Сердце солнечного воина

      И всё-таки Йон начала теплеть к этому солнечному войну. Он отвел её в поселение, хоть ей и не хотелось лишний раз контактировать с людьми, и позволил побыть в одиночестве в выделенной комнате. В ней она смогла расслабиться, хоть человеческие звуки и вечные скрипы и раздражали её довольно неплохой слух. Йон не могла принять всей ситуации, но ради самурая вела себя пристойно, решив не устраивать скандал и не громить всё вокруг. Она не хотела расстраивать его, ведь человек старался и из кожи вон лез, чтобы ей помочь. С неохотой девушка решила принять помощь, всё ещё остерегаясь обмана, однако уже с меньшей подозрительностью. Ёриичи был хорошим человеком, и ему, наверное, стоило дать... малюсенький шанс.       Могла бы она ему дать, если бы он не придумал чудесную идею — переночевать в гостинице неподалёку. Несмотря на то, что Йон плевалась от затеи, мужчина-таки убедил, что это будет здравым решением. Вдруг в лесу остались ещё демоны? А поскольку Ёриичи действительно испугался за неё, журавль подумала, что было бы некрасиво отказываться от предложения.       Йон никогда не понимала всё таинство человеческих домов. В них не было никакого смысла, особенно, когда дело касалось очень интимных вещей. Как люди могли додуматься мыться в онсенах? Йон никогда не понимала пристрастия людей к этим бочкам с водой. Поскольку её животная натура выделялась чуть сильнее, несмотря на её маску с человеческим лицом, она предпочитала мыться под проливным дождём в образе журавля. Расправляла крылья, по которым стекали капельки воды, и весело кружилась вместе с водой, несущейся с небес, в продолжительным танце. Стоячая вода пугала птичку, а пристрастие людей к бочкам — отвращало. Будучи пернатой в душе, Йон боялась большой воды, потому что не умела плавать, да и её перья были этому не рады, так ведь и крылья можно потерять. Но не только онсены смущали ёкая.       Спальные места никогда не давали ей покоя. Она представляла, что на полу люди занимались своими мерзкими вещами, так еще и потом ложились на потные одеяла. Йон была чрезвычайно чистоплотной птицей, а потом предпочитала превращаться в журавля, чтобы спать стоя. К тому же так было гораздо удобнее, вдруг кто-нибудь из смертных решит напасть. А так она могла распахнуть крылья и во мгновении ока взлететь.       Любовь людей к постоянному шуму всегда вымораживала девушку. Йон никогда не понимала, почему столь незначительные существа — столь крикливые и шумные? Как у них не отсохли уши от вечных трещаний? Ёкай отошла к окну, в котором рассмотрела улицу, не отличавшуюся от всех прочих людских улиц: на неё уже выползли мерзкие торговцы, пихающие свои товары сонным прохожим. Гам от их обещаний и заверений раздражали нервы девушки, а её человеческие уши завернулись в улитку. Она проснулась уже давно, потому что спать в этой тщедушной гостинице было сродни смерти.       Решив немного расслабиться, Йон сняла одежду и превратилась в птицу. В шкуре животного переносить тяжбу нахождения в добровольной клетке. Она уселась на импровизированное гнездо из одеяла и подушки, положив свою голову к себе на туловище. Не успела Йон чуть-чуть прийти в себя, как в её комнату постучались. А потом начался бедлам: вошла маленькая слуга, а от её пронзительного крика чуть не рухнули стены. Девушка так испугалась птицу, что понеслась по коридору, сверкая пятками. Йон устало гаркнула и превратилась в человека, чуть не впечатав руку в своё лицо.       На крик из соседней комнаты послышались звуки, а после к ней вбежал Ёриичи, который то ли подслушивал, что происходило, то ли караулил вход. Он не сразу понял, что Йон была раздета, однако в его глазах и движениях сквозило беспокойство. Самурай оборачивался в поисках ужасного чудовища, но когда понял, что никого нет, вернулся алыми очами к девушке.       — Я просто превратилась в журавля, а девушка испугалась, — объяснила ёкай, пожав плечами.       Ёриичи понимающе кивнул, нисколько не показав неловкость, хотя его взгляд и остановился на наших изгибах девушки. Он скоро отвернулся, закрыл дверь, чтобы никто сюда не вошёл. Мужчина проследовал к окну, пытаясь не разворачиваться к журавлю.       — Прости, что влетел к тебе без спросу, — чуть помедлив, он всё-таки смог выдавить из себя слова: — Прошу, оденься.       — У вас у людей какие-то проблемы есть с голыми людьми? — Йон подошла чуть ближе, кошачьей походкой. Поскольку настроение у неё было не ахти, она захотела слегка подшутить над вечно серьёзным охотником. — Ёкаи часто ходят голышом. Нам нравится чувствовать воздух, ласкающим нам спину, и воду, стягивающую кожу...       — Вы — свободный народ, но у людей так не принято, — в свою очередь, отозвался Цугикуни, старательно вглядываясь в аккуратные пики домиков.       — Одежда стесняет в движениях, часто пачкается, а некоторую вообще непонятно, как носить. — Йон пристроилась сбоку и посмотрела на мужчину в упор. Его красивый изгиб подбородка блестел на солнце. Удивительно, что она начала замечать его мелкие детали во внешности. — Без одежды гораздо легче. И да, мы без неё чувствуем себя свободнее. Люди придумали эти ткани сами, мы просто решили подражать вам, чтобы не слишком выделяться.       — Выделяться? — Его вечно спокойное лицо отразило неловкость.       — Как-то я вышла голая к людям, а они начали кричать и разбегаться. — Вымученный вздох разнёс микроскопические шмотки пыли на прозрачной шторе. — Дикари. Совсем не понимают всю прелесть того, когда ты свободен от глупых лоскутов и поясов.       — Эта бедная слуга тоже не ожидала, что в комнате окажется птица, а не человек.       — А кто её просил ко мне входить? Сама виновата, дуреха. — Йон была недовольна, что человек смеет с ней спорить в вопросах одежды.       — Йон... — чуть было не оглянулся на неё воин, но вовремя передумал, и продолжил стоять, как статуя, всматриваясь в дальние дали.       — Тебя тоже смущает, что на мне нет одежды? — искристое веселье заразительно зазвучало на губах девушки. Йон нравилось подтрунивать над ним.       — Не совсем...       — Тогда посмотри на меня, — почти приказав Ёриичи, она взяла его руку и стянула в запястье.       Минута молчания опустилась на комнату, а его сердце вдруг чуть беспокойно взвилось. Она услышала это трепетание, как будто бы маленькое биение крыльев бабочек. Её улыбка разверзла уста, оставив окончательно довольной. Он выглядел пораженным и смущённым одновременно, его ресницы в такт сердцу затрепетали. Ни один демон не смог застать его в таком уязвимом состоянии. Конечно, она не желала над ним издеваться подобным образом, но отомстить за то, что он решил оставить их здесь, было необходимым. Тем не менее мужчина не стал подчиняться её словам, а потому быстро вытащил руку и развернулся. Он словно убегал от её вездесущего внимания. Он убегал так, как никогда, и она знала, что для него это совершенно не присуще. Ёриичи никогда не сбегал от проблем, внезапностей или неловких ситуаций, но сегодня был странный день, полный сюрпризов.       Йон смеялась ему в спину, а по комнате разливался скрежет стрекозы и колокольчиков. Она увидела легкий намёк на румянец под глазами, и это развеселило её пуще прежнего.

***

      Они договорились пойти и посмотреть на деревню, хоть и девушка отказывалась от этой затеи. Йон не любила бродить по улицам, на которых ходили двуногие существа, однако ради самурая можно было и потерпеть. Всё-таки благодарной она умела быть, а потому позволила себя уговорить, но только на этот раз. Конечно, её начали обуревать сомнения, после того, как она над ним подшутила, однако Ёриичи уже в намеченный час был около её двери. Ей пришлось надеть хаори, чтобы и дальше не смущать и не пугать своим видом людей.       Они вышли из гостиницы в таком молчании, словно между ними пробежала черная кошка. Тем не менее Йон это нисколько не смущало, ведь она молчала годами, иногда и десятилетиями. Что для ёкая время?       На их уличке деревня раскинулись в благоухании, будто случайно их оброненило какое-то божество, а горстка домов само выросло, словно какой-нибудь сорняк. Соломенные крыши в большинстве своём, потемневшие от дождей и времени, мягко изгибались под тяжестью лет. Несколько домов показывались с черепицами, с традиционными воротами, но принадлежали они зажиточным самураям, управленцам этого края. Узкие улочки, вымощенные гладкими от тысяч шагов камнями, вились между деревянных заборов, за которыми слышался шелест бамбука и перешептывание вечернего ветра. Воздух был напоен запахами жареного тофу, сквозивший из приоткрытых окон, дымком очагов и сладковатым ароматом осенних хурм, разложенных на разнесённых по закаулкам рыночных лотках.       Цуру, мерцавшая серебренными волосами в лучах солнца, шла неторопливо, её серые глаза скользили по лицам людей. Йон только успевала следить за ним: то кто-нибудь маленький и вертлявый, исчезал в толпе, то снова появлялся, держа в руках то печеный каштан, то яркий лист, опавший с прилегающих деревьев. Ёриичи шагал рядом, его спокойный взгляд отмечал каждую деталь — усталую улыбку старика, торгующегося за рисовые лепешки, смех детей, гоняющих по пыльной дороге деревянные обручи. Йон тоже за ним наблюдала и подметала, что ему нравилось смотреть на счастливых людей. Он был доволен, хоть это было и не видно под маской глубокого смирения.       — Смотрите, — Йон ткнула пальцем в сторону лотка, где мать с серьезным лицом выбирала рыбу, а ее дочь, лет шести, с восхищением разглядывала связку алых бусин. — Она хочет эти бусы. Но мать купит рыбу, а не безделушки.       Она заметила, что люди в этой деревне жили без излишков. Бедность подгоняла их отказываться от многих благ, которые могли бы им предложить торговцы.       — Так устроен мир, — Цуру склонила голову. — Люди всегда выбирают между тем, что нужно, и тем, что хочется. Ёкаи не отказывают себе, они всегда берут, что хотят.       Ёкаи гораздо сильнее и живучее людей. Йон, живя в мире, наполненном волшебством, помнила, что там царят иные законы. Если ты чего-то хочешь, ты берёшь, но ты должен всегда подчиняться правилам, иначе проклятия навеки сведут тебя с ума. Ёкаи не могут соврать, но их изворотливые души приспособились к этим маленьким ограничениям.       — Но разве это плохо? — Ёриичи задумчиво провел рукой по рукояти меча. Его голос звучал успокаивающе, а сам он даже порадовался. — Именно в этом выборе — их сила. Они отказываются от малого ради большего.       На другом конце рынка старик в потертом кимоно продавал крошечные фигурки из дерева — лошадок, собак, лисиц. Дети толпились вокруг, разглядывая их с горящими глазами. Один мальчик, в заплатанной одежде, долго стоял, сжимая в кулаке единственную монету, потом протянул ее старику и выбрал лисенка. Его лицо озарилось такой радостью, что даже Йон замолчала, наблюдая.       — Он запомнит этот день, — прошептала цуру.       — Старик — тоже, — добавил Ёриичи. — Потому что даже одна монета может быть счастьем.       Солнце коснулось вершин далёких гор, и деревня начала погружаться в вечерние сумерки. Казалось бы они гуляли всего ничего: пару часов от силы, однако темнота всегда наступала внезапно. Ночь всегда сторожила день, а день всегда подбирался, сменяя ночь. Божественные помысли никогда невозможно было понять. Возможно, Аматерасу решительно настроена дать существам отдохнуть от её вездесущего солнца. Йон заметила, как некоторые люди неслись с огненными палочками к каким-то железным конструкциям. Фонари зажглись один за другим, отбрасывая теплые круги света на землю. Где-то запела сямисэ́н — грустно, протяжно, будто рассказывая историю, которую знали все, но никто не помнил до конца. Удивительно, что люди что-то понимали в поэзии и музыке. Йон прожила среди них не так уж много, но не видела ничего столь интересного, как сейчас. Оказывается, они тоже поклонялись мелодиям, которые создавали пальцы и голоса.       Проходя в тишине, какими-то образом они вышли к реке, где старый мост, почерневший от времени, отражался в темной воде. На другом берегу женщины в ночных сумерках полоскали белье, их голоса сливались с шепотом волн. Дети, еще не угнанные родителями домой, пускали по воде бумажные кораблики.       — Скоро ночь, — сказала цуру, глядя, как последний солнечный луч тает вдали, — но они не боятся. — Йон улыбнулся, наблюдая, как мать зовет сына ужинать, а тот, нехотя, но послушно бежит к ней.       — Потому что знают — утро снова наступит, — закончил Ёриичи.       И они стояли в тишине, слушая, как деревня засыпает под мерный плеск реки и далекий перезвон храмового колокола. Такая прогулка вновь позволила девушке почувствовать, что не всё так однозначно и однобоко, как она думала раньше. Люди могли чувствовать, радоваться мелочам, и казалось, что совсем не отличались от ёкаев. Незначительные вещи лишь разнили их, но так они были обычными живыми существами со своими заморочками. Ёриичи странным образом показывал ей стороны жизни, раньше от которой журавлю становилось не по себе. Узнавать людей с таких сторон опасно, ведь они менялись. Вечные ёкаи за всю свою жизнь не изменяли себе: они не росли, не становились другими, а люди в любой момент могли из одного человека стать совершенно другим. Такие перемены пугали и во многих сказках становились фатальными, преимущественно для бедных ёкаев.       Тем не менее потеплевшая душа Йон смогла открыться благородным порывам Ёриичи. В голову ей пришла одна идея: такая неожиданная, что она с придыханием вздохнула.       Алые глаза тут же в беспокойстве взглянули на неё. Но она улыбалась чуть розоватыми губами в таинственной задумчивости.        — У меня для тебя предложение есть, солнечный воин, — мелодичным, как легкий дождик, голосом проговорила она. — Оно тебе понравится.       — О чём ты?       — Пойдём за мной. — Йон взяла его за руку, сцепив пальцы с его собственными, и потянула по мосту.       Цуру задала неожиданное направление: решительно шагала навстречу приближающемуся с каждым шагом лесу.              — Куда мы идём? — невзначай поинтересовался мужчина, с неуверенностью отбивая ногами по земле. Ёриичи и помыслить не мог, куда неугомонная птица решила его повести в этот раз.       — Есть одно чудесное место, в которым людям никогда не попасть. — Она обернулась на него, в её глазах застыла чуждая мягкость, которую она редко кому показывала.       Обуревавшие сомнения тут же сошли с самурая, и, кажется, он уже не так переживал о направлении. Хотя на своё оружие мужчина положил руку, видимо, для полного спокойствия.       Лес встретил их с распростёртыми объятиями, а ветки с приглашением развернули к ним свои длинные руки. Их фигуры исчезли в нём, и только солнце было свидетелем их существования.

***

      Они недолго пробирались сквозь листву, и хорошо, что было ещё не так темно. Цуру внезапно остановилась посередине опушки, поглядела то в одну сторону, то в другую. Её серебрянные волосы мерцали в пробирающихся отблесках света. Она повернула голову к самураю, который тихо наблюдал за её действиями. Он не вмешивался, заняв выжидательную позицию, но тем не менее постоянно оставался начеку.       — Можешь расслабиться. — Йон медленно улыбнулась, засущивая рукава своего черного заори. — Здесь нас никто не тронет.       — Где мы? — тонкая бровь в недоумении взлетела вверх, однако Цугикуни оставался таким же спокойным.       — Я не заметила сразу, что здесь есть разлом... — пробормотала девушка, задумчиво посматривая на свои руки. — Сейчас сам всё увидишь. Дай немного сосредоточиться.       С минуту ничего не происходило, однако через пару мгновений из рук журавля вышло легкое свечение. Серебрянные сверкающие блики слетели с кончиков пальцев и закружились вокруг девушки. Её нутро, как и она сама, вдруг ярким светом осветили опушку, отчего даже Ёриичи чуть прикрыл рукавом глаза. Вдруг в пространстве появился маленький зазор. Слой за слоем зазор расширялся в размерах, становился крупнее и шире. Другая сторона леса постепенно исчезала, а открывающийся разлом вдруг открывал совершенно иную сторону жизни.       Наблюдая за реакцией рядом стоящего самурая, Йон дивилась, как он может сохранять спокойствие. Но, казалось, его не смущало, что прямо перед ним вдруг возникло нечто невероятное и волшебное.       Из разлома показался удивительной красоты рынок: лавочки в аккуратном порядке расположились на той же самой опушке, на которой они и находились. Но кое-что всё-таки было по-другому: не был слышен далекий шум близлежащей деревни. В воздухе летали волшебные голубые огоньки, которые сталкивались друг с другом и разбивались на миллиардах маленьких огоньков. Лёгкий туман обвивал их лодыжки цепкими прядями, словно заманивал пройти дальше. Йон подошла ближе к мужчине, довольная тем, что раскрыла ему маленький секрет.       — Как тебе?       — Невероятно, — его голос звучал чуть более заинтересованно, чем прежде. Кажется, то самое стойкое спокойствие, которое окутало его непостижимую душу, отошло в сторону. — Но что это?       — Это базар, — кажется, незнакомое слово его слегка насторожило, но девушка поспешила объяснить, — Я называю его на восточный лад, на самом деле у него другое название, но тебе так будет проще понять, что обычно здесь происходит. — Йон решительно шагнула за границы разлома, а мужчина тронулся за ней. — На базаре обитают разные ёкаи: кто-то опасен, а кто-то нет, но тебе не следует беспокоиться. Просто не отходи от меня и ничего не трогай.       — Я слышал множество историй, но увидеть своими глазами совершенно иное. — Ёриичи был сражён, оглядываясь по сторонам с живым, трепещущуим любопытством.       Йон никогда не видела его настолько оживлённым, а потому засмотрелась. Она почувствовала, как на щеках появляется что-то тёплое и приятное.       — Такие разломы — редкость. В них частенько бывают ёкаи, но с течением времени количество лавочек сокращается. Если бы мы пришли сюда сто лет назад, то не нужно было бы уходить настолько далеко в лес. — Девушка с глубоким счастьем осматривала мистические лавочки, и её душа, как никогда, радовалась, что такие места всё-таки сохранились.       По обе стороны от них выстроились призрачные лавки – их деревянные стены дышали, расширяясь и сужаясь в такт невидимому сердцебиению. Бумажные фонарики, подвешенные на невидимых нитях, мерцали холодным синим пламенем, отбрасывая на землю дрожащие тени – слишком много теней для стольких людей. За каждой сидел ёкай, мирно пересчитывал свои пожитки, которыми он обладал. Приятно было видеть, что ёкаи ещё не все извелись, такие мелкие сошки не были редкостью в мире людей. Волнение вызывало то, что от высших ёкаев не было ни слуху, ни духу. И Йон надеялась, что они только побродят по базару, но может, найдут зацепки, куда пропали её сородичи.       — Хочу также предупредить. Ёкаи не могут солгать, но их речи опасны. Постарайся не говорить ни с кем, и если кто-то к нам пристанет — говорить буду я. — Йон получила на своё предупреждение утвердительный кивок, и они зашагали дальше.       Первой привлекла внимание палатка из желтого шелка, пропитанного запахом ладана и чего-то сладковато-гнилостного. За прилавком, сложенным из человеческих костей и костей различных животных. А за ней сидела женщина с длинными черными волосами, с маской, скрытой веером из перьев ворона.       — Купи ветер, путник, — прошелестел голос, исходящий будто бы из самой глубины веера. — Ветер с последним дыханием умирающих. Вдохнешь – узнаешь, как это – прощаться навсегда.       Йон не обратила на завывания холодных губ женщины, лишь хмыкнула и прошла дальше, стискивая руку Ёриичи. Не нравились ей такие жуткие ёкаи-падальщики. Тем не менее женщина с ненормально длинными и гибкими пальцами указала на ряды хрустальных шаров, где клубились алые дымки. Йон постаралась увести Ёриичи подальше от этой лавки. В каждой вещи ёкая, какой бы безобидной она ни была, хранилось маленькое незаметное проклятие. От такой грязи потом избавляться было очень тяжело. Так что ко всем покупкам на базаре следовало относиться со всей серьёзностью.       Чуть дальше, под навесом из паутины, мерцали рулоны ткани, переливающейся, как вода в лунном свете. Торговец – высокий, слишком высокий мужчина в шляпе, скрывающей лицо – молча протянул край материи. Ткань струилась между пальцами, оставляя ощущение слез на коже. Он загородил им ход и не давал пройти, стараясь их взять в руки ткань. Но девушка лишь посмотрела на мужчину, выжидательно ожидая его рассказа. Она встала впереди Ёриичи, чтобы тот даже и не думал к нему подойти.       — Одеяние из этой ткани сделает тебя невидимым для зеркал, цуру — прошептал торговец, слегка приподняв шляпу, под широкими полями которой нет лица – только черная бездна и две бледные точки, похожие на глаза.       Журавль покорно склонила голову и бесслышно поблагодарила, а потом, обогнув мужчину без лица, повела Цугикуни дальше.       Где-то дальше играла флейта – томные, вибрирующие ноты, заставляющие зубы ныть от странного резонанса. Это не мелодичный сямисэн в деревне, а настоящий интересный завиток в музыке, которые можно было описать, как шелестение миллиарда паутин. Удивительная медодила заставила их сбавить темп и остановиться, прислушиваясь к странной музыке. Они обернулись и увидели слепого старика в рваном кимоно. Его пальцы порхали над инструментом, но флейта... флейта была сделана из тазобедренной человеческой кости. За спиной у старика стояли три фигуры в одинаковых масках – улыбающейся, плачущей и пустой. Они не двигались, но можно было почувствовать, как их взгляды, если за масками вообще были глаза, скользят по их коже.       Решив не останавливаться около старика, они пошли дальше, и цурц наконец выдохнула:       — Почти на месте. Тут можно передохнуть.       В глубине базара, у самого края, где доски настила уже начинали рассыпаться в темную воду маленького пруда, созданного природой, стояла крошечная беседка. Внутри, за столом из черного дерева, девушка с маской кабуки разливала чай. Она увидела посетителей и захлопотала, приглашая их за стол.       — Я сейчас же позову хозяина. — И испарилась в воздухе. В следующую секунду перед нами в голубой шляпе предстал тануки.       Енотовидная собака на двух ногах засмеялась и с удовольствием хлопнула по лапкам. Ёриичи удивлённо посмотрел на девушку, но Йон знаком показала, чтобы он сохранял молчание.       — Какая неожиданность! Уже давно я не видел цуру во плоти, так ещё и в пограничье. — Он уселся за материализовавшийся стул рядом с ними, а девушка тем временем принесла им поднос с заваренным чаем и стаканами.       — Этот чай вернет тебе то, что ты забыл, — сказала она, и ее голос звучал как звон разбитого стекла. — Но за каждое возвращенное воспоминание ты потеряешь одно из нынешних.       Ее рука, когда она протягивала чашку, была холодной, как могильный камень.       — Спасибо за угощение, но мы пришли не за воспоминаниями. — Йон отклонила подношение, и девушка, поставив всё обратно, вновь исчезла так же рьяно, как появилась.       — А зачем вы пришли? — хитро прогудел тануки, положив свои лапы на стол. Его морда исказилась в предвкушении. — С вами журавлями строить деловые отношения очень сложно. Может быть, ваш спутник будет с нами работать?       — Нет, он немой, и, к несчастью, поговорить не получится, — довольно быстро сориентировалась птичка, подав сигнал самураю, чтобы вообще не открывал рот. Она не соврала, да и вопроса прямого не было от тануки, чтобы она ответила по-другому.       — Какая жалость,— в голосе ёкая не было и намёка на грусть или сочувствие. — Так, что же вас привело сюда, достопочтенная цуру?       — Хотела узнать, какие новости в нашем мире. Где высшие ёкаи?       — И всего-то? Я думал, вы пришли что-нибудь приобрести, например, яблоки, которые могут продлить жизнь вашему любимому ещё на век... — На этом Йон усмехнулась, но тануки продолжал с самозабвением, — Или мазь от всех болезней.       Цуру чуть ли не задохнулась от возмущения в душе, понимая, что тануки расценил их парочку неправильно. Но решила не возражать, а просто сменить тему.       — Дорогой тануки, давайте не будем отвлекаться от темы. Ваши дары мне очень нужны, и я их приобрету, но в этот раз хочу узнать о нашем мире. — Любезно отклонив его предложение, она улыбнулась и подмигнула притихшему воину, который напряжённо вслушивался в их беседу.       — А новостей не так уж много. Я и сам не осведомлён, куда подевались цуру и другие высшие ёкаи. — Он облизал свою лапу и откуда-то возникла миска с мёдом, от которого пахло так сладко, что нос закручивался от аромата. Причмокивая, тануки слизал немного мёда. — Вы первая, кого я увидел за столь долгое время.       — Как жаль, что вы, обитающие то там, то тут ничего не знаете.       — Единственное, что могу сказать, все ёкаи повально стекаются в столицу. По каким-то причинам на окраинах стало вдруг опасно. Ходят слухи, что участились нападения каких-то странных тварей, но это не точно, — тревожные слова тануки заставили Йон беспокойно заёрзать на месте. Дух тем временем с величайшим удовольствием доел свой мёд.       — Что ж благодарю, этого будет достаточно. — Она решительно встала из-за стола, уже готовясь сообщить Ёриичи, что они уходят. Однако тануки их остановил.       — В честь того, что меня посетила великолепная цуру, я не могу не подарить вам замечательную вещь. — Тануки быстро убежал за стойки и поднёс бусину на подвеске. — В этой бусине ничего такого нет...       — Я знаю, что это такое. Хорошо, принимаю твой дар, тануки. — Она без лишних слов взяла подвеску в руки. Благодарственно улыбнулась духу, который счастливо улыбался в ответ. — Да пусть император духов хранит вашу лавку.       — Госпожа, вы так щедры. — Тануки им подмигнул. — Доброй вам дороги в мир людей.       Йон сомкнула в руках неожиданный подарок и повела самурая в обратный путь. Когда они отошли на внушительное, Ёриичи наконец-то смог разговаривать и, естественно, обрушился на неё с вопросами.       — На самом деле, мы пришли не просто так сюда. И мои опасения подтвердились. — Йон с грустью посмотрела вдаль. Скоро рассвет сотрёт разлом и до следующего вечера не откроется путь обратно на базар. Возможно, он даже переместиться в другую часть света. — Придётся искать путь домой, чтобы узнать, что случилось.       — Я могу помочь. — Ёриичи, державший её за руку, в поддерживающем жесте сжал ладонь.       — Ты всего лишь человек... Но если ты готов, я не стану тебя отговаривать.       Он утвердительно кивнул, словно подтверждая свою готовность в любой момент окунуться в омут её проблем.       — Как ты смогла так ловко договорится с тануки? — не понимал воин.       — Они глупенькие немного, да и я очень авторитетная дама в нашем мире. — Чуть засмеялась девушка, и услышала приглушенное хмыкание от мужчины.       Йон остановилась на мгновение и встала прямо перед ним. Они стояли так близко, что она могла чувствовать его теплое дыхание на макушке. Такая близость вызвала в ней какой-то иррациональный трепет, который она не ощущала никогда прежде в своей долгой жизни. Словно внутри неё проклюнусь через почву несколько бутонов пионов.       — Наклонись, — прошептала она срывающимся голосом, в котором слышалось нескрываемое волнение. По какой-то причине он подчинился, согнулся, и его голова оказалась на одном уровне с её.       Цуру стушевалась, увидев лицо солнечного воина так близко. Кажется, на её прозрачном лице поступил легкий румянец. Она собралась с силами и всё таки потянулась за подвеской с бусиной. От Ёриичи тянулся такой свежий и мягкий аромат солнца, что она готова была провалиться под землю. Его глаза смотрели в её серые с таким спокойствием, что журавлю было тяжело распознать, что он в действительности чувствовал. Руки Йон вдруг затряслись от неожиданности, нежное прикосновение для неё впервой. Ёриичи, заметив, решил помочь и положил на её, помогая надеть на себя бусину. Сердце ёкая кинулось впляс, но она смогла выровнять хотя бы дыхание. Мужчина быстро опустил руки, однако не разгибался, ожидая, что она сделает что-то ещё. Йон лишь поправила ему бусину, которая осталась поверх алого хаори. Её взгляд сосредоточился на бусине и руках, поскольку всё остальное заставляло нервничать и испытывать неловкость.       Она случайно тронула его за щёку, мягко погладив, и таки отошла, ощущая повисшее между ними напряжение.       — Эта бусина пригодится нам в случае неожиданной опасности в моем мире. — Быстро восстановив равновесие, она мотнула головой, и они направились к выходу.       — А как же ты? — Он порывался снять с себя подвеску и отдать ей, но цуру быстро его остановила.       — Это подарок тебе от меня. За то, что заботился обо мне. — Йон мягко улыбнулась, чувствуя приятное покалывание в сердце. Она целую вечность никому ничего не дарила. — Я всегда могу обернуться птицей и улететь, если ты вдруг забыл.       — Спасибо. — Ёриичи чувственно улыбнулся, рассматривая такой необычный и волшебный подарок от птички. Его улыбка не могла не заворожить цуру, которая на мгновение потеряла ориентацию в пространстве.       Как же он был красив, когда его губы украшала настоящая, не обременённая болью и страхами, улыбка.