грёзы зазеркалья

глава первая и последняя

корзинка с малиной

записки анахорета

стохастическая слеза на кудрявом ковре иссыхала под светом люминисцентной лампы. она мигала точно по чьему-то велению, а пластиковый человек смотрел в зеркало. джисон взирал на колотую рану в центре и не мог понять — куда же льются трещины? в их оскале различима червлённая кровь вперемешку с пряничными рыбками, а за ними таился багровый свет. повсюду воздух метал косточки. малины, кажется. стенка и обои, подклеенные флуоресцентными звёздами. хëнджин оставлял ромашковый след на педали дряблого рояля и жаждал услышать ответное от зеркала, что высилось над форбаумом. из его ногтевых пластин сыпалась пыльца на снежно-белые клавиши, а он всё думал о другом. например, не о непогодице за ставнями, не о нотах, что пропадали на листе. зеркало молчало. рояль гласил “Грёзы любви”, неровный счёт и трясущиеся кисти мастера над ним. однако, звучало лирно. впервые они заговорили ещё в феврале, когда верхушка снега чутка таяла, а розовые очки разбивались о кафель вдребезги. самый лучший ответ на хамство это, наверное, уничтожить что-нибудь в своей округе, кроме себя самого. хан так и поступил. насупился над письменным столом и пролил горькую слезу в чашу с тёплым молоком, от чего то станет солёнее. он облизнул сухие губы. вокруг гудели посторонние шумы, исходящие из коробки компьютера и гудков телефонной трубки. ладно. письмо о прощании умерло в кулаке, словно сжали птенчика. из растопыренных пальцев выглядывали нарисованные ласточки. — почему ты оставил меня? — кинул он рьяно, метнувшись к полароиду у дряблого корешка книги, — ты обещал мне сыграть. я безвозмездно ждал и буду ожидать. даже если ты там, далеко где-то...где же ты? — смахнул уже сотую слезу, — хочу тебя услышать. лицо на снимке расточительно улыбалось. в тот день темно-каштановый зацепился за уголки аккуратно стрижеными ногтями и испепелил его портретное в клочья и пыль, раскидывая ошмётки морем по полу и газетам, на коих сохла акварель. тогда-то джинни ужасающе скорчился не только в луже красок, но и в физическом, расчесывая лицо до полос, словно лилии распустились на щеках. они зверски заболели. тогда-то заболело сердце, хрящи и сухожилия.

***

вихри мечтаний

джисон подпрыгнул и схватился за грудину, почти вырывая из-под кожи плотные кости. под ладонью резво стучало, будто отсчитывая последние секунды до чего-либо. три. два. один. его грудь высоко вздымалась и ещё глубже опускалась, выталкивая воздух со всей силой ночного кошмара. приснилось, боже. часовая кукушка застыла в кричащей позе, однажды сломавшись и никогда не спев птичьей серенады, а подле неё, точно по правое крыло, покачивался плетёный ловец из упругой ветки и шпагата. тем не менее, стрелки отсчитали три часа дня. тошно. — надо же, ты вновь навестил меня во сне, — произнёс джи, надеясь, что его слова дивной стрекозой долетят до хвановых стеклянных ушей. его фотография таилась за рамкой у покрытого тканью зеркала. и всё смотрела, не закрывая глаз, точно впервые. тогда, ещё в пору кровавой осени, когда газеты пестрили фотографиями сплошь цензуры во благо человеческой психики. во благо школьников. хëнджин жался к подоконнику точно котёнок у ног тварей, сжимал скользящий выступ из-за масляной краски и постоянно мотал головой, уворачиваясь от шторы. длина ни туда, ни сюда. шея была обвешана как христианский алтарь — вся в крестиках, серебрянных и золотых, не хватало венца безбрачия. а хан любит холод, в том числе синеватый блонд, явно передержанный. хвановы корни буквально верещали, удерживая каждую волосинку, и сдавались при расчесывании, якобы останутся лишь сильнейшие. такая вот игра на выживание. хану он понравился сразу. он припоминает это сдавленное во рту “привет” и мятный леденец за впалой щекой, всей такой в родинках. с аквамариновыми глазами-сферами, сатурнами в серой облицовке и подкрашенными губами, люпины. тогда джисон, весь из себя бунтарь, в футболке с японской шифровкой и девчонкой остролицей, стрельнул в него гулким “давай дружить!”. на рукопожатии договор был подписан обоими. хан всегда прыгал, а хван — шагал. хван всегда молчал, а хан — голосил. хан всегда наедался до беспамятства, а хван — до вампирской бледности голодал. хван всегда играл на рояле, а хан — писал стихотворения. но страннее их разномагнитных причуд может быть только келейность высокого и его масочное выражение, точенное изысканно, но настолько бездушно, что на уголки глаз наворачивались рыдания. джи не знал, навязывается он или нет, радуется или нет, влюбляется или нет. первый поцелуй — сумбурщина, не достойная даже детской похвалы. его губы, наверяка, точно ирисовые и постоянно липли. хван после этого юрко на него косился. они всегда были такими. уничтожителями, истребителями и покойниками бездушных узников грудной клетки. — тебе понравилось? — ханова рука замерла около уст, скрепляя сигаретный фильтр между указательным и средним пальцами. — вполне себе, — увернулся, как считал джисон, хëнджин. он всегда был таким. немного щадящим, немного безжалостным. в общем — панацея-параноя. он любил винил и блюз, ароматические палочки с ромашкой, декоративный скотч, что использовал вместо всякой марли. пальцы часто перебинтованы. джи заметил слишком поздно. — почему ты отказываешься мне сыграть? — на выдохе произнёс каштановый, выпуская из лёгких дымных призраков. — наверное, — замялся хван, — ещё не время? — самое время! — выказал он в манере хама, — ты обещал, санни. обещал, — от слова “солнечный”. — я знаю, лир, — от слова “лирный”, — но лучше подождать. солнце и поэзия. горе и сумрачность. джинни уехал в ноябре, завещая джисону стену в звёздах и вонючий парфюм. а он, кстати, действительно так и сделал, предварительно оклемав это всё в письме на полстраницы. то покоилось у подножия рамы, таящей в себе то, что завещать не надобно. не надлежаще. блондин пялился с елезаметными ямочками и глазами-полумесяцами. а зеркало пряталось. хан поднялся с постели, роняя ободранное покрывало, и скрипнул на треснувшей половице. газета под стопой свирепо шуршала. он шагнул ближе к фотографии, протирая грязные ото сна глаза. как и распрямляя волосы. три крестика на его ключицах стукнулись об острую выпирающую кость и упокоились в яремной выямке. блондин не сводил с него взгляда. — здравствуй. выжал он из себя клюквенно, а на языке, точно взрывная карамель, пробежалась кислота. — куда же ты пропал? джинни ни умер, ни выжил. никто не знал его местонахождения и внешности, особенно лунных глаз. он всегда подмечал то, как в ракушках шумит кровь, бегущая по тонким сосудам. — на письма не отвечаешь. молебный адресант и туманный адресат. точно осенний лист — взял и испарился, но ведь когда-то они кружили у кухонного стола под тот же винил, а на просторе разливался шум пластинки. хану играли различные женщины и мужчины, пилигримы и серафимы. — когда ты мне сыграешь?

“— хочу тебя услышать...”

внезапно, ткань на стекле завибрировала, закачалась в разные стороны, как бы намекая наконец свеситься с прикрываемого. мальчишка отступил — и снова скрипнул, уже коленным суставом и глоткой. слюна казалась кислее прежнего, будто разлагается наяву. на шагу. зеркало. обычное, самое фоновое зеркало, овальной, крупозной формы. и джисон, схватившись крепче за безформенное тканевое безобразие, обнажил стекло. хрусталевидные карие глаза скололись и закровоточили. зеркало — повторило. в центр будто влетело что-то живое-неживое, и трещины рясками поплелись на отражающей поверхности, искажая узкое лицо до неузнаваемой красоты. почти хëнджиновой. стекло рассыпалось в сахар на пыльные плинтуса, стекалось в лужу к босым ногам, почти обволакивая иссохшую лодыжку. по ней можно было спокойно выучить количество костей плюсна и предплюсна. юношеский силуэт растворился в песке, оставив на стене лишь четвёртую часть головы, правое плечо, на котором ангел сидит, и солнечное сплетение, куда серафимы тычут. джи сделал шаг — осколки въелись под кожу пят. а зеркало запело. точнее то, что от него осталось. из сколов послышалась дивная, любовная соната, грезущая сладострастным потоком романтизма. хан прислушался — рояль кличил о чувствах и некто, восседающий за инструментом, искусно владел игрой. — клянусь, я слышал это во сне! — изумился он, откашлялся. джисон, будто очарованный, приближался к поверхности, словно заклиная оставшееся отражение. примкнул ухом, улавливая не отголоски кровяного потока, а серенаду голосом ноктюрна. улыбался. чем дольше продолжалась мелодичность, тем ближе джисон хотел её обуздать. всё достигло апогея — по стеклу полилась алая струя от головы. хан ощущал своё истончение всемерно, однако продолжал, хотя даже нажатие на козелок не избавит его от клюквенного озера, затекающего в барабанную перепонку. веки опустились, а кулисы воображения взмахнули. пред ним распускалась паучья лилия, лепесточками абстрагируя от реальности. заточив в своеобразную клетку. где-то поодаль хëнджин сидел на банкетке. играл, но слышалось так, будто звук виражировал на сломанной пластинке. влюблённому мальчику полюбилось. игра кончилась рвано. из гипноза вывела режущая боль. хан схватился за ухо, ощущая нечто. невесомый поцелуй. — джинни, ты сыграл мне, сыграл! — чувственно заплакал. пришло время вскрыть гладкое письмо и облачить его в пятнистое из кристаллизированных слëз.

***

слëзы млечного пути

куда спешишь на крыльях тьмы?

мне горя пьесы не понять.

иль кнут по коже полосит,

и боль в лопатках не унять.

ламинированную черноту покрыло посыпкой из твёрдого стекла, что раскинулось причудливым узором. таким, знаете, лисьим. морда проглядывалась невзрачно, поглощая жертву укором зорких глаз вразлет. джинни зажал клавиши и скрючился над инструментом, словно в его позвоночник воткнули сотни игл, прокрутили, вводя нерастворимое. акроцианоз. его податливые кисти спрятали белоснежный строй клавиатурным клапом, оттеняя мелодичность и ту феерию, что они издавали. — джи-сон, — вымолвил он в пропасть, устало выдыхая последний воздух, сжимая легкие переломанными рёбрами. в клетке несчастно взвыло-заболело. зеркало над роялем разбилось, оставляя после себя россыпь осколков в пушистых, светлых волосах, словно покрытый блистательным лаком. непробиваемый. хëнджин поднял взгляд мрачных глаз, несмотря на всю ту серость, что они выдавали. резанул поверхность елисейским взором. и расслышал голос. по ту сторону окна теплилась порошковая белизна как в самых отпетых прачечных. он их не любил — смаковал едкость меж зубов. — лир? ты там, ответь, молю! — поднялся юноша, не веруя своим словам. а зеркало пролепетало мёртвому. лирным голосом.

“— спасибо, что сыграл мне, джинни”