Домой

      Синим туманным утром, когда солнца еще видно-то не было, Ильдар Юнусович выехал на место сразу же, как поступил звонок о трупе местного авторитета, найденном прямо в его квартире. Тут к гадалке не ходи — на Беликова досье уже было хорошее, а сколько этих урок всего — шут его знает, но наметки уже были: слишком дохера для одной Казани. Впрочем, цепляясь за эти мысли, он рано или поздно их отпускал обессиленными руками, отпускал и тер переносицу, вздыхал и закуривал.        С тех пор, как он застрелил Суворова, он принимал таблетки от сердца, а еще стал стремительно седеть.        Из свидетелей, походу, была только Беликов бульдог по кличке Линда, но у бульдога показаний взять было бы затруднительно. Ильдар, подобрав штанину, присел, заглянув собаке в глаза. Она ж видела… Видела, кто это был.       — Чего яйца не отгрызла за хозяина-то? — тихонько пожурил оперуполномоченный псинку.       Труп обнаружил некий Саня Рожков, он же — Рожок, он же — участник Кинопленки, а представился другом, мол, захаживал к Родиону в гости, а тут — обнаружил его в луже крови с перерезанным горлом. Ну, да… Попал ты, Саня. И тебя опросим.        Перед тем, как бедолаге одним движением перерезали глотку, была потасовка, и лицо покойного Беликова Родиона Андреевича несколькими ударами обработали — вероятно, кастетом. Горло ему перерезали не ножом, а чем-то поинтереснее — может, лезвием, как от бритвы. Примечательно, что с пальца сняли обручальное кольцо, при этом ничего ценного из хаты выволочено не было.        Он лежал на спине, захлебнувшийся своей кровью, с открытыми цвета пасмурного неба глазами. Очередной бандитский разбор полетов. Не повезло Родиону Андреевичу кому-то перейти дорогу.       Жена Беликова, Катерина, узнав о гибели мужа, метнулась из Набережных в Казань, а явившись в милицию, только и делала, что рыдала. Ничего из нее выудить так и не вышло, на одну супругу покойного была надежда, но та уж слишком убивалась по своему Родечке, поэтому нужно было время, чтобы разговорить вдовушку. Может, вспомнит что-то. Может, видела кого-то.        Ильдар смотрел на нее внимательно, и усы прикрывали его плотно сжатые губы. Он перемалывал в зубах отвращение к этим дурам, покрывавшим насильников и убийц. Хотел он сказать, что все, что случилось с твоим муженьком, он не раз проделывал с другими людьми, да вот этика не позволяла. А может, притянуть ее за соучастие или сокрытие…       А может…       — …ты просто устал? — спросили его, и глаза Ильдара похолодели. Он знал, что это значит. Он знал, что его отстраняют. За убийство Суворова.       Дело об убийстве Беликова Родиона Андреевича передали на откуп новому офицеру.

Вечное возвращение, делай выбор так,

словно будешь проживать этот миг бесконечность.

             Он говорил, что все идет ровно, но улица и «ровно» — понятия взаимоисключающие. Он уставал от разборок, стычек, выяснений, кто где срал, но не подавал виду, говорил, что жизнь коротка, а тратить ее на переживания — бездарное занятие. Василиса так не считала, говорила, что ошибки на то и даются, чтобы извлекать урок из них. Его раздражало Васькино влечение научить его уму-разуму.       — А ты все уроки извлекла? — спросил он в ответ, намекая на ошибку, о которой она, конечно, втихую жалеет: о связи с ним. О том, к чему это привело. Возможно, даже о браке.       — Стараюсь, по крайней мере.       Кощей разглядывал ее с прищуром, зная, что мог бы вдребезги разнести ее нравоучения парой незамысловатых предложений, ведь он упражнялся в этом почаще, чем в словах поддержки, настоящей поддержки, а не в умасливании.       — Умничка, — ответил он ей легко. Спорить с женщинами — не мужское дело.        Она действительно была умничкой. Она была преданной. А преданность — на вес золота.       Его женитьба стала потрясением для его пацанов. Такое держать в тайне от своих не принято было, все друг о друге должны были знать досконально, и если кто-то решался связать себя узами с девой какой, то отчитаться должен был по первое число: кто родители? кем работают? чем занимается? балуется ли чем? кто друзья? — вопросов был полный список.       — Я за тебя ответственность несу теперь, — сказал он ей, весь на взводе будучи. — Перед пацанами.       Василиса следила за ним глазами своими пытливыми.       — И что?       Он застегнул рубашку и поглядел на нее.       — А то, что ты теперь — часть нас, — отрезал Кощей. Не нравилось ему это, покоя не давало. — Знаешь, что это значит?       Василиса хмыкнула, опустив глаза на свой новый пиджак, на котором пришивала пуговицы.       — Что теперь моя жизнь — достояние общественности? — произнесла она, и по ее лицу скользнула тень опасения.       Когда она сказала родителям, что выходит замуж, это и для них было потрясением. Мама сначала долго плакала, говорила, что уже не знала, где искать дочь, а потом поправила очки и бессмысленно улыбнулась, услыхав новость. Замуж? Ее улыбка исказилась гримасой боли, и она закрыла рот рукой. Отец помрачнел, но не стал ничего говорить, только смотрел тяжело исподлобья.       Пока Кощей ее вез к родителям, она успела несколько раз отрепетировать речь, которую скажет им, но не было таких слов, которые могли бы все объяснить. Они не знали, как долго Василиса была связана с Кощеем, тем более они не знали, что она была связана с ним намертво. Это было сложно объяснить.       Евгений смотрел, как дочь собирает в чемодан вещи, пока Зинаида сидит рядом, пытаясь переварить услышанное.       Женщина всхлипнула и поглядела на дочь.       — А что с волосами?       — Имидж сменила, — отмахнулась Вася.       Отец откашлялся и все-таки заговорил:       — Если что-то случится — сразу звони.       Василиса посмотрела на отца, но, когда их взгляды встретились, им стало обоим тяжело, и они отвели глаза.       — Хорошо, — сухо ответила Василиса.       Собрав все вещи, она сказала, что на днях вернется еще, оставив родителей вариться в смешанных чувствах, среди которых доминировал ужас.       Кощей курил, привалившись к машине, и когда Вася вышла из подъезда, он цокнул и швырнул сигарету.       — Ну зачем ты тащишь…       Он подошел к ней и взял чемодан.       — Я с ним одна приехала, к твоему сведению, — сообщила Вася.       Евгений и Зинаида смотрели в окно на человека, который недавно похитил их дочь, и Василису, которая выходила замуж за этого же человека. Евгений вздохнул и закрыл голову руками.       — А если он сделает что-то с ней… — прошептал он.        Зинаида смотрела, как машина отъезжает, разделяя их с дочерью снова.        — Не вижу номер машины… — вымолвила женщина, поправляя очки.        Кощей спросил Василису, почему она его не позвала, мол, вообще-то он ее маме сначала нравился, а с батей договориться можно, но Вася ответила, что обстановка не располагала. Кощей хмыкнул.        — Еще бы…        — Что? — она глянула на него. — Они в шоке, Кость… — Василиса нахмурилась, на ее сердце грузом повис образ растерянных родителей. — Им это тяжело…       Кощей губы поджал. Он не питал глубоких чувств к ее пустоголовой мамаше, зацикленной на муже, и к ее жалкому батьку, поколачивавшего Васю еще со школы.       — Переживут, — буркнул он.       До встречи с Кощеем Василиса не доставляла совсем никаких хлопот родителям, они не знали и толики тех переживаний, которые носила в себе она. Но и Кощей всего не знал, хотя был убежден в обратном. Да так и так, ему до фени, частью этой семейки он становиться и не горел желанием. Оно и правильно: целее будут.       Вот и Василиса не хотела быть частью улицы.       Кощей, улыбнувшись лукаво, похлопал ее по колену.       — Не ссы, это все — формальности. Это все — скорее обо мне, нежели о тебе, Василек.       Ее успокаивало, что до нее самой — дела якобы никому не было, но едва ли это походило на правду. О ней прознали задолго до его женитьбы, просто теперь — она была всецело частью Кощея, частью болезненной, уязвимой, чувствительной, которую он отвергал, прятал и боялся задеть обо что-то по неосторожности. Как это уже случилось однажды…       Оно все это заживало. Рана, оставленная на теле и душе, затягивалась, образуя шрам, который не видно, если не присматриваться. Если не спрашивать. Не совать нос не в свое дело. Не касаться.       Они и не касались. Кощей, как оказалось, говорун был только наполовину. Другая его половина — угрюмо молчала, зиждилась и наблюдала, как глубоководные действа меняли в нем что-то, еле касаясь поверхности. Он не любил погружаться в эту пучину, но порой обнаруживал себя стоящим в ней по самое горло, и дно под ногами, на которых стоял он крепко, медленно растворялось. И он видел в этой пучине все, он там видел всех. Такими были его времена трезвости. Василиса порой хватала его за запястье ни с того ни с сего или руку свою ему на плечо клала, и он оборачивался, смотрел на нее — недолго, но достаточно, чтобы она увидела в его глазах смятение. И тогда она сжимала его крепче.       Кощей не представлял ее ни женой, ни подругой, ни дамой сердца: она была его голосом разума, солнцем в оконце, светом очей его, иногда — с примечанием, что может проклясть. Она была всем. И, наверное, от этого — никем. Она была Костиной супругой, а Кости осталось совсем чуть-чуть, по краюшку, и все же — с недавних пор больше.       Пацаны не донимали ее, относились с уважением и опаской повстречать неприятие в их сторону, которое она старательно маскировала под дистанцию, а кто-то — напрямую провоцировал, мол, давай, выскажи все, что думаешь, а то че нос воротишь, как от говна. Кощея это забавляло.       — Ну давай, — он жестом ленивым показывал, мол, выкладывай. — Поделись, чего тебе так не нравится наш товарищ.       Василиса отводила глаза, закипая от злости, ибо ненавидела, когда ее пытались втягивать в их беседы, и говорила правду, только правду, ведь все, что она говорила, должно было быть обоснованно, иначе — нельзя было.       — Хамло ты, Витя! — заключал Кощей, разводя руками. — Неуважительно разговариваешь. — Он говорил ей идти, дай с людьми поговорю, и похлопывал по бедру, чтобы ушла. Она уходила и слушала, как они пьют, гогочут, играют в карты и обсуждают дела, и становилась молчаливой соучастницей.       Он тоже однажды позвал ее поиграть в карты, пока она у него дома чалилась взаперти. Тогда, когда его нежное эго не выдержало ее отказа и он похитил ее. Видел, как она киснет у него дома, гоняя пластинки с дурными мыслями, пялясь в телек и места себя не находя, и подозвал к себе, усадил за стол. Предложил в игру сыграть, а она уже сходу скорчила кислую мину.       — С тобой?       — А че не так? — вскинул он брови. — Скучать не придется, обещаю.       Он достал колоду карт и шлепнул ее на стол.       — В карты? — слабо улыбнулась она. — Ты хочешь скукой меня убить?       Кощей похлопал ее по колену и уселся напротив.       — Клянусь, будет весело, — сказал он. — Разговор у нас с тобой не клеится, поэтому давай так: кто выиграет — задает вопрос, но только сразу говорю, — он палец указательный выставил, — вопросы правильные задавай, если ответ хочешь внятный.       Василиса глаза прикрыла, уже замороченная игрой Кощеевой.       — Ты ж не ответишь ни на что, — сказала она.       — Отвечу, — он отставил пепельницу. — Обещаю, буду предельно честен.       О, правда? Что ж, тогда у нее уже заготовлен вопрос: почему ему бы просто не отстать от нее? Вообще, по жизни. Может, если он действительно, как и обещал, даст честный и внятный ответ, она сможет распутать эту цепь, в которой запуталась.       Уже изможденная томлением взаперти в его хате, она согласилась, смотрела, как он ловко тасует карты, которые в его пальцах сливались в завораживающем танце. Василиса напряженно следила, не выкинет ли Кощей какой грязный трюк, пока будет раздавать, а то навыкладывает ей всякую дрянь, а себе — одни козыри.       Он раздал карты и сходил первыми двумя. Василисе играть уже не хотелось, а ему — наоборот. Она хмурилась, глядя на двух валетов. Что, сразу по-крупному? Даму и короля отдавать?       Скрипя душой, Василиса буркнула, что берет.       — Бери-бери, моя сладкая, — подначивал он. Взял две карты из колоды и усмехнулся, довольный.       — Да ты мухлюешь точно! — взъелась Вася. — Ты там точно разложил себе все как надо, а мне оставил всякую ерунду.       Кощей поперхнулся смешком.       — Ага, вали все на меня. Кто ж виноват, что играть не умеешь.       Василиса шумно выдохнула:       — Я умею играть.       Кощей коленом под столом ее подтолкнул.       — Ну так играй и не ной, — сказал он и выложил три шестерки, которые она отбила двумя семерками и валетом. — Ты моя хорошая, как знал, — он подкинул валета, и она отбила дамой. — А вот ещё семерочку держи, — Кощей выложил козырную семёрку, и Василиса начала закипать. Она отбила козырным королём. — Зря, короля надо было попридержать.       — Чтобы я опять с веером сидела?       — Отыгрылась бы, — сказал он. — Ты ж не знаешь, что у меня в руке. — После этих слов Кощей задумался, а Василиса затаила дыхание.       — Бито?       — Бито. — Они оба взяли карты из колоды, Василиса следила за его реакцией, стараясь при этом держать лицо, но когда ей выпало два козыря, Кощей увидел, как глазки ее блеснули. — Ходи.       Василиса пошла с малых, которые он отбил, подкинула сверху козырь, надеясь, что у него их нет, но он отбил, а значит, одного козыря у него уже не было, но сколько всего их? И у кого туз?       Колода таяла, а карты в руках у них заканчивались. Василиса не знала, чем отбиваться, и он говорил, мол, да покажи, а она отпрянывала, говорила, в свои смотри.       — Все, ты проиграл, — сказала она, вытянув козырный туз.       — Такой красотке не стыдно, — невозмутимо ответил Кощей. — Ходи.       Она выложила червонного валета, и Кощей моргнул. Он отбил червонным тузом.       — Бито. Держи-ка, — он сходил козырной дамой. — У тебя туз, да? А говорила, я нечестно играю. Удача, вон, и тебя любит, Васек.       Василиса хмурилась, думая, прощаться ли с пиковым тузом — он же наверняка этого и ждет.       — А я возьму, — сказала она, и Кощей фыркнул.       — Возьми еще, — подкинул он червонную даму.       — Эй! — взъелась Вася, глядя на свои карты. — Я тогда эту тузом отобью, а эту…       — Все равно брать, — Кощей вложил ей обе дамы в руки. — Хожу я.       Колода растаяла, и они оба сидели всего с тремя картами. Кощей сходил вдруг обычной десяткой червей, которую Вася отбила только что врученной дамой червей, и он подкинул сверху даму крести. Кощей поглядел на Васю.       — Ну, что ж… — Василиса выложила пиковый туз, оставшись с дамой пик, которую он ей отдал. Все не так плохо?       Кощей показал ей свою последнюю карту. Это был король пик. Василиса глубоко вздохнула, отводя глаза в сторону. Ну, конечно… Пожалуй, на сегодня это первая и последняя партия в картишки с ним.       Он поглядел на нее выжидающе, не моргая, и спросил вдруг:       — Ты хотя бы разочек хотела мне ответить хоть что-то?       За живое кольнул. Но в этом была суть игры, да и в другие, менее обидные, они не играли, не умели и правил не знали. Василиса опустила глаза на пиковую даму в своей руке, её ресницы вспорхнули и она поглядела на него в упор, как дуло пистолета.       — Хотела, — выплюнула она. Доволен? Сам все прекрасно знает, но сидит, измывается. От неё хочет слышать. Отвечай за свои поступки, Васенька, ты же выросла уже, да такая красивая, не по плечу ему.       В уголках глаз Кощеевых мелькнули морщинки весёлые. Доволен. С языка хотело сорваться «на что хотела ответить?», чтобы знать, удалось ли все-таки достучаться до нее, бессердечной, а второй вопрос, уже насущный, был «так какого хера ни строчки от тебя не пришло, бездушная сука?».       Дорогой мой Василёк,       друг мой сердечный и ненаглядный.       Прости за все. Это уже конец. Мне хана. Я уже домой не вернусь. К тебе не вернусь. Пропал. Навсегда здесь. 1, 5, 10 лет или вечность, неважно, сколько. Меня не отпустят. Пацаны не поймут. Ты должна понять. Ты умная. Даже если не читаешь, это всё только для тебя предназначено, на конверте твоё имя, слишком вычурное для такой бессердечной, но мне легче, что пишу тебе. Но если эти конверты приходят на твоё милое имечко и по нужному адресу, значит, ты ещё не пропала и у тебя все ещё будет. А если держишь конверт своими ручками, значит, продлеваешь мне жизнь. У меня подарок для тебя. На прощанье. Там камешки под глазки твои прям. Носи, не стесняйся. Добыто трудом, что бы ты там ни думала. Пацаны передадут, я сказал им, они слушаются. Прощаться не люблю, сама знаешь. А тебя люблю. Поэтому прощаю. И ты прощай. Не сердись, Василиса. Тебе я ничего не сделал.       С любовью,       Кощей Кост       Да, сердце Снежной Королевы почти растаяло в тот момент. Она даже хотела написать, что прощает его и прощается. Да вот только в искренности засомневалась. А Кощей так и думал: если ответит, то трюк его сработал, а значит, ещё можно выудить из нее что-то — хотя бы крупицу любви, а если не ответит, то тогда прощается.       Ах, к тому времени у него самого уже бардак в голове был. Сам ничего не знал.       — Ну? — он закурил. — А чего не ответила-то? Бумажку взяла, ручкой нацарапала и отправила. Сложно, что ли?       — Это уже следующий вопрос, — процедила Вася.       — Не-не-не, — заухмылялся Кощей. — Это все тот же.       — Ах, да? — вспыхнула Василиса. — Ну, тогда я не играю с карточными шулерами.              Кощей головой повел, подавившись дымом.       — Я честно играю. Это ты — проигрываешь, — улыбался он. — Так ответила бы что?              Что скучает.              С тех пор мало что поменялось. К родителям и теперь ей было нельзя. Родители — это так, на Новый год и дни рожденья: вот тебе, папа, часы; держи, мам, духи. Да, у меня все хорошо. Нет, не обижает. На работе — как всегда. Нет, денег не надо. И — домой. К нему. Даже если его нет дома, он ждет.       Она вставляла в сто раз поменянный замок ключ, а он глох. Значит, он был уже дома, один, успевший весь известись от мук трезвой скуки, от того, что она где-то ходит, с кем-то базарит, обсуждает свои делишки — чего там обсуждать вообще? Что они знают о ее делах? Как дела? Когда дети? Как волосы отросли-то уже! Как на работе? Ах да, скоро праздник, надо собраться… Твой отпустит-то? Как это ты не знаешь? Ревнует? А ты сама его отпусти — пусть погуляет… — и прочая-прочая лабуда, на которую Вася разменивалась. Ни ее подружки с работы, ни ее родители ничего хорошего ей не желали! Они ее даже не знали. Да, он видел ее подружек — вернее, коллег, как она величала их, — так вот, пединститут — это, к слову, рассадник профуры. Нет, чтобы с ним поговорить по-человечески, да даже просто помолчать — и то, продуктивнее.       Она вздыхала, убирала ключи и касалась ручки, как вдруг с той стороны ее дергали на себя, и на пороге появлялся он.       — И где мы гуляли? — вопрошал Кощей, улыбаясь в предвкушении оправданий, которых никогда не было.       — Что?! — восклицала Вася, проходя мимо него в прихожую, ведя за собой шлейф сладких духов. — А ты где гулял? — Она усаживалась на пуфик, вытягивая ноги в длинных сапожках.       — Я ж говорю: по делам, — отвечал Кощей.       — И что, много наделал? — язвила Вася, расстегивая сапоги. Он перехватывал ее руку, опускался вдруг на колени перед ней и принимался разминать ей пальцы, глядя в глаза Васе. Она видела, что он перемалывает в зубах раздражение, слова, которые хочет сказать ей.       — Васенька, — обращался он к ней. — Ты, конечно, можешь гулять сколько влезет, тебе киснуть дома — не к лицу… — Но? Не стал договаривать. Если б не все остальное, то донес бы: только, будь добра, будь дома, когда я возвращаюсь.              Она неуверенно поглядела на него, уголки ее губ опустились. Она видела раздражение в тёмных болотных глазах, которые засасывали в себя всю спесь человека под их взором. Его трезвые глаза, не смазанные хмельной поволокой, были страшнее. Наверное, оттого, что смотрел на страшное каждый божий день.              — Ну? — улыбнулся Кощей. — Давай помогу. — Он срыву дернул замок на сапоге, сорвал его, потом второй. Положил ладони ей на колени, юбку сбирая выше, чтобы коснуться теплых ног, и сказал, что сегодня убили его товарища.              И он бы очень не хотел, возвращаясь домой к ней, в одиночку переживать все это дерьмо, когда можно было бы обсудить все это с теми, кто понимает, с его пацанами, с которыми не один пуд соли сожрал.              Но он — волевой человек. Он слово дал. Одно из многих. Сколько из них нарушил?              А дело все в том, что Василиса — из тех, кто уходят в самый неловкий момент, когда нужны больше всего. Ей тоже не нравилось, что он по делам гулял, но это ведь не одно и то же? У него-то настоящие дела. У него тоже были подружки с работы, тоже из пединститута, тоже звали на праздники. Кощей говорил, что это все — так, посмеяться.              — Да я тебе слово даю, — говорил он ей. — Ничего там нет. Они ж… — Он срывался на смех. — Я даже в душе не ебу, как их зовут. — Раньше он, пьяный и угашенный, Васей их называл. — Мы просто ржем с нее.              Василиса глазами ледяными его высекала, а потом вдруг дрожь пробегала по ее плотно сжатым губам, и она улыбалась.              — Вы ржете над ней? — спрашивала она свысока. — Просто смеетесь над ней?              — Не над ней, а с нее, — отвечал Кощей. — Ну чего ты? — Он хватал ее за руку, удерживая, чтобы не начала чего вытворять. — Не веришь мне, что ли?              — Тебе? — Выскользнуло у нее изо рта, и она сама опешила от сказанного. Ему, Василиса, ему.              Кощей отшатнулся. Он оглядел ее с головы до ног.              — А что не так? — спросил он тихо. Но ответа не получил, лишь знакомый, полный больной ненависти взгляд. Василиса попыталась выхватить свою руку, а он переместил пальцы с ее локтя на кисть руки и принялся вращать обручальное кольцо на ее безымянном пальчике. Он смотрел на нее, молча напоминая о клятвах, которые были, которые значили больше, чем просто бракосочетание.              — Нет, — выдергивала она руку. — Я так не могу.              — Да почему? — тогда он клал ладонь ей на талию и пытался поймать ее взгляд. — Че, так сильно ревнуешь, что аж на стенку лезешь? — Ну конечно, это ведь так на нее похоже: накрутить себя до невменоза, сделать свои какие-то выводы и поскакать, сломя голову, крушить то, что сама своими силенками строила. Кощей нахмурился вдруг. — Эй? — он коснулся ее щеки. — А откуда это все вообще в твоей голове?              Василиса смахнула его руку.              — Да действительно, — фыркнула она. — Для чего вообще вам нужны там девки? Что вы с ними обсуждаете?              Кощей вдохнул поглубже.              — Ну, не все же пацанам друг с другом дружить только. Кому-то и с девами хочется пообщаться.              — Это вы так дружите? — Василиса усмехнулась громко, и это было больше похоже на вопль. — Я не дура, Костя, — взглянула она на него. — Вы ее там все перетрахали, а ты говоришь мне о дружбе.              — Секс по дружбе — все верно, — подхватил Кощей, а сам аж еле сдержался, чтобы не сорваться на подлый гогот, одни губы дрогнули в наглой улыбке. — Но у меня-то подруга одна. Хочешь, тоже заглядывай на огонек?              Василисе было нечего ответить, кроме как пронзительно выдохнуть и просто оттолкнуть его.              — Куда поскакала? — схватил он край ее пиджака.              — Гулять, — выплюнула она. — С друзьями.              — У тебя нет друзей, Василис, — ответил он сухо, и студеное выражение лица его выдало: заклокотало внутри. — Сядь, посиди после работы, выдохни.              Василиса посмотрела на его пальцы, сжимавшие край ее пиджачка, и просто рывком скинула его, оставив болтаться в руке Кощея. Он смотрел, как она натягивает сапоги, и следил за тем, как румянец густеет на ее лице.              — Я тебя тоже очень люблю, птичка, — процедил он постно, бросив пиджак на кресло. — Надеюсь, тебя там никто из друзей твоих не трахает. — Вася остервенело швырнула перчатку в него, но Кощей рукой словил и все же мягко усмехнулся себе под нос.              Для него ее ревность — нежным комплиментом ласкала его сердечко. Для нее его ревность — была удушающей, вездесущей хваткой. И стоило ей ввязаться в эту игру, как в ответ ее крыло лавиной ледяного, колючего пренебрежения и вины. Кощей умел это — выключать ее из поля зрения, словно она вычеркивалась одним резким движением: была — и нет. Путалась под ногами. А там уж — кто первый взвоет.       Однажды она, глотая слезы, смоталась так на пару дней к подруге. Говорила, что все нормально, курили с ней на балконе в тапках, кутаясь в дубленки, обсуждали то да се, а сама Вася прокручивала в голове, будет ли он искать ее. Не искал. Тогда поехала к родителям — погостить якобы. Отпустил, что ли? Отпустил. Он же не зверь какой. Теперь-то все по-другому. Теперь — по любви.              Вот так он и возвращался к ханке. Раз в полгода. Втемную и вплотную. А потом выбирался: тяжело и круто. Звонил, наконец, на хату ее предков, и по голосу она слышала, что хана ему, снова, заново. Говорил не ехать домой — сам позвонит, главное — трубку возьми, слышишь меня?              И новая порция вины на блюдечке.              И все так же он отвечал, что дела идут — ровно. В гору. Держи, это тебе. И это — тоже тебе. Возьми то, что с изумрудом, тебе это идет — под глазки прямо твои. Ну хочешь — в ломбард отдай, на денежки что-то купишь, себя порадуешь.              У Кощея всегда все было ровно. И она лежала рядом с ним, кожей чувствуя, как внутри него — все разваливалось на части, и она была его частью, за которую он в ответе, и она тоже — разваливалась.       — Про тебя говорят плохое? — спросила она его как-то вдруг. Кощей вскинул брови.       — Нет, только хорошее, — ответил он. — А что такое?       Они сидели в кино, ожидали начало сеанса, когда свет погаснет и станет тихо, и станет не до разговоров, только шепотом — о том, что не спи, ты все пропустишь. А ей надо было, чтобы он досмотрел, ведь потом — целый вечер можно будет спорить, кто как понял фильм.       — Я думаю, не все тебя любят, Кощей, — сказала она ему.       Он развернулся к ней и поглядел на нее с интересом. То, что назвала Кощеем, значит, обращается в деловом ключе.       — Еще раз, — уточнил он. — Тебе кто-то сказал что-то?       Василиса покосилась на него.       — Наверняка говорят.       — Тю… — присвистнул он. — Я уж думал, тебе кто-то что-то наплел. Но ты правильно делаешь, — он взял ее за руку. — Ты мне все, Василек, докладывай.       Она посмотрела на его руку, шершавую и с костяшками красными. Ее руки тоже на ветру шелушились, и она мазала по вечерам их кремом, лицо и зачем-то локти, а потом лезла к нему с этими штуками: вдруг руки начинала растирать ему в неприятном креме, а потом к лицу лезла, он уворачивался, потом сдавался и спрашивал, мол, довольна? я уже стал красивее?       — Нехорошее говорят только те, кому ты не нравишься, — сказал он. — Я вот нравлюсь не всем, конечно, но мне и они не нравятся, так что пусть треплются.       О Василисе тоже говорили всякое: и что суженный у нее — головорез какой, и что сама она — в кругах его недобрым именем поминается, и что оба они — живут на ворованное и на несчастье чужом строят свое какое-то нехорошее счастье, неправильное, не такое, которое строят все. Но что они знают?       О счастье-то.       Все у них было неправильным, и даже нежность, с которой он пытался обращаться с Васей, была засахаренной, отработанной на куче других легковерных дев, не улавливающих в его ухаживаниях банальную игру на струнах их раскрытых нараспашку душ, и оттого совершенно не пронимающей Василису.       Он говорил ей, что никогда подобного не чувствовал, но он говорил это всем, и это никогда не было правдой, потому что с ними он не чувствовал ничего, кроме голодухи по эмоциям, давно недоступных очертствелому сердцу. Они улыбались, смотрели своими овечьими глазками, говорили, что он замечательный, как и Василиса когда-то, но Василиса его кинула, когда начались проблемы, и они тоже его бы кинули — дай только повод. И он давал им поводы. Старался изо всех сил. Полный козёл, да?       Это все знали. Это было его имиджем, он не пытался быть другим.       И когда пытался провернуть такое с ней, их обоих это пугало. Его развязные жесты, приторные комплименты и фамильярность были предсказуемы, но стоило ему вдруг зайти на территорию честной, хрупкой нежности, когда кроме желания разорвать на пальцах зудело желание прикоснуться, они оба испытывали страх потери контроля, который ускользал с каждым подобным жестом, касанием и взглядом оттаявших глаз.       Василиса в этой шапке-формовке будто из сказки вышла. Но в сказках, наверно, не курят, а они закурили, выйдя из кинотеатра. Пытка кином закончилась, и теперь он мог готовиться к пытке лекциями о смысле просмотренного. Она держала его под локоть, боясь поскользнуться, и рассуждала, рассуждала, рассуждала. Они посмотрели «Ассу», и Кощей сказал, мол, вот если бы Алика не связалась с этим Банананом, все было бы хорошо у всех, а так — сами все похерили. Василиса сказала, что Крымов должен был отпустить Алику, если любил ее, а Кощей ответил, что это тогда не любовь.       — Позолоти-ка ручку, милый, — раздалось вдруг из ниоткуда. Женщина в тулупе, с обернутой платком головой и юбкой до самой земли, приблизилась к Кощею, заглядывая ему в глаза.       Кощей прищурился с интересом, глядя на невысоконькую женщину перед собой.       — Не говори с ней! — взъершилась Вася. — Это цыгане. Пошли.       Женщина протянула ему свою раскрытую ладонь, и Кощей увидел ее пальцы, усеянные колечками разномастными.       — Костя, ты дурак… — Василиса дернула его за локоть. — Пошли, она тебе сейчас зубы заговорит — украдет что-то.       Кощей по карманам себя похлопал.       — А у меня ничего и нет с собой, — руками развел. — Хочешь, сижкой угощу, мадам?       — Костя! — рыкнула Вася, но Кощей усмехнулся, глянув на Васеньку.       — Че ты боишься? — смеялся он. — Че, ты думаешь, я не знаю, что ли, этих приколов?       Цыганка обратила черные, как угольки, глаза к Василисе, и та аж вздрогнула, отвернулась и отошла в сторону, сложив руки на груди. Она знала про это, как цыганки гадают людям на руке, а те им часики свои отдают, сами того не ведая. А Кощея это в профессиональном смысле завораживало. Еще ни разу его вот так не подлавливали, а пацаны его — пару раз попадали.       — А-а-а… — протянула незнакомка с прищуром. — Знаю-знаю тебя, плут и шулер. Воришки твои, не одну драгоценность украли уже, а? — поцокала хитро цыганка, и коронки золотые в зубах ее заблестели. — Как зовут тебя, Костя?       — Кощей, — ответил спесиво он, ладонь раскрытую с вызовом протянув ей. — Моя милка напутала просто.       Даже не докоснувшись его руки, женщина усмехнулась вдруг и спрятала свою руку в карман.       — Нельзя гадать тебе, — покачала она головой.       Кощей шапку сдвинул назад и носом шмыгнул.       — Это почему же? Всем можно, а мне нельзя?       Цыганка зыркнула на него недобро.       — А ты, гляжу, ничего не боишься, волевой человек, но вижу в глазах твоих темных смятения столько… — пророкотала она. — Не бойся: будущее — оно вот, — она глянула на его ладонь, — прямо здесь.       — Значит, все-таки можно? — вскинул он брови. И ежу понятно было, что у нее просто обобрать его не вышло бы, вот и скисла гадалка.       — А-а… — махнула она рукой. — Коротка твоя жизнь, Кощей Бессмертный, смотри сам, если видишь, какая линия жизни, — она вдруг стукнула пальцем по его ладони. — И прервется она не от зелий твоих, на которые падок.       Ей было уже неинтересно, она знала, что за человек перед ней. Она обернулась по сторонам, выискивая, к кому бы еще обратиться с предложением ручку посмотреть.       — Что, правда? — Кощей сигарету ей протянул, заинтригованный. — Так быстро сдашься? — посмеивался он, а цыганка, не взяв сигарету, лишь скривилась. — Облом, выходит?       Василиса украдкой двигалась в сторону, не желая стоять рядом с гадалкой, лишь оглядывалась, проверяя, не стоит ли Костик уже раздетый догола. А цыганка, глазами зоркими разыскивая жертв, выходящих из кинотеатра, вдруг все же поглядела на Кощея и вместо того, чтобы взять у него сигарету, ткнула пальцем в его ладонь.       — Да от любви, родной, прервется, — пробурчала она, удаляясь. — От любви.