Отойди (ближе)

Смятая банка из-под пива запускается резким пинком точно в флуоресцентную лампу. С потолка сыплются искры, а Юнги в это время отшатывается к стене, мучая волосы растопыренной пятерней. Дыхание, все ещё не успев прийти в норму после яростной читки, звучит в темноте оглушающе. В горле пожар, пересохшие губы потрескались, пульс разрывает виски. А ещё у него стоит член. Потому что ебись конем этот долбаный… – Давненько не виделись. Юнги лопатками и лохматым белобрысым затылком прикладывается к стене, шаря по полутьме слепым взглядом. Не видит совершенно ничерта, зато – чувствует. Короткая усмешка. Мудак. Щелчок запираемого замка в двери. Выскочка. Несколько быстрых шагов. Дохуя думает о себе, если решил, что… Юнги чертовски позорно скулит прямо в жаркий рот, что врезается в его собственный одновременно с тем, как рука накрывает стояк, проводя по нему сверху-вниз, как бы на пробу. Вот так и обсирается во второй раз за эту гребанную ночь перед одним и тем же человеком, которого привык за все годы их тёрок считать зазнавшимся куском дерьма. А обсёр номер раз случился, если кто хочет знать, раньше на каких-то десять ебучих минут, когда они оба стояли на сцене. Их языки тогда тоже дрались, правда, не покидая пределов собственных ртов и не пачкая жадно слюной губы и подбородки. В узких кругах их знали прекрасно и привыкли считать заклятыми соперниками. Таковыми они и сами считали себя. Профи в том, что делают с юности, ловили яркий кайф от дерзости, провокации, взаимной ненависти, что читали друг у друга в глазах. Юнги привык стоять на вершине подпольного пьедестала и всегда с особым удовольствием скидывал вниз Чон Хосока, который раз за разом пытался отобрать титул лучшего в рэпе себе. Но хер ему, пусть поцелует Юнги прямо в задницу и разок сходит на чей-нибудь хуй. А о пьедестале забудет. Не дорос ещё и не дорастет. Они сталкивались всегда, сколько Юнги себя помнил в кругах андеграунда, и дружбы между ними отродясь не водилось, чего не сказать об азарте, ведь Хосок Юнги всегда дышал в пятки. Он был хорош… но Юнги – ещё лучше. И был уверен, что навсегда останется так. А потом Хосок куда-то пропал на несколько месяцев. Кто-то говорил, что он свалил в Тай, кто-то – в Штаты. Кто-то вообще пиздел о том, что его за длинный язык наконец-то по-тихому грохнули. Юнги даже успел заскучать и пустить (нет) в одиночестве скупую мужскую слезу. А сегодняшним вечером в заброшке, куда стянулась толпа агрессивных ценителей дерзких красивых метафор, Юнги неожиданно встретил подарок. Живой, с неизменной бесячей ухмылкой, в черных брюках карго с массивной серебряной цепью и, блять, пирсингом в языке за ровным рядом зубов. Хосок заметил тут же, как Юнги бросил на него свой колючий взгляд. Спрыгнул с какой-то ржавой трубы, подошёл, широко шагая, и тормознул так близко, что заслонил свет для него, более низкого ростом. Зрачки у обоих расширились, будто только что их хозяева вдохнули любимый наркотик. – Готов проиграть мне сегодня? – промурлыкал Хосок. Толпа вокруг в искреннем предвкушении зашумела. Юнги хрипло рассмеялся ему прямо в лицо, прежде чем ответить свое любимое: – Готов снова поставить тебя на колени. Но на этот раз у судьбы план был отличный от его ожиданий. Юнги до сих пор не смог понять: как?! Как он сумел так позорно запнуться… Батл он начал, преисполненный энтузиазма, он из него лился ядом, срывался с языка под мощный бит, что сотрясал голые бетонные стены заброшенного долгостроя, где все они этой ночью собрались. А Хосок кружил вокруг него коршуном, беззастенчиво глядя прямо в глаза и не отводя свои ни на секунду. Ждал своей очереди послушней обычного, а затем раз за разом хрипел в микрофон ответки. Толпа одобряла, шумела и громко смеялась. Потому что Хосок – чертов клоун. Потому что на сей раз не оскорблял, а шутил по-тупому и пошло. Заставлял Юнги вспыхнуть ярче обычного, потому что эта самая пошлость вдруг почему-то стала казаться оскорбительней любой грубости, какую только довелось услышать от Чона. Хосок не сказал про то, что ебал его мамку. Он сказал, как хорошо бы бедра Юнги смотрелись вокруг его талии. Хосок не сказал, что заставит его харкать собственной кровью. Он сказал, что его скулы выглядят так, будто нуждаются в чьей-нибудь ласке. Этот хер не сказал, что этой ночью Юнги разобьёт в пух и прах. Он лишь в какой-то момент сделал резкий шаг к нему, разместив ладонь поперек поясницы. Не давая Юнги отступить и продолжая смотреть ему прямо в глаза. У Хосока были черные, и зрачки в этой их черноте будто пытались высосать из парня его вдруг запаниковавшую душу. Слишком близко. Так, как никогда до. Как не должно было быть. Не у них. Не во время очередного сражения. – Осталось, что ещё мне сказать, детка? – вряд ли кто кроме Юнги слышал, что прошептали эти губы перед тем, как разъехаться в кривую ухмылку. За ними на миг блеснул титановый пирсинг. У Юнги сжалось горло, в лёгких защекотал, и он торопливо вздохнул. И… сбился. Сбился, потому что вместо жёсткой ответки подумал вдруг о том, как приятно оказаться вот так прижатым к этому стройному, но неожиданно сильному телу. Как будоражит этот шепот напротив собственных губ. Как красива может быть темнота. Из мыслей родилось желание. Юнги запнулся. Впервые. Запнулся, стоя перед гребаным Чоном, которого не видел так долго. Запнулся, позабыв на время, где они прямо сейчас, зачем вокруг вся эта шумиха. Когда он очнулся, уже было поздно. Запинаться на батле нельзя. Запинка означает позорный провал, и толкает Юнги с пьедестала в помойную яму. А он под улюлюканье зрителей-гиен толкает Хосока от себя, не жалея сил, чтобы вырваться из чужой хватки. Чон пятится, едва не летит на пол, но его ловит толпа. Они начинают хлопать его по спине, заставляют дать пять, голосят из всех щелей, что наконец-то ему удалось сделать Юнги и забрать себе пьедестал… А Юнги чудится, будто он спит. Он не может понять – неужели это реальность? Неужели все случилось так… просто? Неужели каноны, живущие в нем, смогли без усилий сломаться? Видимо, так оно и есть. А доказательством – его позорная попытка забиться в угол потише и потемнее, чтобы переждать момент личного кризиса в одиночестве, и очередной, блять, провал! Голова чертовски болит: то ли от того, что приложился затылком об стенку, то ли от тонны уродливо-жалких паникующих мыслей. Но мозг работает с переменным успехом, потому что тело, кажется, своей жизнью живёт. Да, определенно своей – жизнью редкостной, дорвавшейся наконец до запретного бляди. Пока его, продолжая голодно целовать, дёргают за ремень на джинсах, расстегивая тот от нетерпения чуть грубо, но видно, что сдерживаясь. И каким-то ебаным хреном Юнги делает то же самое в районе чужого паха, где чувствует отражение своего стояка. Он никогда так быстро не оказывался без штанов, но теперь посмотрите – стоит у той же стены после того, как его к ней развернули лицом, заставив опереться на локти и крепко стиснуть ладони в кулаках. Он чувствует укусы на шее и пальцы на своей заднице. Они мнут кожу, цепко оттягивают, чтобы затем отпустить, хоть Мин не сказал бы, что там вообще есть за что подержаться. Но мудаку за его спиной, вроде, даже нравится. Так нравится, что он рычит ему что-то неразборчивое на ухо, толкнувшись между ног и скользнув по промежности влажным от предсемени членом. Тревожит сфинктер, заставив тот сжаться, шовчик и потяжелевшие яйца. Юнги приходится впиться зубами в костяшки, чтобы снова не проскулить. Он же не чертова сука. Блять, а хотя погодите… – Порвешь меня – и я порву тебе твое ебало. – Не бойся, детка, я буду нежен с тобой. Юнги хочется резко откинуться назад, чтобы затылком сломать нос Хосоку за эти слова, но губы, целующие его в позвонки на покрытой испариной шее, заставляют поступить иначе, и в итоге он прогибается в пояснице. (Да, он все же сука, так и пометьте). Что ж, надо отдать мудаку должное, он реально старается с ним понежнее… если можно вообще использовать это слово в контексте того, как твой задний проход растягивают пальцами, используя слюну вместо чертовой смазки. Но у них с собой нет лубриканта, потому что – сюрприз! – они сюда шли, конечно, чтоб отыметь друг друга, но немного иначе. Хах, жизнь иногда так непредсказуема, мать ее! Хорошо, что Юнги далеко до набожной девственницы, впрочем, как и Хосоку. И после недолгой растяжки Мин чувствует, как чужие ладони ложатся на пояс, и большие пальцы проходятся по его косточкам таза, пока Хосок заставляет его чуть отпрянуть от стены и раздвинуть ноги шире. Он, стоя позади, дышит шумно, как и Юнги. А затем резко прекращает дышать, пока приставляет головку ко входу и медленно подаётся вперёд. Чёртово колечко, блять, мышц раскрывается туго, и это больно, но дрожь, какую Юнги чувствует в бедрах и пояснице, выступает свидетельством того, что ему по-мазохистки приятно. Ебать. Ему нравится этот размер и то, как Хосок, не щадя его, продолжает двигаться, пока не войдёт до конца, прислонившись пахом к его бледным ягодицам и вжав в него яйца. У него горячее, сильное тело, которое толкает немного вперёд, а потом на возобновившемся вдохе отстраняется, чтобы после повторно войти до упора. Второй раз уже легче. Терпимо. Юнги зарывается лицом в сгиб локтя, а второй рукой оттягивает свою левую ягодицу. И сжимает челюсти плотнее, потому что на третьем толчке хочется уже не просто скулить, а стонать. Но им нельзя – за захлопнутой дверью все ещё полно тех, кто считает их заклятыми врагами друг другу. Все остаётся таковым, разумеется, но про этот эпизод спонтанного траха лучше никому больше не знать. Четвертый, пятый, шестой толчок… они будто дают себе время заучить тела друг друга и собственные реакции. А потом спустя миг затишья срывается их общая чека. И Хосок на седьмой раз загоняет в него член так резко, что из глаз едва искры не сыплются. Начинает его драть нихрена не бережно и крепко обхватывает бедра и талию, готовый удержать на себе, если Юнги захочет соскочить. Но он не хочет, он нуждается в большем, он рад получить ещё. Сильнее, грубее, так, чтобы его брали у этой вонючей стены, пока ноги готовы будут держать. Завтра будет болеть ебаная поясница. Она будет пиздецки болеть, потому что Юнги хочется глубже почувствовать в себе чужой член, пусть даже если это будет член этого мудака (или член именно этого мудака?), и он старательно гнется, касается грудью стены, максимально отставив зад. Здесь прохладно, по темной комнате гуляет сквозняк, который то и дело тревожит чувствительный до подрагивания член. Черт, Юнги так завелся, что ствол стоит каменно, и при каждом толчке хлопает по животу, пачкая ему футболку. Он пиздецки чувствителен сейчас ниже пояса. Сфинктер ввиду отсутствия смазки горит от жёсткого, долгого трения, но Мин, видимо, мазохист, потому что эта острота ощущений по-хорошему сводит с ума. Так он лучше ощущает толщину, так он может прочувствовать каждый грёбаный сантиметр: как вокруг натянута кожа, как сжимаются его мышцы. Состояние некой беспомощности доставляет ему удовольствие, он чувствует себя хрупким, подставляясь и позорно позволяя человеку, в этот раз победившему на всех основаниях, трахать себя, сводит колени и хнычет в свой же рукав, понимая, что кончит такими темпами, даже к себе не притронувшись. Но он не хочет так быстро заканчивать, блять. Удовольствие, что он сейчас получает от своего унижения, яркое, ослепляет получше любой опробованной им когда-либо дури. И зависимость от него, кажется, тоже на уровне. Потому он с усилием разрывает хватку Хосока, отстраняется, тут же почувствовав момент, когда они лишились контакта. Это болезненно, хочется снова, чтобы в него вошли и продолжили доводить до безумия, пользуя, словно какую-то вещь, но так же заботясь и об его удовольствии. Блять… В черных глазах Хосока, когда оборачивается, Юнги видит растерянность и огонь. У того грудь в олимпийке ходит ходуном, а ниже – все ещё напряжённый стояк, который Мин все ещё очень хочет почувствовать в себе снова, и посему… – Даю секунду, чтобы твоя задница уже оказалась на полу. Хосок с ним не спорит, пусть даже пол не из самых, мать его, чистых. Видимо, ему тоже невтерпеж продолжить то, на чем Юнги их так грубо прервал. Чон садится, и Юнги тут же его седлает, толкает в грудь, заставляя откинуться, а затем заводит руки себе за спину, самостоятельно беря член в ладонь и пропуская в себя. Черт, в такой позе это так туго и так глубоко… Юнги сводит брови и кусает себя за губу, пока выводит тазом небольшие круги. Член Хосока полностью в нем, и при смене углов проникновения живот каждый раз сладко сводит, потому что удовольствие не просто появляется и исчезает мимолетными вспышками – оно растягивается, как густая патока, оно кажется тяжёлым, тупым, и Юнги уже едва его выносит. Ему невозможно трудно, много и узко, в него с трудом это помещается: как морально, так и физически. Он запрокидывает голову, упирается руками в чужие бедра позади себя и плавно движется. Он чертовски красив сейчас в своем напряжении, контроле над ситуацией и в острой нужде. Хосок сжимает его голое бедро одной рукой, а на вторую сплевывает и касается ею члена, плотно обхватив, начинает дрочить в такт движениям Юнги. Заставляет их обоих задохнуться. Они потные, дрожащие, все ещё на остаточном задоре после батла, толпы, вкуса этой чертовой холодной ночи. У Юнги болят колени, потому что пол твердый, и на его поверхности полно острых соринок. Бедра тоже горят от интенсивных движений, но он заставляет себя сосредоточиться на тонкой грани своего удовольствия, через которую готовится вскоре упасть. Главное не отключиться тут нахер. Он подаётся вперёд, себя буквально роняет, но вовремя упирается ладонями в пол по обе стороны от головы Чона. – Согни ноги в коленях и трахни уже меня по-нормальному, если ты на это способен. Блять, он способен. Хосок чертовски способен. Он берет его поясницу в крепкий захват из двух рук, сгибает ноги и, упираясь ими в пол, делает резкие глубокие толчки. Шумно, агрессивно и выбивая дух. Юнги не сдерживается, целует и кусает его в губы, в челюсть, помечает тонкую кожу на шее и глубоко втягивает в себя запах чужого парфюма. Он никогда до этого не замечал, как вкусно пахнет от этой сволочи, но запах реально может снести крышу. Как хорошо, что та уже давно поехала. – Давай, детка, кончи первым для меня. – Тихо на ухо и так по-интимному, что в Юнги не находится сил для агрессии. Он замирает всем телом и беспомощно сокращается внутри, чувствуя, как его член вновь берут в руку и ласкают, помогая качественно кончить. Вниз по бедру начинает течь тонкой струйкой свидетельство чужого удовольствия – этот гад хоть и вышел, но своей спермой всего его испачкал. Прямо за ухом ложатся печати чужих поцелуев и жар не пришедшего ещё в норму дыхания. – Надеюсь, ты пропадал так долго не из-за того, что лечился от венерички, – отстраняясь, бросил напоследок Юнги. Пальцы были как будто не свои, и штаны подобрать оказалось не так просто, как он ожидал. – О, так ты скучал, пока меня не было? – Хосок ухмыльнулся ему, как делал это обычно, на мгновение отвлекшись от застегивания своей ширинки. – Я по тебе тоже, детка, очень сильно. – Нахуй иди со своей "деткой", – Юнги с отвращением сплюнул на пол. Проходя мимо Хосока на выход, он не поленился толкнуть его плечом. Он не сбегал от него, нет… Ну, по крайней мере, старался так думать.

***

Весь следующий месяц у него жёсткий завал по учебе, и потому в привычных кругах Юнги след простыл. (на самом деле на учебу он как обычно болт клал, но оставим данный факт на совести его и старосты группы, который регулярно стреляет у него косяки, потому не делает палево) Он много времени проводит у себя в съемной квартирке, занимается самопознанием. (курит, как будто в морозилке у него хранятся запасные лёгкие, и бухает, как черт) Открывает в жизни новые горизонты. (пялится по ночам в окно часами, пока не рассветет, но: бессонница? какая ещё бессонница?) Постигает грани творчества, которым раньше все никак не решался дать шанс. (на пьяную голову почему-то все тексты получаются о какой-то блядской тоске и сопливых чувствах непонятно к кому) Короче, жизнь его продолжается, цветет, пахнет. Пахнет, правда, отчаянием, а ещё иногда память нет-нет, да подкидывает в алкогольном угаре запах того самого парфюма, который так ярко слышался на чужой горячей коже в ту ночь… Но разве кто-то думает здесь об этом? Юнги точно не думает. Ни разу. Лишь продолжает свое серое существование, засыпая, вставая и так по кругу. Ему приходят оповещения о тусовках несколько раз за неделю, но он ни одну из них даже не читает. Телефон поставлен на беззвучный режим и вообще вчера где-то им забыт, Юнги так и не вспомнил где. Снова завис над текстом, уже даже не злится, что там что-то сопливое. Блять… может, если он все же загуглит это дерьмо, интернет выдаст дельный совет, как стереть себе память? Ему же совсем немного надо, всего пару часов… Хах, забавно: он живёт на земле уже двадцать с небольшим лет, но все успело порушиться за каких-то два несчастных часа. Может, Хосок всё-таки заразил его чем-то, и поэтому все так хуево? Его феромоны проникли в мозг Юнги через задницу? Поэтому Мин не может прекратить о нем думать? Как извращенец какой-то, получает удовольствие, в котором даже себе никогда не признается, потому что воспроизводит в голове раз за разом их… все. Не только тот секс. А вообще все, что связано с мудаком. Их первая встреча – есть – Хосок был чертовски шумным с самой первой секунды, зачем-то ещё при знакомстве полез обниматься. Первый батл – ну естественно – этот шизоид продолжал лыбиться, даже когда Юнги его смешал с кучей дерьма на глазах у бодро ликующей толпы. Ночи, когда их тусовка просто оттягивалась в клубах, где свои крутили музло – таких эпизодов полно – Хосок неплохо двигался на танцполе, и Юнги мог поклясться, что несколько раз стряхивал с себя его загребущие руки, обещая затолкать их ему в зад. Тот вечер, когда Хосок в первый раз не пришел. Юнги был так агрессивен со всеми, так грубо зачитывал, что сорвал себе голос. Но боль в горле почему-то не так его трогала, как та, что засела глубже… Месяц за месяцем, когда вестей толком не было, а все, что получалось урвать – какие-то дурацкие слухи. Но правду никто не знал. Хосок был известен в их андеграундном обществе, но никого не считал близким другом. Весьма странно для его статуса и возможностей. Эти осень и зима прошли для Юнги скверно. Он списывал все на простуду и уменьшенный световой день. Тот самый миг месячной давности, когда Юнги понял, что снова его видит, и глаза ему не врут. Блять… Он обещает и клянётся себе, что сердце в груди замирает от чистейшей ненависти, ведь больше ему не от чего… не от чего же? Может, в нем там завелись черви? Какой-нибудь солитер? Юнги не против, если так, эта перспектива кажется меньшей из всех зол. Потому что в ином случае он же… Сука, да нет, у него просто глисты. Надо заскочить в аптеку и выпить таблетки… интересно, а их можно запивать абсентом? Ну и, конечно же, в душе он регулярно дрочит на светлую память об их ни-к-чему-не-обязывающем-трахе. А потом сползает вниз по скользкой плитке, ударяется больно о бортик задницей и сидит вот так, пялясь рассеянным взглядом в белую стенку. Возможно, он даже пару раз плакал вот так сидя там. Но это не точно, ведь из лейки продолжала литься вода. Да и с чего бы ему? Короче, все как у всех. Эта ночь не является каким-то исключением, знаете ли. В аптеку Юнги так и не сходил, зато побывал в круглосутке, и на столе пакет-майка с заветным зелёными бутылочками. Несколько пустых стоят тут же, а Мин уселся прямо на полу, жуя карандаш и пачкая себе губы графитом. Текст выходит – полная хуйня, как он уже не раз замечал. Был бы он чуть менее пьян, может, даже расстроился бы, но сейчас просто сдается и продолжает вяло водить заточенным кончиком карандаша по разлинованной бумаге. Кажется, алкоголь помогает ему перескочить все стадии принятия сразу, и на время Юнги смиряется абсолютно со всем, даже с тем, о чем на пьяную голову даже не удосуживаются как следует помнить. А потом во входную дверь раздается стук. После недолгой паузы следом прилетают ещё несколько. Юнги хмурится, потому что никого как не ждал весь этот месяц, так и не ждёт. Может, кто-то ошибся? Кому он нахер сдался, а? Но кто-то там по внешнюю сторону очень настойчив. Стук продолжается и не умолкает теперь вообще. Юнги слегка злится, как будто эта настойчивость пробуждает ненужные воспоминания, и поднимается на ноги, шаркая затем в коридор. Он не смотрит в глазок и не спрашивает, кто там припёрся. Под соджу в нем всегда просыпаются слабоумие и отвага. Потому когда он открывает дверь и обнаруживает за ней долбаного Хосока, от неожиданности икает и даже немного трезвеет. Они пялятся друг на друга какое-то количество времени, продолжая стоять в дверном проёме. Юнги пытается анализировать, но градус губит все отчаянные попытки. Хосок, вероятно, оценивает ситуацию, и миссия его проходит успешнее. По крайней мере, во взгляде его появляется уверенность, и он шагает внутрь квартиры без приглашения, после чего щелкает замком на двери. Где-то Юнги это, блять, уже видел… – Кажется, мне повезло, что ты в говно, – произносит, задумчиво склонив голову, – трезвый ты бы меня на порог вряд ли пустил. С меньшим количеством алкоголя в крови Юнги весьма красноречив, честно, но сейчас он не в лучшей своей кондиции. Да и вообще месяц – слишком маленький срок, он ещё толком не успел придумать, как с Хосоком вести себя, как дальше выстраивать между ними такие же прочные, как раньше, границы, и что говорить. В его голове обезьянка бьёт друг об друга звенящие блюдца и хохочет, как Сатана. Потому он просто отворачивается и бредёт в свою единственную комнату, пробурчав под нос Хосоку заученное ещё благодаря маме: – Тапки в нижнем ящике шкафа возьми. И руки помой после улицы. Он падаёт спиной на кровать и накрывает лицо подушкой, которую нашаривает рядом. Отдаленно слышится звук льющейся воды – Хосок реально его послушал, – а затем шаркающие шаги из-за предложенных тапков приближаются, останавливаясь у кровати. – Мне надавить, чтоб было плотнее? – Ещё не решил. – А ты милый, когда прибухнешь. – А ты все ещё долбоящер. Как жаль. Матрас скрипит и слегка приминается, потому что Чон садится на край. Подушку не трогает, но спустя несколько тихих мгновений касается пальцев Юнги, что лежат на покрывале. Накрывает его холодную ладонь своей теплой и легонько сжимает. Юнги хмыкает. – Нам что, по-твоему, пять? – Ну, ведёшь ты себя, как дошкольник… не считая бухла. Так что да, нам это подходит, – отвечают ему с мягким смехом. Юнги все же убирает с себя подушку, чтобы хмуро взглянуть на этого идиота. – На кой черт ты припёрся? – Поговорить, – Хосок пожимает плечами, а затем чешет затылок. – Но, сдается мне, сейчас у нас это вряд ли получится. Ты слишком пьян и очень напряжен. Из-за меня. – Бред. Мне плевать на тебя. Всегда было плевать, всегда будет плевать, вс… Хосок быстро накрывает ладонью его губы, заставляя возмущенно замычать и попытаться ударить ногой, но с координацией у Юнги сейчас так себе обстоят дела, потому ничего не выходит. Он лишь привстает немного, но и это ненадолго, ведь Чон оказывается намного быстрей и проворней: забирается на кровать полностью, вставая на колени, склоняется над ним и, убрав ладонь, без предупреждения целует. Целует сразу настойчиво, с напором двигает губами, заставляя Юнги распахнуть свои, и толкается в рот языком. Поцелуй очень глубокий, чувственный, от него жарко. Мин не закрывает глаза, смотрит внимательно на чужие, зажмуренные, на то, как дрожат темные ресницы и хмурится от переживаний лоб. Судорожно вдыхает, когда все же жмурится сам – потому что чужие руки, вконец наглея, просовываются под поясницу и плотно окольцовывают стройную талию. Ну вот, опять – он весь под контролем этого человека, и будто выключатель в нем щелкает, ослепив электрической вспышкой. "выкл: самостоятельное существование", "вкл: нужда в близости этого человека". Юнги какой-то долей сознания себя всё-таки ненавидит, когда решается обнять Хосока в ответ. Он гладит его по шее ладонями, зарывается в волосы на затылке, царапая кожу, ведёт затем вниз по спине, заставляя Чона плавно качнуться над ним, слегка придавив собой. Черт, они оба уже возбуждены. Ниже пояса твердо и ноет, говоря о том, что пора уделить тому больше внимания. – Ты красивый, когда вот такой, – шепчет Хосок, целуя его в мочку уха и затем поцелуями же спускаясь по шее к ключицам. – Какой – такой?.. – Такой мой. – Дыхание у Юнги становится шумным, и его недостаточно. Но Хосок не спешит жалеть, продолжает издеваться, гуляя губами по коже. Он просовывает колено между его, чтобы развести ноги достаточно широко, и после укладывается сверху его тела, уперевшись локтями с двух сторон белокурой головы. – Такой открытый и совсем не колючий. Такой податливый, когда я касаюсь тебя. – Это все… – Юнги ахает, не сдержавшись, когда чувствует мягкий толчок бедер в район своего возбуждения, – …все соджу и травка. Хосок тихо смеётся над ним и толкается снова, одновременно с этим крепко целуя и заставляя Юнги от удовольствия в своих руках выгнуться. – Я знаю, что ты был трезвый в ту ночь. Ты не позволяешь себе пить перед батлами. – Все бывает в первый раз. – Разумеется. Даже ты и я, верно? Хосок не позволяет ему заговорить снова, накрывает губы своими губами, вновь скользит языком в чужой рот. Рукой он обхватывает Юнги за бедро, чтобы приподнять и направить, а Юнги не глупый – быстро скрещивает обе свои ноги на чужой пояснице, позволяя Чону максимально к себе приблизиться. У него не случалось пьяного петтинга ещё со времён средней школы… но это вдруг не кажется глупым и, как раньше, смущающим. Блять, это горячо – с Хосоком, видимо, все горячо, – этого недостаточно, и потому Юнги будто сильнее сосредоточен на происходящем. Ему так хочется большего!.. Блять, похоже, он снова скулит под этим парнем, прямо в его жаркий рот, пытаясь успеть за их сумасшедшими поцелуями. Губы болят, пальцы сводит, а тело под одеждой покрывается тонким слоем пота. И какого черта они снова делают это, не раздеваясь?! Юнги так хочется почувствовать чужую голую кожу, ощутить подушечками пальцев, как напрягаются мышцы… А пока все, что ему достается – аромат до слез знакомого парфюма, который больше не грезы, и чёртово трение их натянутых до предела ширинок. – Кончишь вот так? Юнги мотает головой, всхлипывая, и снова, будто в бреду, тянется вверх, чтобы вернуть себе влажные исцелованные им же губы. Ему не противятся, позволяют хозяйничать у себя во рту какое-то время, гладя ладонью по щеке, но затем отстраняются вновь. Хосок садится и тянет за края его футболки, помогая Юнги ее снять, а после, не останавливаясь, принимается за штаны, расстегивая и приспуская вместе с боксерами. – Ну привет, давно не виделись, детка. – Идиот, – вздыхает Юнги, но после тут же давится вобранным воздухом, потому что Хосок, устроившись между ног, дует ему на головку. Влажная покрасневшая кожа раздражена долгим трением и до боли чувствительна, потому даже лёгкое дыхание отзывается ударом молнии прямо в позвоночник. – Блять! Юнги клянётся, что алкоголь уже давно от накала страстей воспламенился в нем и иссяк. Но голова все равно трудно соображает, потому что весь спектр чувств концентрируется там, где тугой контур хосоковых губ наконец-то обхватывает член, позволяя тому проскользнуть в тепло. Он не берет глубоко, но обхватывает ствол плотно, лаская основание и мошонку рукой. Юнги приходится спрятаться, накрыв ладонями искаженное в удовольствии лицо. Его бедра мелко дрожат от желания податься навстречу чужому рту, но он не хочет причинить боль и терпит, доверившись Хосоку снова, черт возьми. А тот свободной рукой вдруг скользит выше по его телу, находит сосок и сжимает тот между пальцами, от чего Юнги хочется свести колени, но он не может, потому что между ними Чон, который вдруг едва не выпускает его изо рта, оставив внутри лишь головку. Язык приникает к уретре, Мин дёргается в попытке отстраниться, но Хосок вовремя сдерживает его порыв, обхватив ладонями бедра. – Я сейчас… Да, Хосок, наверное, и сам уже понял, но не спешит отстраняться. Продолжает ласкать его самое чувствительное место губами, пальцы сдвигает вниз по стволу, а потом ведёт большим под яички и упирается им там, начиная делать небольшие круги под давлением. И Юнги от такой стимуляции широко распахивает глаза и шепчет изумленно: – Ебаный рот… Его выгибает всего от двойной стимуляции, и оргазм накрывает так сильно, что он стонет во весь свой грёбаный голос, приподнимая лопатки от постели и сжимая покрывало в руках. – Твою… мать… Хосок, слегка отстранившись, тихо смеётся, а затем целует его до сумасшествия чувствительный член, за что зарабатывает слабый пинок. Юнги сейчас не способен на большее – его пиздец как развезло и до смерти клонит в сон. – Мне нужно в душ, хорошо? Мин кивает, даже не понимая, если честно, что там ему кто сказал сейчас. Его глаза уже плотно закрыты, а сознание куда-то, кажется, уплывает… Вокруг мягко и темно, а на душе так спокойно, как не было уже очень долгое время. Будто теперь всё на месте… все на месте. И от этого ему так хорошо… Матрас отпружинивает, а затем кто-то шаркает тапками из спальни в ванную комнату. Юнги погружается в крепкий сон ещё до того, как в душе начинает литься вода.

***

Просыпается Юнги очень медленно и лениво. В теле приятная тяжесть, под одеялом тепло, а за окнами светит весеннее солнце, проливаясь на пол комнаты жёлтым. Странно, но его даже похмелье не мучает. В мыслях покой, и чувство такое, будто жизнь его прекрасна и замечательна. Подозрительно это все… А затем со стороны кухни он улавливает посторонние звуки и тут же деревенеет. Откидывает с себя одеяло, понимая при этом, что одет только в нижнее белье. В белье и какую-то подвеску, которая щекочет место между ключицами – та явно принадлежит не ему. Он берет ее в руку, щурится и в полнейшем непонимании читает на той английское "babe". О том, что ночью он пиздец как проебался, память ему сообщает прям в следующий же момент. Хочется выйти в окно. Юнги даже бросает на него взгляд, чувствуя, как от беспомощности дёргается кадык, но затем прикрывает глаза и медленно выдыхает. Так. Ладно. Это не в первый раз же, да? Мы это уже проходили. Сейчас не должно быть сложнее, только на этот раз съебаться придется не ему, а Хосоку. Ага. Надо лишь выйти из комнаты и сказать, чтоб придурок валил. Можно, конечно, и поблагодарить за отсос, Юнги ведь на самом деле умеет быть вежливым… Надев первую футболку, которая на него свалилась из шкафа, он выходит из спальни. И запинается, стоит приблизиться к кухонному островку, за которым Хосок что-то поджаривает на плите. Чон, видимо, слышит его и оборачивается, чтобы окинуть с головы до ног смеющимся взглядом. Нужно было Юнги надеть всё-таки треники и не светить тут своими коленками, которые вчера были… а, неважно. – На завтрак панкейки. Надеюсь, ты любишь, – тем временем буднично произносит Хосок, производя у Юнги в голове мысленное ДТП. – Ты… блять, правда готовишь завтрак… на моей кухне, – тупо бормочет он и хмурится. Хосок пожимает плечами и выключает плиту, прежде чем повернуться и поставить на стол между ними тарелку с – ахуеть блять, действительно, – панкейками. – Ну да, – Чон почесывает затылок, – за последние несколько месяцев в Америке я к ним слишком прикипел. Попросил горничную научить их готовить и теперь делаю сам каждый раз, когда захочу. – В Америке, – как придурок, повторяет Юнги. – Горничную. – Ага. Марту. Она помогает нам с нашим домом в Сиэтле, когда мы туда приезжаем. У Юнги так сильно выгибается правая бровь, что он боится скоро сломать себе ебаный лоб. Какого хрена у них здесь происходит? – У тебя с головой все в порядке? А то я не уверен, – осторожно спрашивает он. – Или нашел запасы моей травы и укурился в хлам? Ты под наркотой? Хосок по своему обыкновению пропускает смешок, но на этот раз нервный. Он кусает себя за губу и смотрит на Юнги как-то слишком виновато. – Я кристально трезв, я вообще редко пью, а не употребляю вообще никогда… в отличие от некоторых, мм? – Отвали. – Ладно, в этом ты прав, я не лезу. А насчёт остального… У моего отца крупная компания по производству полупроводников, понимаешь? Я и мой старший брат – его наследники, и каждому из нас в будущем придется перенять управление бизнесом. Я уезжал в Сиэтл, где у нас расположен филиал, чтобы набраться опыта там, где не будет помощи от отца и его наблюдения. Мне всегда спокойней что-то делать, когда никто меня толком не знает и не обращает особого внимания… я поэтому и влез во все эти батлы. Тогда показалось хорошей идеей прийти ноунеймом. Правда… я не ожидал, что при первом же разе встречу тебя. И ты будешь со мной так жесток, что… заставишь думать о тебе. Постоянно. И тут Юнги спотыкается об чужой рассказ, неожиданно толкнувший его в бетонную стену лицом. Чего он там вякнул последнее? Мин вздохнул, покачав головой. – Нет. Ты точно под веществами. Иного объяснения у меня нет. – То есть то, что между нами случается уже не в первый раз, на объяснения не тянет? – изгибает брови Хосок, и Юнги упрямо пожимает плечами, делая вид, что не видит во всей этой ситуации ничего необычного. – Просто физиология, – говорит сухо. А у самого почему-то от разочарования в себе и собственных словах внутри что-то болезненно крошится. Опять, видимо, глисты. Надо было пить сраные таблетки и не выебываться. – Просто физиология, да? – переспрашивает Хосок, складывая руки на груди. – Ага. – И ты даже не расстроился, что я вот так исчез без предупреждения? – Нет, конечно. Почему я должен был? – Что, и ни дня не скучал? – У меня есть дела поважнее. – Ну конечно. И в тот день, когда мы увиделись снова, твое сердце не забилось чаще, как оно забилось у меня? – Может, у тебя аритмия, чел? Ты бы на всякий проверился… – У нас есть семейный врач, все в порядке. А с тобой – было, когда я при всех обнял тебя? Когда ты запнулся – о чем ты подумал, мм? – это какая-то магия, но Хосок по мере их разговора вдруг неожиданно оказывается стоящим прямо напротив Юнги. Он заметно выше и слегка над ним склоняется, чтобы они глядели друг другу в глаза. – Думал… что ты мне отвратителен. – Так отвратителен, что захотелось присесть на мой член? – Это был просто адреналиновый всплеск… гормоны и все такое. – Ну да, ещё скажи, что у тебя началась овуляция. – Ты, блять, сейчас получишь по яйцам. – Окей… ладно, но что тогда с этой квартирой? – А что с ней? – Ты из нее не выходишь. – Не правда. Вчера я ходил в магазин. – Да, я успел заметить твой выбор продуктов в стеклянных бутылках. Очень красноречиво, кстати. Прячешься здесь, как будто совершил какое-то преступление, пьешь и… пишешь песни обо мне? – И ты, конечно, прочёл мои записи, как последняя крыса, – хмыкает Мин с бесстрастным, как ему кажется, лицом. – Но с чего ты вообще взял, что они о тебе? Вдруг чужая рука ложится осторожно на его щеку. Большой палец скользит по коже, размазывая по той непонятную влагу. Хосок склоняется к нему ближе, так, чтобы их лбы теперь соприкасались. – Потому что ты плачешь последние пару минут, упрямец, и даже этого не замечаешь. Юнги быстро моргает, чувствуя на глазах пелену, громко всхлипывает и после – сам подаётся навстречу чужим губам, когда те раскрываются. Поцелуй соленый и мокрый, с сопровождением из отчаянно крепких объятий и дурацких звуков, которые рвутся из горла. Черт, он ведь правда не замечал, что готов выть от боли, пока ему об этом не сказали, пока его не утешили и не позволили прижаться к себе. – Я тоже скучал по тебе, как сумасшедший, – продолжает говорить ему Чон торопливо и прямо в губы, между их поцелуями. – Так жалел, что не рассказал тебе все, как есть, до отъезда… но как бы я это сделал? Мне казалось, что ты меня ненавидишь… – Я ненавижу тебя до пиздеца, – поддакивает Юнги, а сам наклоняет голову, чтобы им обоим было удобнее целовать друг друга. – В спальне, в тумбочке… есть лубрикант. Хосок без лишних слов понимает, о чем идёт речь, и приподнимает Юнги, заставляя его обхватить себя за бедра ногами. Прижимая к себе, он несёт его обратно в кровать, где опускает на спину по центру и долго-долго целует, наконец-то получив возможность обнажить их обоих полностью. Юнги продолжает время от времени ронять крупные слезы на подушку под его головой, но Хосок не пытается его успокоить, даёт пережить накал эмоций, которые сдерживались внутри слишком долго. Он просто прижимается к нему губами, изучая дорожки синеватых вен на бледной коже, контуры ребер и тазовых косточек, целует костяшки тонких пальцев, затем слушаясь и приподнимаясь, чтобы оказаться в объятиях и приникнуть к губам. – Ничего, я и так все в тебе чувствую, а как сможешь, сам расскажешь, – шепчет Хосок, как и раньше, целуя Юнги в мочку уха и заставляя начать дышать тяжелее. Мин разводит ноги, позволяя себя растянуть, и без лишнего напряжения дожидается, пока в нем не станет достаточно свободно. На этот раз между ними никакой боли, только осторожность и горячая нежность, пусть та и кажется странной. Но о странности нет времени думать, как и желания. Сейчас главное – не отстраняться, обнять друг друга как можно крепче, стать одним и отдаться. Друг другу. Такими они ещё не были. Толчки получаются совсем короткими, Юнги плотно держит рядом с собой, оплетая Хосока и руками за шею, и ногами – за поясницу. Он дышит поверхностно и часто, сильно жмуря глаза от невыносимо острых эмоций. Без боли ему некомфортно, без боли удовольствие слишком сильно́. Такое интенсивное, что кричать хочется. И в какой-то момент становится невыносимо – он стонет. Громко, хрипло и на каждом толчке. Пытается заглушить себя, целуя чужую шею, но все равно затем срывается, становясь только громче. Замечает, как над ним у Хосока из прически выбилась темная прядь, и теперь та время от времени щекочет Юнги лицо. – Кончишь со мной, детка? Сил хватает на то, чтобы, разве что, кивнуть. Он опускает одну свою руку на член, второй обхватив спину Хосока, начинает ласкать себя и затем задыхается, чувствуя, как его руку, скользящую по напряженному стволу, накрывает чужая. Они вместе стараются довести Юнги до оргазма, пока Хосок ещё и не прекращает в темпе трахать его, заставив широко развести ноги. – Давай, малыш, все прекрасно получается, ты такой красивый, когда хочешь, чтобы я сделал тебе хорошо. Юнги стонет, на этот раз тихо и выше обычного, чувствуя, как напрягаются бедра, и позволяет себе шагнуть через грань, погрузившись в оргазм. Его, потерявшего всякую ориентацию, голодно целуют и продолжают томно брать на ставшей уже влажной постели. Он распахивает глаза, находит темные глаза Хосока и смотрит в них, кусая губы и не имея шанса перевести дыхание. Чон на грани, ему надо совсем немного… Юнги шевелит рукой, касаясь подвески, что покоится у него на груди, и это, кажется, провоцирует Хосока, потому что тот сильно хмурится, прикрывая глаза, и, прижавшись к нему всем телом, стонет, в последний раз толкаясь в него. Внутри становится горячее и более мокро, а после, когда Хосок отстраняется, Юнги чувствует, как из прохода начинает вытекать, и бросает на него недовольный взгляд. Хосок плюхается рядом с ним на постель, в подушку довольным лицом, и сверкает глазами. Юнги продолжает хмуриться, но не долго – его не хватает. Он вздыхает и пораженно расслабляется, позволяя Чону переплести с ним руки. – Ты надел ее ночью? – спрашивает о подвеске на своей груди. Хосок лижет губы. – Увидел случайно в одном ювелирном, пока был на стажировке. Вспомнил о тебе и не смог не купить. С того дня носил сам, не снимая… но теперь она мне не нужна, ведь ты снова рядом. Так что… – Кто бы вообще мог подумать, что ты такой романтик сопливый? – Мы ещё позже проверим, кто из нас более сопливый, – фыркнул Хосок. А затем вздохнул и придвинулся ближе, раскрывая объятия. Юнги не противился. Лишь перед тем, как обнять, потянулся за одеялом. И в награду получил теплый поцелуй в лоб. – И всё-таки ты был тогда прав. – Прав в чем конкретно? – Ты говорил, что готов поставить меня на колени, – напомнил Хосок те самые его слова перед их последним батлом. – И ты поставил… правда, не тогда, а гораздо, гораздо раньше, детка. Придет день, и Юнги скажет ему многое. Обязательно скажет, только наберётся ещё немного смелости, чтобы быть честным с собой и с Хосоком. Но сейчас все тоже довольно неплохо, ведь так? Они ведь вместе, а для всего остального впереди есть куча времени. – Ты победил меня тоже, – бормочет невнятно Юнги все же, пряча смущенную улыбку на чужой груди, – я согласен на ничью.