Домой

      Небо над Казанью целый день грозило обрушиться снегопадом, хотело припорошить опасную наледь, будто назло.       Под вечер, когда Кощей приехал развлекать людей в наперстки, черное беззвездное полотно над городом, не выдержав, надорвалось — ласковые снежинки кутали улицу в белую шаль, еще не испачканную кровью.       Не по плану шло абсолютно все.       Лицо знакомого человека смотрело своими глазами-угольками с листовки, присобаченной поверх старых объявлений. Кощей выкуривал третью уже. Снежинки сонно опадали с черного неба, как изгнанные звездочки. Неверные решения. Улица была переполнена ими, казанский воздух разбухал от плохого предчувствия.       Кощей видел эти листовки — он был внимателен к такой информации, — и он молча злорадствовал, как обычно. Универсам был тонущим кораблем, и крысы бежали с него в первых рядах.       Но Вова не убежал.       Неверные решения.       Во рту вместо яда вязла жалкая горечь, и Кощей сплюнул наземь. Неужто и правда Адидаса-то больше нет? Слухи ползли по улице разные, и Кощей не верил ничему из того, что слышал. Похорон ждал, заочно хотя бы проститься с приятелем надо было, еще раз взглянуть на ценник, который улица предъявляет за ошибки — не всем они по карману. А он сгинул, как пес подстреленный. Марат сквозанул ожидаемо, вечная шестерка, в растерянности небось мандражирует — в общем, не видел его никто, а он, может, и знал, где могила брата, но лучше второе ухо себе отрежет, чем подпустит хоть еще одну сволочь к тому, что раньше ему было небезразлично.       Либо это все цирк с конями. Кощей не удивится, если в один знаменательный день Адидас явится к нему с того света, пригнав с собой стаю малолетних гопников, и начнет опять затирать про какие-то права каких-то чмошников. Очень в его стиле.       Но он решил сдобрить улицу новым трупом. Умереть за других… Пасть в бою… Кощей ухмыляется и швыряет сигарету под ноги. Ты поживи попробуй за других, а в бою — не пасть.       А улица — она и так уже как бурлящий котел: того и гляди — реки крови хлынут за берега.       И это уже начиналось. Кощей мог это распознать по нарастающей в нем паранойе.       Его пальцы нащупали в кармане складную бритву, и на лезвии была застывшая кровь Василисы, порезавшейся, пока буянила, а вместе с бритвой в кармане таился крошечный пузырек с духами — французские, кажется, понятия не имеет, откуда они у Васи, но судя по запаху, носит она их уже давно. А может, ему просто кажется… В последнее время ему многое кажется. Паззл, давно разбившийся, все никак не хотел собираться.       В его москвиче чуть поодаль играет музыка, а пацаны животики надрывают со смеху. Ему тоже смешно, у него тоже все надрывается — вот прямо здесь, в районе сердца, коснись ладонью — там обрыв. Большим пальцем сдвигает колпачок, и пахучее зелье остается у него на коже, растворяется в папиллярных узорах и исчезает — не ухватить. Кощей вспомнил, как сидел с одним человеком. Он кислотой себе сжег подушечки пальцев, вот эти уникальные рисунки, чтобы отпечатков не оставлять на краденом.       Его пальцы, пропахшие бензином, сигами и спиртом, расцвели французскими полевыми цветами. Кощей рад, что Вася вернулась в Казань, и теперь — она у него. Пускай и не в кармане. Всего лишь дома.       Он очень хотел увидеть ее еще раз. С тех пор, как она выпорхнула, как жар-птица из универсамовского логова, оставив сердце его, обоженную ледышку, мерзнуть в талой воде, ему захотелось это по-новому. Она уходила часто, но этот раз ему запомнился больше других. Он так ждал и так хотел, и так долго зудела дыра эта поганая в нем от страха оголодать, что не увидит он больше никогда Василиску — останутся только они, плацебо, ее двойники, глаза их стекляшки, поцелуи их — шлюшья помада и водка. Кощей ненавидит фальшивки, он не умеет ими обманываться, когда есть то, из-за чего подламывает и свербит, но не дается.       Вот и хотелось ему проверить теперь, стоит ли овчинка выделки. Надкусить ее реакцию, чтобы понять, есть ли там еще что-то для него. Он увидел ее, гордую и красивую, в белом халате и с бритвой в руке, покинувшую его, злую до оцепенения и сердцу его извращенному милую — он не мог не забрать себе ее. Все равно вернулся бы — хоть сто лет спустя, но вернулся бы, чтобы к рукам прибрать.       Однажды Василиса совсем перестала с ним общаться. Надолго. Ходила в школу и избегала коридоров, где он обычно шастал со своими прихвостнями и кошмарил мелких. Только увидит в конце коридора кудрявую копну — уматывает в женский туалет, где девки курили противные папиросины, набитые хрен знает чем. Здесь, в этих вот туалетах, она слышала иногда, как девчонки, хихикая, обсуждали вполголоса Костю. Он им нравился. Он был крутой. Он мог набить морду кому угодно. Он угонял машины. У него постоянно было покурить, выпить. Он делал всякое.       Как-то раз ей удалось пройти в коридоре мимо него и его шайки без лишнего шума. Сказала «дайте пройти», и они расступились, медленно, как волчары, уступая территорию. Кощей смотрел, как повязка на ее шее — красная тряпка для быка, — завязана в аккуратный узелочек. Ему было интересно, успела ли она уже с кем-то заарканиться, пока между ними было одно черт-те что.       Так и лето наступило, жаркое и дождливое. Запомнилось Кощею как лучшее. Последнее на свободе. Он тогда все-таки ухватил Василиску по дороге домой, спросил, долго ли еще будет бегать от него, а она сказала, что их ничего не связывает.       Что бы она ни говорила тогда, ему было надо услышать одно: ладно, поеду с тобой. Он тему вымутил кое-какую — хотел скатать ее за город, на папиной ласточке. Ящик вина надыбал где-то, гитару расстроенную, последний раз тронутую лишь пальцами Василисы, пива бутылку, малосольные огурцы и пирожки с ягодами, принятые в дар от пожилой соседки, чтобы «не оголодал». В общем, к свиданке готовился изо всех сил.       Василиса много училась, недосыпала, много помогала по дому, у нее было много дел, которые она с радостью разменивала на время с Костей. Но в последнее время он весь был с улицей, куда входа ей не было — по его инициативе. Поэтому ей было непонятно, чего ему надо-то от нее. Не получит. Понятия не имела, куда он ее повез, мест этих она не знала. Ее изумляла простота, с которой Костя относился к их встрече, сказал «все пучком будет».       Приехали они к озеру, холодному, еще не успевшему отогреться, но зато чистому, как зеркало отражавшему девственную июньскую зелень. Вася вошла в воду по щиколотку и спросила, глубоко ли тут. Костя ответил, что берег пологий. Он вытащил пиво из багажника и уложил в воде, приткнув булыжниками, остывать.       В основном молчали и слушали музыку. Он гитару ей дал, сказал сбацать что-то, но она пока настраивала, ему уже стало скучно, и он принялся круги по воде пускать камешками. Вася не стала ничего играть ему, засмущавшись, ела пирожок с ягодой и заляпала белую блузку. Костя напился вина и заплакал. Раскрасневшийся, с глазами чересчур для него живыми, напомнил Васе совсем ребенка — не того, который с рогаток в крыс стреляет, а того, который… точно не он.       Она не понимала, что случилось. Терпела его пьяные слезы, молча, и плохо ей было вместе с ним. Ей было стыдно, что она стала свидетелем его слабости. Он бы не хотел этого.       Он попытался пальцем стереть ягоду с ее блузки, но лишь размазал кровавое пятно по месту, где бьется сердце. Василиса не стала противиться его странным жестам. В итоге рукой он махнул, сказал, «отстирается», на ноги поднялся, сел в москвич, будто уполз в свое логово, чтобы скрыться от нахлынувших чувств, и вставил в магнитолу кассету блатных песен, выкрутил громкость и привалился виском к окну, забываясь в пьяном и злом полусне.       Василису репертуар впечатлил.       Как только она начинала тянуться к коробке передач, чтобы хотя бы сбавить громкость, Кощей открывал глаза и рычал, чтобы та не смела выключать музыку. Его лицо было пустое, глаза — отвергающие все живое, не желающие вбирать в себя или отражать. Он уже знал, что будет. Он знал, что сядет. Не знал, когда, но то, что никогда ему не хватит смелости вырвать Василису из сердца, — это было ему известно. Он хотел сегодня закончить все и вышвырнуть, как сделал это со всем, что было в его жизни, чтобы не жалеть потом о прошлом. Одна она оставалась. Свидетельство его преступления против себя же.       Он смотрел на нее пьяными, влажными глазами, и губы его были приоткрыты, будто хотели сказать что-то, но слов таких не существовало.       — Я люблю тебя, — сказал Кощей тихо, шепотом, чтобы не услышала эти слова его трезвая часть, которая потом сгрызет его, мол, ты зачем ей это сказал, ты зачем заставляешь ждать ее.       О боже, Костя…       — Ты пьян, — ответила Василиса, без осуждения, лишь с заботой о завтрашнем дне, когда он протрезвеет и будет корить себя за все, что наговорит сейчас.       Кощей не стал спорить. Головой кивнул:       — Да. — И добавил вдруг, наклонившись к ней, глядя в глаза ее красивые, голубые, как это озеро вечереющее, вполголоса делясь наболевшим: — Я не знаю, когда это пройдет.       Василиса не понимала, о чем он. Вряд ли о похмелье. Наверное, о том, что любит.             Поэтому Василиске нечего переживать.       Она никогда не была его. Она имеет исключительную привилегию. Он уверен, что это его и убьет.       Наплакавшись, она умылась и закуталась в одеяло. Пыталась распутать волосы, но нервные пальцы были бессильны. Глаз сомкнуть не могла, в телевизор пялилась в попытке отвлечься от ужаса, отравившего каждый уголок ее разума. О, знаете ли вы, люди в телевизоре, что сейчас с ней… Пожалуйста, скажите, что жизнь не такая сложная.       Да ну, Василис, в первый раз, что ли!..       Сколько раз он уже ей нервы мотал — у них было все, о чем знают только они. И ничего, все живы. Хотя каждый раз казалось, что это занавес.       Василиса край одеяла терзает пальцами. Будь он проклят.       А он — проклят. Время не лечит, а взращивает лишь то, что есть. И в Косте всего вот этого было достаточно с малых лет — оно просто росло, обрастало нюансами. Теперь вот — похищение людей.       Очевидно было, что данный спектакль — это его конечная цель такая, он хочет вернуть себе бразды правления, оставить решение за ним. Да будет так, подумала Василиса. Заберись на свой трон и сиди на нем сколько влезет. А она все равно уходит, хоть сто раз униженная. Осталось дождаться, когда папа по сусекам наскребет нужную сумму, и Кощей удовлетворится тем, что щелкнул ее по задранному носу. Сделает вид, что она, предательница, больше ему не нужна.       Почти счастливый конец.       Больное, непослушное сердце — пусть иссохнет оно, опустев, и больше не будет болеть вот так. Бесконечные торги с самой собой — единственное, что оттягивало неминуемую участь.       Она слушала бормочущий телевизор и с оглядкой погружалась в беспокойный сон. Несколько раз просыпалась посреди ночи и прислушивалась, не вернулся ли он. Под утро стало дышать тяжело, а тело горело, пытаясь выдворить холод, пробравшийся до костей.       Когда начало светать, а Кощея все не было, Василиса принялась слоняться по хате, как сварливая львица в клетке, строила планы побега и думала, как урезонить Кощея, скосить под дуру, сказать, что жалеет до глубины души, совершила ошибку и просит прощения… Мерзость.       На подоконник забралась и форточку распахнула, глядела в нее, сжимая деревянную раму, и даже голос подать не смела. Не помогут, не станут. Со стороны ситуация совсем идиотская и позорная, на уровне бытовой поножовщины — никому это не сдалось, только отвращение вызывает. Ну поссорились молодые, ну закрыл он ее на ключ, чтобы не убежала дура, переплакалась и успокоилась, ну и что теперь? Боже…       Кощей вернулся, когда из-за домов уже восставало солнце. Не вполне трезвый, но и недостаточно окосевший, чтобы не принять во внимание подозрительную обстановку.       Василиса сидела на полу, отвернув голову, и колено ее было к груди подогнуто, а на колене покоилась рука, запястьем изящным свисала из рукава халата, а в пальцах тлела сигарета. Рядом с ней лежали пластинки, привыкшие пыль собирать в этом доме, и она слушала их на старом проигрывателе.       Знает, что он пришел, чувствует, как взгляд его — прицел из пьяного ружья, — упирается ей в затылок, и шея ее выжидающе деревенела.       Старый проигрыватель нежно стрекотал, извлекая музыку из винила. Кощей хотел поговорить с ней, сказать хотел кое-что, но слов таких не было, которые могли бы остановить ее, вернуть, приручить и успокоить. Он чувствовал это регулярно рядом с ней — гадкое бессилие. Оно разъедало рану на сердце.       Она была призраком нежным и полным сожаления. Недоступна, обижена. Молчанием будет мстить, как, впрочем, делала это и всегда — Кощей даже сначала подумал, что это у Васи капризы такие, цену себе набивает, носом крутит, чтобы доказывал ей, что хочет с ней быть.       А когда его загребли, она замолчала на годы. Кощей возненавидел ее молчание. Сквозь поля и леса, по размазанным ливнем дорогам, через силу и проволоку в шипах тянулось ее молчание прямо к нему, сюда, в районе груди, где стыло кощеево сердце.       Он пакость однажды какую-то несусветную ей написал — просто так, может, отреагирует зазноба его хоть как-то… Она, конечно, позлилась сквозь слезы, но отвечать не стала, хотя так хотелось.       С тех пор он и сам замолчал на год, вынашивал в себе каждую буковку, которую вплетет в те единственные слова, способные ювелирно выбить у нее на подкорке то, что он всегда хотел ей сказать, но не мог.       Ненависть шатала его, он думал, что это пройдет, как многое проходило. Но она не прошла — просто осела внутри него пылью радиоактивной, забираясь в самые оберегаемые уголки души и отравляя последнее, за что стоило бы держаться.       Василиса прочла, что он там написал, спустя столько месяцев. Он обещал ей подарок. Хороший. Пацаны передадут. «Надень их, когда замуж будешь выходить».       Не вышла она замуж.       Она сидела в его квартире и слушала песни, курящая и простуженная, взаперти и в ожидании развязки.       Пусть руки Кощею отрубят за воровство, чтобы не тянуло их к тому, что не надо.       Она слушала шум воды, хриплый кашель, затем — как щелкнула зажигалка. Она могла слышать, как Кощей выдыхает дым, могла слышать, как молчание между ними клокочет ядом. Но исправить ничего уже было нельзя.       — Че, нравится он тебе, что ли?       Клубок дыма разбивается о ее лицо. Его папа совсем уже был седым, а во рту у него блестели золотые коронки. Подобрал в подъезде ее, когда с магазина шел, сказал ей, что «нету Костика твоего», и желчный смех раскатился по подъезду эхом. Она не знала, когда именно его закроют, надеялась, что он пошутил так плохо, обиделась и пропала, а когда опомнилась — бросилась к нему домой. Но было уже поздно.       Сидела с глазами заплаканными на кухне у них, молчала, смотрела, как отец его папиросы курит.       — А мне он не нравится, — проворчал мужчина, не дождавшись ответа. В словах его нехороших все равно зрела горечь, обида на сына. Глаза завидущие, руки загребущие. На прощание дал Василиске конверт, на котором адрес был, на который слать надо было письма. У Васи в глазах-то все и поплыло — реальность, уродливая и безжалостная, сужалась, хватая в тиски. Когда уходила из дома их, услышала в спину: — Ты дождись его, ясочка. Он же, псина такая, выть будет по тебе.       Большинство песен Дитера Болена, которые исполняет Томас Андерс, о любви, и сам автор на вопрос корреспондента «Комсомольской правды» В. Соколова 25 января 1987 года: «О чем вы будете петь, когда станете дедушками», ответил: «Я не думаю, что тогда в моем творчестве появятся новые темы. Любовь останется любовью в любом возрасте, даже если тебе, скажем, шестьдесят». При этом Дитер Болен подчеркнул, что эта тема неразрывно связана с темой мира: «…для меня песни о любви — это и есть песни о мире. Потому что без мира на Земле о какой любви можно говорить? Я призываю людей никогда не забывать об этом», — прочла Василиса на обложке Модерн Токинг.       Она в сторону откладывала те, которые слышала давно, причем в этом же доме — например, Высоцкого, — а вот новинки, типа, «Кино» и «ДДТ», и зарубежные, коих было не много, ей были интересны, она их слушала по очереди, переслушивала и думала, думала, особенно ей нравились песни Модерн Токинг, например, «Сердце Энджи». Вряд ли они были куплены — наверняка подогнаны кем-то из-под полы, в подарок или просто. Интереса к музыке Кощей не питал, не разбирался в ней и имел плохой музыкальный вкус, как считала Вася. Он умел играть на гитаре, раньше умел, по крайней мере, и ее учил, долго и с психами, но все-таки научил, и она перегнала учителя, но не касалась гитары уже давно. По правде говоря, всегда мечтала играть на пианино.       Василиса слушала «Сердце Энджи», и ей было невыносимо плохо. Дома у него было ужасно. И так было всегда, даже когда родители его были живы, хотя никто и не видел ни разу его мать.       Кощей сам не любил быть дома. И сны ему снились плохие здесь. И завидовал он Василисе, что дома у неё всегда хорошо было и уютно, а она все жаловалась. Вот они и мотались по улице и подъездам — главное, что вместе.       Вместе везде хорошо было. Надыбает хрен знает, где, ящик вина — и погнали. Василиса, помнит, купила брюки-клеш, усыпанные мелкими блестками, как звездами, чтобы на дискотеку ходить, а отец их в тот день разорвал. Плакала долго, сидя в подъезде на лесенке, сказала, что никуда не поедет. Костя слушал, слушал, потом выдал по итогу:       — Вась, ты дура, что ли…       Она на него посмотрела, и тушь на ресницах, неуклюже нанесенная первый раз в жизни, расползлась по блестящему от слез лицу.       — Ты сырость не разводи, пожалуйста, — к ней подсел и принялся рукой вытирать лицо ей, и руки его пахли ядреными сигами. — Ну-ка накинь, — плечи накрыл ей ветровкой своей, она руки продела, он застегнул до ключиц и воротник поправил. — Ну вот, и в пир, и в мир! Вставай давай, семеро одного не ждут.       И сразу — легче становилось все. Легче любой задачи по алгебре, над которой она голову ломает из вечера в вечер. Легче, чем переживать, что подумают родители. Легче, чем будущее, следующее по пятам за ними с бритвою в руке.

Кто-то разбивает сердце Энджи

Тем, что называется «любовью»,

Он разбивает сердце Энджи,

Ее сердце, ее сердце…