Последний ход в этой партии

***

Аластор всегда быстро находит уязвимые места и, широко улыбаясь, наносит свои удары прямо туда — слышит жалобный плач и мольбу остановиться, но никогда ни за что не остановится. Хотя порой жертвы не предполагают, что они жертвы — и бить тогда нужно хитрее, изысканнее. Не ударяя. Аластор же всегда знает куда бить. И он всегда бьёт. Нет исключений из правил, и, скрывая довольную ухмылку, демон привлекает плачущую Чарли к себе, гладит её по волосам — заботливо и нежно, чтобы у неё не осталось сомнений насчёт него — и, пока та лицом зарывается ему в тощую грудь, он ненавязчиво, однако весьма понятно показывает пальцами Вегги, чтобы та немедленно ушла. Чувствуя свою вину перед Чарли, может ли она — падший, но солгавший об этом ангел — сейчас воспротивиться и остаться? О, нет, не может. Когда она, бросив обессиленный, тоскливый взгляд на свою девушку (и уж Аластор постарается сделать так, чтобы девушка стала бывшей), всё же уходит, оставляя их вместе, Аластор едва ли может сдержать победный смешок. — Чарли, милая, всё вокруг строится на лжи, — его скрипящий голос смягчается, обволакивает Чарли, создавая видение того, что ему — в отличие от всех этих мерзких созданий! — можно верить. — Люди, демоны, ангелы… Есть ли разница, если все они ничтожно коварны? — он обходит девушку, встаёт у неё за спиной и осторожно, дабы не причинить вред (по крайней мере, сейчас), сжимает её тонкие плечи. — Вегги… — едва слышный всхлип. — Вегги можно понять, — оправдать всё и вся, как же это в её духе. — Но можно ли простить, моя дорогая? — Аластор склоняется к уху девушку, опаляет горячим дыханием её кожу и едва ли не касается её губами — ходит по тонкой грани, знает об этом, но ничего не боится — ему бояться нечего: принцесса уже практически сломана. И, может быть, не будь Вегги сейчас так сокрушена и опечалена собственным положением, останься она сейчас здесь — может быть, у Чарли был бы шанс спастись от тьмы стоящего так близко радио-демона. Но размышлять о том, что не случилось, — пустое дело. — Простить… Простить можно всех и всегда, — она ещё пытается найти в себе силы возразить, ведь наверняка в глубине своей не по-дьявольски чистой души чувствует, ощущает, что что-то не так. Но Аластор знает куда давить. И он обязательно надавит. Качая своей головой, он делано опечаленно цыкает и, вновь разворачивая принцессу к себе, прикладывает её ладонь к своей груди — будь они людьми, этот жест был бы куда интимнее и значимее, но Аластору это почти неважно. Он ведёт свою игру и делает это красиво. — В Аду, мне кажется, нет света от того, что весь свет его хранится в твоём наивном очаровательном сердце, милая Шарлотта. Обманывать и скрывать что-то от тебя — верх грязи и мерзости, — в его голосе слышится злость и осуждение, но столь правдивы ли они и истинны как торжество в глазах? — Она убивала твоих… наших с тобой сородичей и скрыла об этом, зная, как сильно ты любишь её, как ты добра… Чарли, такое простить по меньшей мере будет ошибкой. Подумай, солнце моё ненаглядное, о чём ещё она могла смолчать? Говорила, что поддерживает твои идеи, а сама хранила в памяти то, как падали от её рук твои подчинённые. Это ли… проявление истинной любви? И Чарли ломается — рыдает вновь, вновь идёт в его, как она верит, спасительные объятия, льнёт так, словно он сейчас её единственная опора. И могло бы быть это правдой, не имей Аластор своих корыстных целей, которыми уж точно оправдает любые средства. Теперь он не поглаживает волосы Чарли, а обнимает её в ответ — так чувственно и хрупко, ласково. Он ощущает, как Чарли расслабляется в его руках и мысленно смеётся — последняя ступень доверия достигнута. Пусть Аластор и не олицетворяет пауков, но в сети завлекать умеет. И пусть Чарли далеко не жалкая муха — она легко попалась. Ведущий в танце закрепился окончательно. И хоть кто теперь будет убеждать её, что Аластор — последний гад, подлец и манипулятор, — она ни за что не поверит. Ведь милый добрый Аластор спас её, когда она тонула; тонула во тьме переживаний, сомнений и печали. Он протянул ей свою руку. А то, что эта рука и сама готова её утопить, — неважно. Это — деталь, маленькая и незначительная. Пус-тя-чок. — Все, моя дорогая, всегда будут лгать тебе, — он отстраняется, чтобы аккуратно убрать светлый локон, упавший ей на лицо, за ухо, смотрит ей в огромные доверчивые глаза и улыбается, не показывая острых зубов — она не должна почувствовать себя сейчас жертвой. — Но мне ты можешь верить, — и, ни капли не сомневаясь, он делает свой последний ход в этой партии — приникает к её губам, целует — так, говорят, люди и другие выражают свои чувства. Аластору ничего неизвестно ни о чувствах, ни о любви — это лишь низменность, которая мешает достигать желаемого. Однако суть в том, что он всегда знает куда и как бить. И он делает это, даже не ударяя.