"герои"

...и время не застыло, и вместе шар земной крутился с той же скоростью, как было и тогда я также говорила, улыбки не тая, но вдруг немая боль мне воздух оградила и вместо шара, кажется, я тотчас застыла. Кирилл лежал на холодном снегу, смотря в тёмное ночное небо. его тело трясло то ли от холода, то ли от обиды. пацаны, его пацаны, которые всегда были родными, которые всегда были готовы подставить своё плечо, да они на улице одной выросли! но пацаны эти отшили его. избили, обхаркали новенькую импортную курточку, которую вот недавно подарил ему дедушка, потратив на неё последние деньги с пенсии, лишь бы его внучок не мëрз, и оставили валяться возле мусорных баков – намёк на то, что Кирилл сам как мусор. а что он такого сделал? за что с ним так? множество мыслей крутилось в голове, а перед глазами стояло лишь одно лицо – лицо улыбающегося Миши Тилькина. он всегда улыбался широко, и от этой улыбки хотелось глаза зажмурить – настолько она яркой была. именно эта улыбка постоянно освещала серые дни Кирилла, именно из-за этой улыбки хотелось вставать по утрам, поэтому и сейчас, вдохновлённый этой улыбкой, он встал, с большим усилием и с большой болью, но встал и пошёл домой, шатаясь из стороны в сторону и то и дело жмурясь от резкой боли где-то под рёбрами.

***

настойчивый стук в дверь. сонный Кирилл босыми ногами шлёпает к двери посмотреть, кому же там в такую рань не спится, вдруг нежная ухмылка окрашивает его лицо. он быстро открывает дверь, приглашая раннего гостя пройти. в квартиру забегает запыхавшийся Мишка. щеки у него красные от утреннего мороза, волосы растрепаны, а глаза блестят – такой до жути милый, что Кирилла аж в дрожь бросает. его вообще всегда почему-то рядом с Мишкой в дрожь бросает. – ты чего, спишь ещё что ли? мы же гулять собирались. – с еле заметным раздражением заговорил Тилькин, попутно набирая себе полный стакан воды. Кирилл лишь потирает глаза и издаёт громкий зевок, тем самым показывая свою полную неготовность к прогулке. Мишка громко поставит стакан с водой на стол, показав своё недовольство сложившейся ситуацией, пару минут пообижается, даже будет угрожать уходом домой, но затем сдастся, вновь ярко-ярко, словно солнышко, улыбнётся, скинет куртку и согласится посмотреть мультики по старенькому телевизору, или в сотый раз полистать тоненькую тетрадочку с вклееными вкладышами из жвачек.

***

Кирилл добирается до старой лавочки у своего подъезда, обессиленно опускаясь на неё. перед глазами всё плывёт, из разбитого носа течёт кровь, а снег белыми хлопьями падает на грязный асфальт, покрывая его белым пушистым слоем. стоит глубокая ночь. вокруг ни души. кажется, что всё замерло, но это ненадолго: настанет утро, солнце как всегда встанет, и всё вновь оживёт, закрутится, завертится. только вот Кирилл уже не тем будет, у Кирилла внутри что-то замерло с того момента, как Миши не стало. и Кирилл долго-долго сидел у себя в комнате, пытаясь понять, что же это за чувство такое в груди у него. вроде всё как всегда: мир не остановился на месте, он живёт, и все вокруг живут, а Кирилл будто замер, будто перестал жить, он двигается, дышит, всё слышит, всё понимает, но что-то внутри него замерло и не может никак прийти в действие, а виной этой "паузы" внутри Кирилла стал он – Тилькин.

***

Кирилл сидел на недавно выкрашенной в яркий жёлтый цвет скамейке у своего подъезда, тихо всхлипывая и закрывая красное личико руками. на горизонте показался белокурый Мишка, он быстрым шагом направился к своему другу, на ходу крича какой-то очередной "смешной" анекдот, который он вычитал из бабушкиного кроссворда, но заметив расстроенный вид своего друга, он тут же прикрыл рот и поспешил на помощь. – ну что, отшила тебя твоя Алёнка с косичками? – без особого интереса поинтересовался Тилькин, присаживаясь на скамейку рядом с другом. ответом на вопрос послужил очередной громкий всхлип от Кирилла. казалось, конец света наступил. Кириллу отказала та самая Алёна со своими красивыми рыжими косичками из параллели, которой он каждую пятницу притаскивал шоколадные конфеты, которые, в свою очередь, утаскивал из старого дедушкиного комода. за конфеты, конечно, Кирилл потом отхватывал не хилую такую взбучку, но чего не сделаешь ради любви? а сейчас она так нагло позабыла про все те конфеты и пошла гулять с каким-то нахальным Ильёй – главным соперником Кирилла, но куда Кириллу до Ильи? Илья был на целых два года старше, к тому же ходил на борьбу, так что Кирилл быстренько признал своё поражение и принялся страдать от неразделённой любви. – да я сразу тебе сказал, что неровня она тебе. – не прекращал своих попыток поддержать друга Миша. Кирилл ещё недельку пострадает, поплачет, а затем найдёт новую Алëну и начнёт горячо рассказывать о ней Тилькину, а тот лишь будет тихо вздыхать, но никогда не признается ни себе, ни тем более кому-то другому в том, что где-то глубоко внутри он мечтает оказаться на месте тех девчонок, по которым так отчаянно сохнет его друг.

***

наконец-то тёплая тёмная квартира. признаться честно, Кирилл чуть не умер, пока в своём состоянии добирался до четвёртого этажа. в одной из комнат слышится храп дедушки, чтобы его не разбудить Кирилл на носочках пробирается в свою комнату и поплотнее закрывает за собой дверь. он бросает свою грязную куртку куда-то на пол, туда же летит и шапка. Кирилл дрожащими руками берёт сигарету и поджигает её, тут же делая затяжку. горло обжигает горький привкус табака, но Кириллу даже нравится. он оседает на пол и сдерживаться больше нет сил. Кирилла бросает то в жар, то в холод, по телу бегают муражки, а руки судорожно дрожат. глаза щипит от подступающих слез. вдруг Кириллу резко становится тошно. тошно от себя и от своей слабости, от своего постоянного страха. как бы Кирилл не кичился, как бы не выёбывался, он обыкновенный трус, который боится лишний раз пискнуть. а ведь он мог тогда что-то сделать...

***

– да наши это, отвечаю. – уверял его Миша. – я им двери подержу, вместе поедем. – Миш, залезай уже, не наши это. – стоя в автобусе, Кирилл пытался образумить своего непутевого друга, что это далеко не их пацаны и что лучше бы уже сматывать, но Тилькин остался при своём мнении, до последнего держа двери этого злосчастного автобуса. но вот группа каких-то незнакомых мужчин подошла к Мише. – при делах? – при делах. двери автобуса закрылись, увозя Кирилла, оставляя позади себя стонущего от боли Мишу и группу парней, смеющихся и подбадривающих друг друга на удары посильнее. сердце в груди оборвалось. мысли судорожно мелькали в голове, в горле пересохло, а перед глазами стоял улыбающийся Миша, такой наивный и донельзя светлый. автобус доехал до конечной. Кирилл не помнил как вышел из него, не помнил как дошёл до дома. чуть позже он осознал, что на той самой остановке он оставил свой смысл жизни и свой свет. Кирилл никогда не будет прежним, ведь он потерял не своего лучшего друга, он потерял частичку себя.

***

конечно он винил себя. он винил себя во всём. он ведь мог что-то сделать. мог же? эти бесконечные допросы самого себя: ты мог что-то изменить? ты мог уберечь его? ты мог спасти этого светлого мальчика? каждую секунду своей жизни Кирилл испытывал вину. это чувство вины было настолько сильным, что оно буквально пожирало его изнутри. но наравне с этим чувством существовало и другое: ярость. жуткая ярость на других. на этих "героев", которые отшили его, назвав предателем. они сказали, что он, скорее всего, даже и глазом не моргнул, когда собственноручно "убил" своего друга Ералаша. конечно, на словах у нас все такие смелые. "Фантик, не по пацански ты поступил. вот я бы на твоём месте выскочил бы из автобуса и набил бы всем рожи." – восхваляли они себя, харкая сверху на избитого Кирилла. эти "герои" всегда самые умные, самые храбрые и самые справедливые. избили Кирилла и дали слово, что Ералаша не забудут, да только вот забыли о нём меньше, чем через неделю, начав отшивать своих же за то, что у кого-то там девчонка "шлюшкой" оказалась. а у Кирилла вся жизнь оборвалась. Кирилл жить больше не мог. а они забыли, забыли Мишку, который стоил их всех вместе взятых, забыли самого светлого человечка на этой грязной земле, забыли Тилькина. на часах было около четырёх или пяти утра. Кирилл бездумно уставился в окно. слез уже не было, была лишь дикая усталость. хотелось спать, веки тяжелели, но уснуть не получилось бы, ведь боль ни на секунду не унималась, хотя прошло уже пару часов с момента избиения. но спать Кирилл даже и не думал, у него были другие планы. сидя на ледяном полу, он достал из кармана джинс маленький ножик, который подарил ему на его последний день рождения Миша. нож красиво поблескивал при лунном свете. полюбовавшись им пару минут, Кирилл закатал рукав своего старого свитера. и на этом его храбрость закончилась. как бы Кирилл не отрицал, он боялся смерти. ведь жизнь становится такой заманчивой прямо перед смертью. резкое желание жить приходит, когда ты уже стоишь на крыше, когда ты уже не чувствуешь табуретки у себя под ногами или когда уже поднёс нож к своей бледной коже. Кирилл хотел жить, но жить без Миши он не мог, не представлял себе жизни без друга, не умел он жить без него. поэтому спустя какое-то мгновение нож все-таки перерезал его вены. Кирилл почувствовал боль лишь на мгновение, а дальше будто всё накрылось пеленой. в глазах плыло, а все звуки заглушились. всего две мысли пронеслось в голове у Кирилла: о том, как дедушка утром найдёт его бездыханное тело в луже крови, а вторая о том красивом вкладыше из жвачки, который он обещал подарить Мише. не подарил и уже никогда не подарит. даже когда Кирилл умирал, даже когда он делал свои последние вздохи, перед ним до последнего стояло лицо Миши Тилькина. он был слишком непонятен, слишком чист для этого грязного мира. Кирилл никогда не верил в жизнь после смерти, не верил ни в рай, ни в ад, но почему-то сейчас ему очень-очень захотелось, чтобы что-то такое все-таки существовало, и чтобы Кирилл встретился с Мишей, попросил у него прощения, а Миша улыбнулся бы ярко-ярко и, конечно же, простил бы его.