным в низкий хвост волосам мамы, по её уютному свитеру с высоким горлом. Джихё мягко касается губами чуть сколотой кружки, вчитывается в открытую новость в телефоне, который мирно лежит перед ней на столе. Её плечи тонкие, чуть сгорбленные, утомлённые. У губ виднеются неглубокие морщины, которые выделяются сильнее из-за минеральной пудры. Она мягко двигает к Чану ветчину и нарезанный хлеб с семенами. — Он злаковый, — говорит Джихё, не поднимая взгляд, — для желудка очень хорошо, кушай. У Чана горло больно сжимается. Как же сильно он любит. И это кошмарная проблема. После недолгого дневного сна собрать себя по частям почти невозможно. В висках гудит, тело кажется ватным, а поймать плавающие мысли получается только после бессмысленного залипания в стену. За закрытой дверью Хёнджина негромко играет музыка. По не убранному в пакет хлебу и заляпанной доске Чан понимает, что он хоть что-то ел. От слишком яркого ноутбука слезятся глаза. Чан пару раз порывается сходить к Хёнджину, спросить о его самочувствии, но внутри тянет липкой виной и страхом. Тревожно вновь услышать слова ненависти. Тревожно заглянуть в чат с Джисоном и Чанбином. Тревожно увидеть, что теперь он заблокирован у Минхо. Тревожно получить звонок от мамы, которая снова пожалуется на головную боль. Чан чувствует себя слишком уязвимым и решает выпасть из мира хотя бы на день. Но телефон пиликает входящим. Сердце замирает на долгую секунду, но Джисон лишь говорит, что им нужна помощь с записью клиента. Работа забирает всю оставшуюся половину дня. В студии царит относительное спокойствие, в прозрачных стаканах заканчивается холодный кофе, клиент устаёт, но записывается до конца. Ребята заказывают ужин, и Чан после недолгих сомнений остаётся с ними. Разговор течёт неторопливо, Джисон кажется слишком уставшим и непривычно избегает взгляда Чана, а нахмуренный Чанбин не вылезает из телефона. Он отъезжает на стуле от низкого стола, сминая в пальцах сухую салфетку, которая пропитывается жиром от куриных крыльев в панировке. Джисон укладывается на диван, трогательно подгибая ноги, в надежде вздремнуть хотя бы немного. Чёрные круги под его глазами выдают бессонную ночь. И Чан чувствует — вот сейчас ему пора уходить. В воздухе витает неосознанная духота, как перед летней грозой. — Кстати, где моя папка? — проливаются первыми каплями слова Чанбина. — Какая? — едва двигает губами Джисон. Чан утыкается в экран телефона, пытаясь выглядеть незаинтересованным. — С моей музыкой, — продолжает негромко Чанбин, замолкает на мгновение, а потом выдыхает резко, в лёгкой панике, — где моя папка? — Посмотри в корзине, — отзывается Чан безэмоционально. — Она пустая. — Как? — играет в удивление Чан, зная, что обелит себя только одной фразой, — у нас же договор не очищать корзину. — Я знаю! — восклицает Чанбин, его грудь тяжело вздымается, он хаотично щёлкает мышкой заглядывая в различные папки, — её нет. Джисон поднимается, подходит ближе, опираясь ладонями на стол, заглядывает в экран. Они ищут музыку Чанбина, но её больше не существует. — Вы удалили её, — неверяще выдыхает Чанбин, поворачивается на стуле к ним, — серьёзно? Вы удалили её. — Да ты чего? Она, наверное, случайно, — лепечет испуганный Джисон. — Вот так, да? Вы удалили мою музыку? — распыляется Чанбин, сжимает губы в злости, в отчаянии и дикой обиде. — Никто бы так не сделал, — уверяет Джисон, хватается пальцами за затылок, облизывает губы неосознанно. — Джисон, — выдыхает Чан, нарушая своё молчание, — признайся. Чанбин переводит на Джисона взгляд, уже верит Чану. Просто потому что Джисон импульсивный, неаккуратный, а ещё был готов драться за шанс получить место в команде. — Я бы никогда, — выдыхает Джисон, — Чанбин, я бы никогда так не сделал. — Просто скажи правду, — голос Чанбина становится громче. — Серьёзно? — чуть сжимается в плечах Джисон, — я бы никогда. Это нечестно. Я бы никогда так не подставил. — Ты не первый раз забираешь чужое, — прямо говорит Чан, ловит на себе раздражённый, обиженный взгляд. — Забираю чужое? — срывается Джисон, слишком хорошо понимая намёк, — он что, вещь тебе? Чан кривится в отвращении, встаёт накинуть куртку: — Давай без дешёвого пафоса? Щёки Джисона начинают полыхать красным. Его острые плечи напрягаются, он сам весь сжимается, нервно щёлкает пальцами. У Чана появляется дикое желание разделить свою боль. — Героем себя чувствуешь? — глухо говорит он, расправляется в плечах, чувствуя, что сейчас сильнее, — спас от одиночества, да? От бессердечного Чана. В глазах Джисона он видит блеск и точно понимает, что бьёт в самую суть зарождающихся взаимоотношений. — Думаешь, первый такой? — сквозь сжатые зубы говорит Чан и кивает в сторону Чанбина, — вставай за ним в очередь. Пятым будешь. — Вы серьёзно сейчас будете делить чью-то задницу? — чеканит Чанбин, встаёт гневно со стула, неосознанно машет ладонью в сторону компьютера. — Пиздец, отвратительно, — выплёвывает Джисон, — как же вы мерзко говорите, как же вы мерзко относитесь к людям, — его маленькая ладонь сжимается в кулак. Чан видит, как глубоко он дышит, как нервно облизывает губы, как напрягаются его плечи. Джисон не пугается того, что он ниже, что он хрупкий и совсем неспортивный. Он готов броситься на них обоих, защищая даже не себя. На мгновение Чану хочется, чтобы Джисон его ударил. — Файлов нет, отношений у меня тоже нет, — холодно говорит Чан и поворачивается к Чанбину, — делай выводы. — Оказывается, я вас совсем не знаю, — отзывается Чанбин, одинаково обиженно глядя на них обоих, и уходит из студии. Мелкий дождик едва видимыми каплями остаётся на волосах, утяжеляет куртку и капюшон свитшота. Чан сам не замечает, как добирается до дома. Ему не с кем поделиться переживанием, не с кем расслабиться. Он оттолкнул всех, кто был рядом и хоть немного давал силы. Теперь с Чаном осталась лишь всепоглощающая усталость. Сидя на продавленом диване, Джихё перебирает документы, чеки и исписанные листочки. Невесомо поправляет очки, глухо приветствует Чана, удивляя его бледной кожей. Кажется, утром мама выглядела бодрее. Чан уходит на кухню поставить чайник. Хочется согреться, почувствовать себя собой. Хоть на одно мгновение задуматься — а знает ли сам Чан себя? Он глупо зависает невидящим взглядом перед пустой кружкой с едва стёртым рисунком и не сразу слышит недовольной голос Хёнджина. — Что значит заблокирована? — спрашивает он у Джихё, когда Чан возвращается в гостиную. — Что опять случилось? — Чан пытается на корню погасить воспламеняющийся конфликт. — Моя карта не работает. — Потому что она заблокирована, — вновь повторяет Джихё, устало опуская ладони с бумагами на колени. — Да как? Почему? — Потому что ты приходишь и блюёшь в гостиной. — Вы заблокировали мою карту? — восклицает Хёнджин, смотрит то на Джихё, то на Чана, — я позвоню папе, — он срывается в комнату. — Он и заблокировал, — в след говорит ему Джихё. — Мам, ну зачем? — негромко выдыхает Чан. — Чан, я тоже очень устала, — говорит она чётко и нервно, — что мне ещё делать? Хёнджин возвращается почти сразу, так и не выпуская телефона из рук: — Что вы ему сказали? — срывается он на крик, — что вы сказали? Мне нужны деньги! — Хёнджин, не кричи, пожалуйста, — просит негромко Чан, по привычке выставляя ладонь вперёд. — Что вы сказали? Как я без денег? Позвони папе, — обращается он к Джихё. Она вновь кладет пальцы на висок, безэмоционально замечает, что никому звонить не будет, а Хёнджину стоит успокоиться. — Мне нужны деньги! Что вы меня мучаете? — не замолкает Хёнджин, — как я вас ненавижу. Вы лишили меня всего! Опять. Зачем он заблокировал? Его голос неприятно разносится по пустой комнате, ударяется о стенки, раздражает перепонки. Чан морщит нос и хочет только покоя. Это его лишили всего. А он ни на кого так и не накричал. — Хёнджин, успокойся, пожалуйста, — пробует Чан ещё раз. — Мне нужны мои деньги! Это мои деньги! — Хёнджин, — Чан ужасно устал, — пожалуйста. — Верните мне мою карту! Рука Чана сама взлетает воздух и с резким звоном опускается на щёку Хёнджина. Тот даже возмущенно выдохнуть не успевает, Чан лишь отдаленно слышит удивлённый вздох мамы. Болезненно сгибая тонкие руки в локтях, Хёнджин налетает на Чана, колотит без разбора, заплетается в словах. Он такой тощий, но в истерике будто становится сильнее. Чану приходится приложить усилия, чтобы схватить его запястья, остановить. Он толкает Хёнджина назад, крепко сжав зубы, и заталкивает вырывающегося брата в комнату. Захлопывает дверь со оглушительным грохотом и держит ручку. — Пусти! Пусти! — вопит Хёнджин, бьёт дрожащими ладонями по двери, дёргает ручку, толкает плечом, — пусти! Ненавижу тебя! — он срывается на слёзы, а Чан ещё крепче сжимает зубы и ладонь на ручке, — я хочу к папе! Дайте мне уехать! Пожалуйста! Я хочу.. уехать. Можно мне к папе, — Хёнджин толкает дверь чуть слабее, колотит кулаками, — пожалуйста. Отпусти меня к Сынмину. Можно хотя бы к Сынмину? У Чана не находится больше никаких сил, чтобы держать ситуацию под контролем. Хёнджин бросает попытки выбраться из комнаты, Джихё уставшая и бледная пытается спать, но без снотворного не справляется. Чан в напряжении всю ночь сидит в гостиной, прислушиваясь к звукам в комнатах; на кухне, пытаясь запихнуть в себя отвратительно остывший кофе; в ванной, когда долго смотрится в зеркало, пытаясь хотя бы отдалённо увидеть в отражении себя. Уверившись, что семья спит, утром он выходит до магазина. Набирает продукты к завтраку, пытается занять мысли бытовой работой. Донести покупки, поджарить хлеб, сварить маме кашу, а Хёнджину нарезать ветчину и сыр. Он ведь создан, чтобы служить. У него всё должно получиться. Мама оказывается выходная, но сил заниматься домом у неё нет. Она сбивчиво жалуется на боль в животе и целый день лежит в кровати, отказываясь от еды. Хёнджин из комнаты тоже не выходит, но Чан чувствует едкий запах сигарет сквозь щель в двери и даже немного успокаивается. Пока маму не начинает тошнить. Джихё покрывается липким потом, бледнеет сильнее, а потом её выворачивает выпитой пару минут назад водой. — Чан-и, мне нужно что-то принять, — просит она заплетающимся языком и стонет от боли. А Чана прошибает паникой и гневом. Он не знает, что болит у мамы, не знает, как ей помочь, как облегчить её страдания. Чан звонит в скорую, а машина едет слишком долго. На стоны и причитания Джихё выходит Хёнджин, слегка бледнеет от увиденного, и Чан сам выгоняет его в комнату. Прибывшие врачи коротко оповещают: «Госпитализируем». И в голове сразу рисуются только трагичные картины — операция, скальпели, неровная кардиограмма, писк в палате, халаты, кровавые бинты, больничный запах, трубки в носу, во рту, в шее. Чан сглатывает нервно и оборачивается к Хёнджину: — К Сынмину можешь пойти? — Он уехал с родителями, — тускло отзывается Хёнджин, а Чан понимает, что у него не осталось никого. Он сомневается лишь пару мгновений, когда набирает Минхо: — Маму госпитализируют, не знаю, что будет, не хочу оставлять Хёнджина одного. — Привози. Такси довозит их до слишком знакомого дома, Минхо встречает у подъезда, машет ладонью Чану в машине, а тот только благодарит кивком и срывается в больницу. Маму долго смотрят, возят на каталке из одного кабинета в другой. Но Чан замечает, что после нескольких уколов она уже не стонет. Неведением его мучают сначала двадцать минут, тридцать, целый час. Время перестаёт существовать, а Чан клянётся сам себе, что будет ещё отзывчивее, послушнее, терпеливее. Невыносимо видеть серьёзные лица врачей, впалые глаза пациентов, обессиленные руки, поникшие плечи, закрытые двери, ослепляющие белые лампы и безжизненные голубые стены. Ему ужасно хочется самому лежать в той скрипучей каталке, хочется забрать чужую боль. Но, на самом деле, Чан никогда не был достаточно сильным, чтобы спасать. Тишину небольшой комнаты нарушает щёлканье клавиатуры, тихое шуршание машин за окном, шипящая мелодия в наушниках, которые без дела лежат рядом с Хёнджином. Он сидит на твёрдом диване, опирается затылком о стену, бесцельно смотрит в потолок, пробегается взглядом по длинному стеллажу с книгами, тетрадями, парочкой фотографий и маленькими игрушками из киндер сюрприза или макдональдса. Глаза возвращаются к сидящему на полу Минхо. Он удобно прислонился к стене, ёрзает на сложенном в несколько раз пледе и внимательно вчитывается в текст на экране. В линзах отражаются буквы и неразборчивые картинки. Минхо мягко водит пальцами по кнопкам и даже не смотрит в сторону Хёнджина. Если бы тут был Чан, он бы уже десять раз завалил Хёнджина вопросами о самочувствии, настроении. Его навязчивая забота так сильно контрастирует с безэмоциональным лицом Минхо. — Ты один тут живёшь? — нарушает тишину Хёнджин, сгибает ноги, обхватывая их ладонями. — Ага, — Минхо даже не поднимает на него взгляд. Хёнджин укладывается чувствительной щекой на колени, уставляется в темноту за окном. — Слышал, что боль в животе можно спутать с болями в сердце, — говорит он после недолгого молчания. — Бывает такое, — едва заметно кивает Минхо, переводит на Хёнджина взгляд, — но это не тот случай. Хёнджин лишь кивает и слишком красноречиво вздыхает. — Винишь себя? — спокойно спрашивает Минхо, ловит смятение на чужом лице, беспокойную складку между бровей, — не надо. Ты просто делаешь то, что можешь, в тех условиях, в которых оказался. У Хёнджина не находится слов ответить. В горле неприятный ком, а в голове слишком много ненависти к себе. — Они, к слову, тоже делают то, что могут, — хмыкает Минхо, откладывает ноутбук с колен. — У них паршиво получается, — обиженно усмехается Хёнджин в ответ. — О да, мне это прекрасно известно. Минхо тоже переводит взгляд к окну. Они молча наблюдают за прозрачно-молочной шторой в пол, едва заметной крышей соседнего здания, парочкой окон с жёлтым светом. За ними кипит жизнь. Кто-то устроил вечерний киномарафон, кто-то ведёт душевные разговоры на кухне или поёт под гитару, кто-то в сердцах выкрикивает обидные слова. У кого-то могут начаться водные процедуры или жаркие прикосновения, кто-то ласково смеётся над неразборчивым лепетанием двухлетнего сына, кто-то готовит обед на завтра — заботливо раскладывает приготовленное в контейнеры себе и любимым. — Не существует инструкций, как правильно жить, — говорит Минхо тихо. — Это совсем не успокаивает, — усмехается Хёнджин, смотрит на него уставшими глазами, которым предстоит увидеть ещё много разочарования и печали. — Ну хочешь котов своих покажу? — Минхо по-доброму смеётся и встаёт присесть поближе. Утренний холод пробирается под плотную чёрную куртку и заставляет двигать ногами быстрее, приближаясь к подъездной двери. У Чана в глазах песок, а в голове пустота, но пользоваться гостеприимством Минхо сильно не хочется. Почти всю ночь Чан провёл с мамой в больнице, чтобы выяснить, что ничего серьёзного у неё не нашли. Всего лишь воспалилась старая болячка. Врачи посоветовали лечиться дома и даже не выписали ничего серьёзнее таблеток. А утомленная мама вздохнула спокойно впервые за несколько суток. Когда Джихё уснула в своей кровати, даже не терзаясь болями в животе, у Чана было дикое желание последовать её примеру. Но беспокойные ноги привели его в комнату, тревожные руки привычно включили ноутбук, а измученные мысли превратились в короткий колкий текст. — Прости, что разбудил, — говорит Чан негромко Минхо, который открыл ему дверь. Он едва может разлепить глаза после сна, верхняя губа очаровательно выпячивается, а движения слегка замедленные, когда Минхо мотает головой, приглашая зайти. Они доходят до кухни, а Чан замечает на расправленном диване спящего Хёнджина. Кроме взъерошенных чёрных волос и нечёткой фигуры, завёрнутой в тёплое одеяло, и не видно ничего. Чан со вздохом подмечает, что сам Минхо укрывался пледом. — Мы пиццу ели, — говорит он тихо, усаживаясь на стул, — будешь? — Буду, — также тихо отзывается Чан, наблюдая за совершенно отсутствующим взглядом. Ему не хочется есть, но очень хочется, чтобы Минхо вновь о нём позаботился. Но тот будто не может найти в себе силы на ухаживания в шесть утра, поэтому остаётся сидеть на стуле, совсем закрыв глаза. Чан не может сдержать тоскливой усмешки: — Давай я сам, — и лезет в холодильник. На плоской тарелке появляется кусок залежавшейся пиццы, микроволновка методично жужжит в тихой кухне, а Минхо уходит ополоснуть лицо. Возвращается более бодрым, учтиво спрашивает про маму, больницу, ставит чайник и натягивает на нос очки, чтобы лучше Чана видеть. Жёлтый свет единственной лампы на всю кухню, пузатая кружка с логотипом неизвестной никому строительной фирмы, слишком сухая корочка пиццы и их приглушённые голоса будят в Чане такую дикую тоску, что ему приходится поджать губы и сделать большой глоток медленно остывающего чая. В проёме появляется одетый в пижаму Минхо сонный Хёнджин, щурит один глаз, чувствительный к внезапному свету. — Как Джихё? — спрашивает он хрипло. — С ней ничего серьёзного, — отзывается Чан мягко, — она уже дома, отдыхает. — Значит, и мы домой? — Да, сейчас поедем. Хёнджин кивает и поворачивается к Минхо: — Можно покурить? — На балконе, — легко отвечает Минхо, ловит слегка осуждающий взгляд Чана и забавно передразнивает его выражение лица. Хрупкая и такая долгожданная тишина вынуждает расслабить плечи, почувствовать всю накопленную усталость и боль. Чан слегка поникает, пытается не расклеиться совсем и с силой трёт глаза. Надавливает пальцами, зачёсывает волосы со лба, трёт тонкую кожу. — Ужасно всё это, — негромко говорит он в ладони. И, видимо, выглядит совсем разбитым, потому что Минхо встаёт, подходит ближе и заботливо прижимает к своему животу. Чан с облегчением обвивает тысячи раз изученное тело руками, утыкается в ещё тёплую после сна футболку. Пальцы Минхо заботливо гладят по волосам, массажируют затылок, переплетают пряди. — Но всё ведь закончилось, — мягко говорит он. — Нет, это никогда не закончится, — хрипит Чан. — Закончится, если ты захочешь. — Всё в моих руках? Минхо ничего не отвечает, будто точно зная, что его слова поймут неправильно, но всё равно продолжает ласково гладить. — Когда был маленький, — делится Чан, усмехаясь воспоминаниям, — свечи задувал и всегда одно желание загадывал. «Хочу, чтобы у всех всё было хорошо». Он слышит, как Минхо усмехается вместе с ним, но потом вздыхает. — Это не твоя ответственность, Чан, — говорит Минхо спокойно и чётко, — чужое «хорошо» — не твоя ответственность, — он слегка давит на плечи Чана, отодвигая от себя, чтобы заглянуть в глаза, — и ты сам это знаешь. Внутри Чана такой протест поднимается, ему хочется начать спорить. Красноречиво доказать, что люди должны заботиться, должны помогать, должны спасать. Особенно близких, любимых и слабых. Но быстро вспоминает, что он сам, не смотря на все свои старания, так никого и не спас. Чан пытается проглотить неприятный ком в горле, в последней надежде тянется пальцами к щеке Минхо, укладывает ладонь на светлую кожу. Но Минхо от касания отворачивается и отходит совсем. Чан понимает, что за его «хорошо» ответственность Минхо больше не несёт. Когда они с Хёнджином плетутся в коридор, краем глаза Чан замечает на самой нижней полке стеллажа наполовину собранный набор лего. Он молчит, пока заталкивает шнурки в кроссовки, пока натягивает куртку, пока Хёнджин возится с капюшоном. Но когда поворачивается к Минхо, такому красивому даже после раннего подъёма, не сдерживается: — Не знал, что тебе нравится собирать конструктор, — говорит Чан и тоскливо усмехается. — Мне нравится, когда во мне видят человека, — сдержанно отзывается Минхо. И с губ Чана почти срывается «и я вижу в тебе человека». Такого важного человека, ужасно нужного. Они могут попробовать по-другому, заново, ближе. Чан может быть внимательнее, учтивее, заботливее. Может замечать перемены настроения, спрашивать о самочувствии, о делах, о переживаниях. Может делать комплименты, всегда восхищаться блестящими волосами, аккуратными губами, крепкими руками и даже милыми зубами. Может дарить подарки и водить куда угодно, ни разу с местом не повторившись. Чан может быть лучше. Но не будет. Он не позволяет привычке говорить за себя. Поэтому только кивает кротко, благодарит за помощь и отпускает. ... Заляпанное серыми каплями окно автобуса смешивает голые деревья, спешащие машины, редкие магазинчики и заправки в один сплошной беспорядок. Прислонившийся к стеклу Хёнджин, возможно, даже может разглядеть что-то, но рядом сидящий Чан забывает фокусировать взгляд и теряется в мешанине образов. Громкая музыка пробивается через наушники Хёнджина тусклым гулом. И Чан чувствует лёгкий укол обиды, когда понимает, что Хёнджин не хочет с ним говорить даже сейчас. В последние часы их совместного пребывания. Через двадцать три минуты они прибудут в аэропорт. Чан доведёт Хёнджина до стойки регистрации, поможет с документами и небольшим чемоданом. Они дойдут до зоны вылета, в чуть вспотевших руках Хёнджина помнётся посадочный талон. Чан несколько раз напомнит, как найти нужный выход, как дойти до самолёта, как быстро занять место, как спрятать над головой рюкзак. — Я же летал уже, — кивнёт скомкано Хёнджин. Добавит, что всегда может позвонить, а потом посмотрит задумчиво и навсегда улетит к отцу. Пока мама проходила лечение, Чан договорился с отчимом, решил все вопросы в школе и помог организовать Хёнджину то, что тот так давно хотел. Будет ли Хёнджину хорошо с папой, который бросил его в другой стране с новой «семьёй» и просто откупался деньгами и обещаниями? Чан не уверен. Но он чётко понимает, что его это волновать не должно. За день до самолёта Чан вдруг осознал, что он сам не освободится даже после отъезда Хёнджина. Ему срочно нужно отпустить нити контроля, потому что сами собой они никуда не денутся. Чан не сможет сказать «нет» маме, не сможет перечить клиентам в студии, не сможет пройти мимо очередного подростка с печальными глазами, не сможет не завидовать успешной карьере старательного коллеги или нежным отношениям, которые сам построить не смог. Чан не сможет сфокусироваться на себе. Он будет зашиваться, бегать, волноваться. Будет отдавать все свои силы в пустоту, потому что спасти можно только того, кто хочет быть спасённым. Чан решает начать с себя и покупает билет в один конец. Самолёт унесёт его в другой город, другой мир. Чан останется один. Но это одиночество ему сейчас необходимо как воздух. Встать на ноги и вдохнуть полной грудью, услышать себя, понять мысли и желания. Или хотя бы найти их. Замереть на пару мгновений, которые Чан бездумно отдавал, тратил и похищал у самого себя. Ладони потеют от трепещущего страха, а дышать непривычно тяжело. Но Чан очень хочет осознать, что только его «хорошо» — его ответственность.