Новая жизнь на новом посту

Ваня хмуро покосился на руку — волосатое запястье часами размером с доброе блюдце отрапортовало, что идти ему еще хороших полчаса, а быть на месте нужно минут через пятнадцать. Он, недовольный, приускорился, но спустя пару мгновений шаг обреченно сбавил — те, к кому идёт, точно обождут, переживать не станут. В морду мелко моросило поздней осенью. Уже вторую неделю Факов числился человеком в глазах магического сообщества если не приличным, то хотя бы приемлемым — устроился сторожем на Распутинское Кладбище Почивших и Ладно Волшебников. Работка непыльная — ходи-броди по рядам да гоняй мелких дебилов, желающих проводить на могилках недействующие обряды. Уже успел пообщаться и с местными гномами-копателями: раскрутили в сторожке бутылочку, после которой Ваню раскрутило на признание года — не хочется ему работать на кладбище. Шёл третий день как на место устроился. — Так ты и не работай, — посоветовал гном Киря, отправляя в рот вонючий как грех огурчик из мутной банки, на стенке которой подозрительно выбивалось «1984». — Вид делай, как все сторожа до тебя. — Я так-то работать хочу. Просто не могу понять — кем и где. Кому я нужен? Место моё где? — супился Ваня, угощаясь новой стопкой без закуски. — Где сидишь, там и есть твоё место, — сфилософствовал гном Филя, после чего громко икнул. За всю вечер-ночь Ваня ничего умнее так и не услышал, да и выбирать, если уж честно, не приходилось особо — с прошлой работы все равно попросили за кислый нрав и склочные манеры, а здесь как будто даже погавкаться с кем-то сложно. Значит, Факов, привыкай. Только привыкалось серовато. Смена у него дневная: до шести досидит и свободен. Топал через мокрый парк, жемая ногами гнильцу желтых листьев, и думал — может лучше на ночные перевестись? Ночью-то дома тоскливее, чем на кладбище. Элка как весной собрала ему чемоданы, так и не ждёт совсем никто. Сиди, жуй стылые макароны по-флотски, дрочи на теток по телеку. Скорей бы уже с кем-то…как-то. Почти полгода в холостяках, звенеть скоро будут. Зато никто не плачет день напролет, не тычет пальцем, нет капризов, истерик, разочарований… Факов сам себе скривился. Нельзя ему с людьми. Только что ночами невыносимо тянуло, и пока напряжение снимал как умел — дергано, нервно и раздражённо — мысли бегали: что, если бы кто-то все же с лаской к нему. Потом вспоминалось сколько раз за день то на одного, то на другого вызверился — тут если и лаской, то только тем зверьком, что с острыми зубишками. Вспомнилось еще, как элкина тушь текла по щекам, когда она ему цедила: «Тебя, Ваня, черти из ада вынесут, лишь бы в одном котле с тобой не сидеть». На пост, в сторожку, магией подскрытую, он, конечно, опоздал, от сменщика Костянтина получил полный презрения взгляд и комплект запасных ключей от сарайчика с инвентарем, уселся на драный стульчик, достал из ящика стола пакет с печеньем-азбукой и книжку «Магические сражения на Балканах, V–IX века н.э». Пошла работа. Минут через пятнадцать увлеченность стычкой рода Брегаровичей с драконоборцами семьи Крамичей уступила место суетливой, сложнообъяснимой нетерпеливости. Прошелся скуки ради под дождиком по заученным рядкам могил, ухмыльнулся дежурно памятнику под фамилией Попок — и назад в сторожку, руки с носом греть. Ещё пятнадцать минут полистал «Балканы» — опять в груди задергало. На этот раз Ваня себя обругал — то майка длинная, то хер короткий, чего тебе не сидится-то, дураку такому? Закипятил чайник, потрескал печенья с чаем. До обеденной ссобойки — кровянка с картошкой — ещё долговато ждать. А за окошком под тонкой занавеской в кружочки небо выжимало слезы из себя не хуже, чем герои мексиканских страстей. Ваня дежурно глянул на примелькавшийся квадрат: дорожка белесыми плитками с пятнами луж; три липы, уныло повесившие тяжёлые ветки; часть покатой крыши сторожьего сарая с абы как присобаченной стоковой трубой, которая, если присмотреться, вовсе не была приделана, а торчала лишь на чьем-то волшебном слове. «Маги», — хмыкнул Факов, — «Там же руками час работы. Мог бы сам залезть…». И не продолжил думать, стыдом засвербело. Но что-то еще было на крыше сегодня, чего не было ни день назад, ни два, ни пять. Ваня прищурился — крупное тёмное пятно не двигалось, но как будто подрагивало. «Живое. Кот, что ли? Или не кот? А кто ещё, кроме кота — слон, блин? Или пакет за гвоздь зацепился?». Ответом на его вопрос по двору разнесся испуганный скулеж. «Собака!», — подхватился Факов, — «А как она там, дура…». Хватанув со стула куртку, он пулей выскочил на улицу, в три прыжка добрался до сарая. Головастый щенок, тёмный в рыжих подпалинах, жалобно заскулил, стоило лишь ему увидеть приближающегося Ваню. — Ты чего там делаешь? — буркнул Факов, прикидывая на глазок крутость крыши и рассмотренным не впечатлившись, — А вы чего делаете, а? — рявкнул он, увидевши под стенами сарая горстку школьников — двух пацанят и девчонку, тут же бросившихся наутек от злобного дядьки. — А ну вернитесь, бл…засранцы! И засранка…тоже вернись! Быстро сняли пса своего, не видите, что ему страшно, что ли? Что за игры емое блин? Но дети уже скрылись за воротами — видать, в дырку заборную пролазят, заклинаний где надо ведь не поставить никак. Факов задрал башку — щенок тоскливо глянул на него и снова заенчил. — Да тише ты, — досадливо бросил Ваня, — Я к тебе туда в жизни не залезу. Надо Костю ждать, у него палочка, снимет тебя. Щенок бестолково таращился на него темными круглыми глазами; не желая, видимо, ждать никакого Костю, он попробовал ступить навстречу Факову, выставив пухлую лапу в рыжем носочке, но испугался, отступил, задрожал еще больше. — Куда ты..! Совсем дурак, что ли? — засуетился Факов, — Не топчись там. Сейчас я… «Что ты сейчас? Лестницу наколдуешь? А кто полезет по ней? Кшиштоф Вятка, узурпатор?». Правда жизни была лишена поэтики: Ваня высоты боялся до стыдливых дрожащих коленок — что особенно позорно, когда колени у тебя здоровенные, да и сам ты дядька широкий, видный и большой. Факов почесал густую бровь, тряханул взмокревшей от дождя головой. — Колдовать пусть маги колдуют, — решительно сказал он, — А принести лестницу я и сам принесу. Последующие двадцать минут Ваня вспоминать потом не желал ни под какой водкой с селёдкой: деревянная, виды видавшая лестница в сарае нашлась — но коротковатая; пришлось ему, и без того с комом в горле и жопой полной кирпичей подтягиваться на предательски трещавшем под ваниными телесами мокром карнизе. Щенок, внезапно (хоть и не без закономерности) решивши, что Ваня выглядит спутником ненадежным, отбился к краю крыши и пугливо поглядывал на тянущуюся к нему руку и скалящуюся, перекошенную от натуги рожу. — Пёс, ты это…бля, иди ты сюда…мальчик…как там тебя…– тщетно взывал он к собачьей совести, которая под слоем страха просыпаться не и думала, — Давай же, ну…я уже жрать хочу. Чего смотришь? Не тебя же жрать, а просто…о, жрать! Не без трудов он спустился вниз, загоревшись хорошей идеей. В сторожке нашёл свою котомку, из неё выудил жирноватую кровянку, срезал крупно жопку — и с ней в ладони потопал назад к лестнице. — Не скули, иду я, иду, — бухтел он, вновь замирая сердцем, поднимаясь ступенька за ступенькой, каждая из которых, казалось, вытаскивала его прямиком на вершину Боробудура. Дошагал, подышал, вцепился в карниз, налег на него грудью. — Смотри, что дам…пёс…смотри и нюхай! Быстрее соображай, елки-палки, за такую колбасень душу люди продают, а ты… Доподлинно неизвестно, чему щенок по итогу продал душу — куску маслянистой кровянки или умоляющим ноткам, проявившимся у Вани в голосе, но потихоньку он к руке подошёл, колбасу откушать изволил, а там уже и Факов его за шкирку сумел подхватить. Пара торопливых движений — и вот уже щенок барахтается в куртке, у груди. — Не буркайся ты, вдвоем же ебнемся, — пыхтел Факов, руку вокруг щенка закрутив буквой зю, — Ну ты и жук, я скажу. Ты жук? Кто жук? Ты жук? Да жук, конечно. Тяжёлый еще, блин. В сторожке разморенному безопасностью Жуку была скормлена оставшаяся кровянка, после чего он, шатко потопавшись туда-сюда, забрался раза с третьего на стул, уткнулся носом в факовскую куртку — и мирно засопел. «Малые вернутся — отдам», — решил Ваня, хотя мысли о детишках, его посещавшие, все как одна были далеки от дружелюбных. «Вот палочки им нахера в таком возрасте? Щенят на крыши пулять? Дебилы малолетние. И родители туда же». В тот день дети за щенком не вернулись. Матерящийся Факов погрузил Жука в коробку из-под обогревателя («для тебя, Ваня, купили, другим же, сам понимаешь, не надо») и потянул домой. Жук в квартире освоился быстро — тут же сделал в коридоре приветственную лужицу и утянулся досыпать свои стрессы на факовскую нестеленную кровать. Ваня долго пытался улечься так, чтобы щенка не потревожить, а проснулся поутру носом в горячем меховом боку. Судя по лужицам на кухне и кучке у кровати, Жук уходил исследовать новые земли и нашёл их для существования пригодными. Факов за лужицы и кучки слегка побранил, покормил сосисками («не обдрыщешься, малой?») и вновь погрузил щенка в коробку — пора на работу было идти, отдавать собаку, волнуются, поди...ребятишечки Через две недели тасканий на горбу Жука туда-назад Ваня понял, что так дела не делаются. Приходить за щенком никто приходил, да и Факов пообвыкся кучки убирать и носом в бок утыкаться. Корм какой-то купил. Сумку приспособил носить. Сам Жук ему глупо радовался до хвоста-вертолета, а Факов даже начал замечать у себя в голове ниоткуда взявшееся приветливое «Жучок». Когда «Жучок» случился раз четвёртый, Факов потянул щенка в ветклинику, чтобы рассказали что да как. Жить-то как-то все равно придётся вместе. — Вы, папа, секрета не знаете. Ваш Жук — на самом деле Жучка, — хитро глянула на Факова докторша, ощупав щенка со всех сторон. — Да ладно! — изумленный невесть чем (хоть раз бы под хвост посмотрел) Факов с показной суровостью глянул на мелкую, — Слышь, девчонка, подводишь — ты мне пацаном нужна здоровенным! Для охраны там… Девчонка высунула длиннющий язык — дразнится. — Насчёт этого не переживайте — она будет большой, — улыбнулась докторша, заправляя русую прядку за ухо, –У вас хотошка, бурято-монгольский волкодав. Вырастет в большую даму. — Большая дама… так это хорошо, когда дама большая, — Факов кинул украдкой взгляд на пышный докторшин бюст, но та взгляд перехватила и скорчила мину. Ваня зарумянился, поскучнел. Никогда ему наука эта не давалась, чтобы с женщинами. Элка вечно говорила, что он как скажет комплимент, так сразу хочется стихов послушать, чтобы уши почистить. А ведь Элка в жизни стихов серьёзнее, чем на открытках к 8 марта, не читала. Выцыганив кое-как из посуровевшей докторши нужные корма, рекомендации к поводку и получив прививки, Ваня Жучку понёс домой — уже по-настоящему, всамдедишне. И казалось ему, что она как будто похудела — нести ее было легко-легко. — Жуча…что ж ты такая жуча, обманула меня. Дама, говоришь, — задумчиво тянул он, теребя щенячье ухо, — А со мной ведь дамы долго не живут, вот знаешь ты об этом? Жуча, судя по балбесной весёлой морде, если чего и знала, то очень немногое — и все это немногое тут же ему растявкала. Ваня прижал к себе сумку покрепче. — Придётся тебе со мной остаться, балда ты такая. Дама. Ну... хотя бы не кошка, и то хорошо, — буркнул он чуть погодя не без гордости.