Никтофобия

Но чем ближе мотыльки к источнику света, тем резче раздражающее действие этого света. Но почему мотылёк не разворачивается и не улетает прочь? Дело в том, что глаза насекомого начинают адаптироваться к свету. Поэтому то, что находится позади, мотылёк воспринимает как тёмную стену, через которую невозможно пробиться. Остаётся один выход — на свет.

***

      Вэл всегда старался заснуть раньше. Чтобы Вокс продолжал светить, играя роль своеобразного ночника, без которого Валентино попросту не мог нормально спать. Признавать это было стыдно, как себе, так и тем более другим, об этом его страхе не знал никто… Разумеется, кроме Вокса. Конечно, не со слов самого Вэла, он бы в этом не признался никогда, но это было очевидно по тому, как без источников света рядом он теряется и попросту цепенеет, и как тут же бросается к таковому, если он всё же появится. Вокса всегда видно, и благодаря экрану, и его любви к изображению своего личика куда только поместится, отчасти это тоже помогало, но, конечно, не так, они ведь не светятся.       От проявления заботы или попыток предложить помощь Валентино отплёвывался как от святой воды, продолжая эти свои игры в сильного и независимого, которому никто не нужен и вообще он с Воксом ради развлечения. Почему не с одной из своих шлюх? Очень просто! Этих тварей вне работы надо отлавливать по всему городу и затем долго и нудно принуждать, в основном через страх и насилие, в то время как Вокс был достаточно податлив, можно было покрутить у него жопой перед лицом пару раз и всё, он весь его, да и плюсом, разве достойны ЕГО, самого Валентино, властителя всея порнухи, какие-то там подобранные с трассы ничтожества? Валентино сам выводил их в люди, а Вокс уже добился всего, когда Вэл только устраивался в своей загробной жизни. И никто из них так не светился, разумеется, но каждый раз, когда дискуссия заходила на эту тему, Валентино перечислял всё упомянутое ранее, кроме этой детали.       Но разве можно от Вокса что-то скрыть? От того самого демона, чьи камеры стоят даже в трещинах уборных из полузаброшенных зданий в самых чахлых районах Гордыни? От его глаз никто и ничего не в силах спрятаться, а про вызывающее поведение любовничка и говорить было нечего. Вокс, разумеется, всё знал и понимал, и даже давал Валентино подачки. Включая то, что он держался максимально долго, чтобы не уснуть первым и не выключиться, лишая мотылька так нужного ему света. Также было и сегодня, и всё же… Что-то пошло не так. — Вокс?.. Вокс?       Полусонно промямлил мотылёк, приподнимаясь на кровати. Вокруг слишком темно. Что случилось? Что за внезапное пробуждение? Что-то приснилось? Он не мог понять или вспомнить, но сейчас его волновало не это. Прошли всего лишь две какие-то жалкие секунды, а его уже сковало это отвратительное, липкое чувство паники. Эта темнота вокруг… Слишком давящая. Такая плотная и непроглядная, будто сейчас сожмётся вокруг него и раздавит, как мушку на стекле. Такая, будто глаз он и не открывал, будто ослеп окончательно. Нервно выдохнув, Валентино подорвался на месте, теперь шаря руками по простыне, пытаясь найти своего отключенного наощупь. Разве может быть настолько темно? Разве глаза не должны со временем привыкать и улавливать хотя бы движения? Как бы мотылёк не дёргался, ничего найти или заметить не мог, в итоге срываясь на свой классический истеричный крик. Требующий, как обычно, но теперь с ощущаемой нотой страха. — ВОКС!!!       Кажется, облазил всю кровать. Ничего. Он здесь совсем один. Наедине с этим съедающим заживо ощущением, сжимающим его снаружи и сжигающим изнутри. Он не заметил, как слёзы побежали по лицу, из-за криков брызгала слюна, стекая по подбородку вместе с солью, создавая отнюдь не приглядную картину. Куда он мог деться посреди ночи? А что, если Валентино вообще сейчас не здесь? Что, если вырубился с кем-то из съёмочной группы в их же койке и благополучно об этом забыл? Вот же мразотная ситуация. Резко поднялся посреди ночи и стал безответно взывать к своему возлюбленному, как… Да это было настолько стыдно, что в голову ничего не приходило! Если кто-то станет этому свидетелем, то ему придётся как минимум умереть, как максимум получить набор ударов бляшкой до мышечных волокон и отрезанный язык.       Дышать всё ещё тяжело, он содрогается всем телом, теперь уже сжимая в удушающих объятиях собственное долговязое тело. Завернулся в свисающие со спины крылья, заодно распушив «воротник», чтобы закрыл наполовину лицо. Он уже не знал, что ему делать. Он не может просто взять и успокоиться в такой обстановке, он не может спрятаться от неё, если зажмурится, то станет ещё хуже, а если попробует уйти — тем более. Вэл и при свете умудрялся запинаться о предметы, а в полной темноте недолго шею свернуть, и вообще, как ему узнать, куда идти? Здесь всё одинаковое, плотно-чернющее, душащее. Идти некуда, идти незачем, его действительно прижало в одном положении со всех сторон.       Тяжёлое полотно прорезал маленький, но столь яркий лучик. Открытая дверь, к которой Вэл тут же повернул голову, наконец, отпуская сжатые до онемения участки кожи, а он и не замечал, что вцепился сам в себя намертво. В луче из коридора его спасительное голубое пятнышко, которого он тут же принялся проклинать, не давая тому вставить и слова. — Вокс, блять, роутер ты злоебучий, какого хуя это было?!       Подошедшего поближе он попытался хлестнуть лапой по экрану, но тот благополучно увернулся. Слишком много трещин Валентино ему доставляет (анальных. простите), но в этот раз, похоже, причина серьёзная. Дорожки от слёз он заметил, но комментировать не стал, хотя сердце болезненно сжалось. — Что было? — Всё ещё закрываясь от избиений, теледемон подполз поближе, тут же чувствуя ногами съёрзанную простыню. — Ты что, испугался?       В самом деле как ребёнок. Оставь на пару минут одного — и всё, истерика, пол ночи потом не успокоить, хотя Вокс и понимал, что ушёл не на минутку, а на все тридцать. Но ведь по веской причине! — Нет, блять, обрадовался дохуя, придурок. Где тебя ангелы носили?! — выглянул из воротника, чтобы вдоволь наораться, хотя голос уже слабел. — Пришлось дать срочное сообщение, не по своей воле свою истеричку бросил. — В пижаме?! Вокс, сука, не настолько я ещё ослеп!       Действительно, в пижаме. Рубашка и штаны с повторяющимся узорчиком в виде отрубленных оленьих голов с маленькими кровавыми лужицами под ними, на любимом для Вокса тёмно-синем фоне. Вельвет постоянно закатывала глаза и повторяла о том, какая же это безвкусица, но Вокс настаивал на том, чтобы она хотя бы в его домашний гардероб не лезла. — Не я же давал. Пришлось передавать информацию этим ебланам из новостной конторы. И заткнись уже, пока я опять не съебался куда-нибудь. — громко прервал Вокс попытку мотылька вернуться к возмущениям, как только заметил, что его рот приоткрылся.       Для Вэла это был удар ниже пояса, причём коронный. Он очень не хотел, чтобы огонёк покидал его снова. Как бы Валентино не хотел это признавать, он был ему очень нужен. Без него уже не получится. Шмыгнув, он подсел чуть ближе, и Вокс его радушно принял, распахивая руки. Моль в них с таким же рвением провалилась, и теперь его хоть и сжимали по-настоящему, это было гораздо приятнее. Краем динамиков Вокс уловил недовольное бурчание на испанском, кажется, что-то матерное. — Да-да, я мудак, шлюха и мразина. Прости, я серьёзно не думал, что ты проснёшься. Больше так не буду, обещаю.       Осторожно поглаживал чуть светящимися неоновыми пальцами голову своего перваншевого друга (мужа вообще-то), иногда задевая усики с намерением пощекотать. — Я здесь, детка, я здесь. Никуда от тебя не денусь, ты же знаешь.       Он всегда светится. Его всегда видно. Даже в самой плотной темноте… Не потеряется. Никуда не денется.