наши чувства пропаганда

      пиздец. единственное слово, которым в целом можно описать события прошлого вечера. руслан зарывается ладонями в собственные волосы, больно оттягивая темные пряди у корней. чувство стыда мешается с утренним похмельем, и если ещё вчера брюнет думал что выход есть, — то сейчас же он собственноручно забаррикадировал всевозможные выходы из сложившейся ситуации. тело невыносимо ломит, а голова раскалывается так, словно по дороге домой тушенцова роняли раз десять, если не больше.       усердно пытаясь размять затекшую шею, руслан ненароком цепляется взглядом за помещение, в котором находится, и, кажись именно этот момент окончательно его добивает. комната дани. та самая, в которой ему приходилось находиться последний раз ещё в юношестве. щеки непонятно отчего багровеют, когда брюнет оцепенело вспоминает все, что происходило в этой комнате с его присутствием здесь.       забавляет лишь то, что чертенок оказывается спящим около кровати на белоснежном ковре. даже здесь от шатена не отходит. роясь в воспоминаниях о прошедшем дне, тушенцов вспоминает первую рюмку и собственные потуги доказать всем на свете, что он, — абсолютно не намерен восстанавливать связь с данилой. что, как, зачем, почему, — все эти вопросы стоило бы задавать даше, что во время пьянки находилась рядом и выслушивала весь тот бред. на второй темноволосого нещадно ведет, то ли с непривычки и долгого отсутствия алкоголя в его организме, то ли просто потому, что кареглазый элементарно ничем не закусывал. третью он, признаться, и вовсе не припомнит.       поморщившись от сухости во рту, руслан ещё раз протёр глаза, желая и вовсе стереть из памяти последний месяц своей жизни. первый шаг брюнету дается с большим трудом, ибо, как оказалось, — ненавистную лодыжку он всё-таки подвернул. дойдя до ближайшего габаритного предмета, за который с легкостью можно было бы подержаться пару секунд, — парень обратил внимание на навесные полки около шкафа, что служил некой опорой для руслановой больной ноги.       книжки с типичными философскими названиями, что так не любил читать данила на летних каникулах, перед началом ещё одного учебного года в стенах забытой тремя месяцами ранее, школы — строились в первом ряду на крайней полочке. рядом с ними лежало пару значков небезизвестной группы tokio hotel, и ещё несколько пыльных тетрадок с гоночными машинами на обложках.       чисто из интереса тушенцову захотелось посмотреть, с какого года они здесь лежат. «тетрадь для работ по физике, ученика 8-Б класса, средней школы №6, кашина данилы». целых десять лет прошло. некоторые страницы в тетради и вовсе пожелтели, выцвели, потеряв всю свою былую насыщенность. по правую сторону от них лежало небольшое скопление палароидных снимков, тыльной стороной глядя в потолок. и только по дате, подрисованной розовым маркером в верхнем углу на всех фотках, руслан понимает, что там изображено. 6.06.2016.       день, когда оба были счастливы в компании друг друга. день, когда юлик подарил дане этот чертов аппарат, даже не представляя, какими красивыми порой могут выйти кадры с двумя нелепо целующимися парнями на фотке. день, когда кашин показал ему, насколько невероятными бывают закаты в их-то глуши. тушенцов до сих пор отчетливо помнит этот день, ведь именно тогда он почувствовал, что, возможно, ещё не все потеряно. что есть хоть малейшая надежда на счастливое будущее с данилой.       но в один момент все оборвалось. кашин пропал. этот переломный момент, когда тебя словно прокатили на американских горках, а после исчезли, оставив за собой жуткий страх разбиться. однако, вскоре руслан понял, что возлагать надежды на собственное счастливое будущее, — нужно исключительно на себя. нельзя позволять чужому человеку лепить из тебя личность. а он позволил. благо, вовремя опомнился.       воспоминания затмевает резкая головная боль, действуя на темноволосого отрезвляющим эффектом. скрипучая дверь снова подводит, вызывая неестественно громкий шум, от которого, как думается руслану, проснулись все кто только мог в этом доме. однако, пустующий второй этаж гласит о том, что скорее всего, хозяева проснулись намного раньше, чем это успел сделать тущенцов. с горе пополам он плетется в уборную, надеясь не увидеть в зеркале над раковиной собственное отражение.

***

      с кухни шлейфом тянется приятный аромат чего-то съедобного, и такого же вкусного как и сам запах. воркующий данила у плиты вызывает то ли удивление, то ли искреннюю улыбку — непонятно. коротко поздоровавшись с больной старушкой, он присаживается напротив, желая избежать испепеляющего взгляда кашина. вскоре на стол приземляется две тарелки с яичницей и овощами, предположительно всеми, что были в холодильнике. рыжий же старательно пытается избежать изучающих его персону взглядов, ссылаясь на какие-то важные дела по работе.       настенные часы всеми силами пытаются разрядить обстановку, тикая невыносимо долго. по женщине было видно, — ей с трудом удается держать улыбку на устах, скрывая напряжение под слегка подрагивающими ресницами. они, кстати, отличались от руслановых: непривычно светлые. у дани точно такие же. да и в целом, черты лица у них очень даже схожи. первая порция долгожданной еды наконец попадает в рот, вызывая немое наслаждение. когда кашин научился готовить непонятно, однако, стоило заметить — даже элементарная яичница вышла неимоверно вкусной для обычного поджаренного яйца.       — волнуюсь я за данечку… — в перерыве между приемом пищи обращается к руслану старушка, осуждающе качая головой.       — а есть повод? — дожевывая, непонимающе выгибает бровь тушенцов. а что с ним происходит, собственно?       да, конечно, у дани есть тысяча причин для волнения, — самый близкий родственник под вопросом жизни и смерти как-никак. но не смотря на жирный диагноз «рак» в медкнижке, ухудшений или прогресса болезни нету. даже наоборот, есть хоть и маленькая, но надежда на ремиссию.       — ты не в курсе? — вызывая все больше и больше немых вопросов, удивляется блондинка.       ощущение, словно от него что-то скрывают. конечно, может он и сам все это себе навязал, но отчего-то на душе неспокойно. а ещё стыдно. темноволосый прикрывает веки, дабы хоть на секунду забыть про вчерашнее, и выветрить все воспоминания из своей больной головы. приспичило же, блять, нажраться, как свинья, а уже после думать о последствиях.       — не ест он вообще.       — как это. «вообще»? — всё ещё находясь в непонимании и какой-то прострации, хмурится шатен, откладывая вилку в сторону.       — у него это давно началось… ещё подростком возле зеркала крутился, находя в своем теле какие-то несуществующие нюансы. а ведь говорила я светке, не давить на мальчишку! а она, то за «лишний» подбородок его упрекет, то ещё чего придумает! — эмоционально размахивая руками и иногда переходя на шепот, в конце-концов просветляет руслана старушка.       у кареглазого в ушах белый шум, а перед глазами все та же спокойно вещающая о чем-то женщина. у кашина проблемы с питанием? почему он узнает об этом спустя ебанных восемь лет? почему в то время, когда они были вместе, даня ничего ему не говорил? пазл понемногу начал складываться. частые походы в туалет практически после каждого совместного приема пищи; все эти невинно брошенные «отравился походу, нестрашно», «переел наверное», «простой вирус, не беспокойся», которым руслан слепо верил.              растерянность на лице тушенцова читалась большим шрифтом. сознание старалось вытеснять ту информацию, что все это происходит с данилой и сейчас. что этот ужас продолжается, и, кажись, у него даже не было конца. становится не по себе от одной только мысли, что все могло бы быть по-другому. что руслан мог бы обратить должное внимание на странное поведение человека, с которым на тот момент планировал чуть-ли не под ручку эверест покорить. но эта хуйня только раздражает, а не устраняет проблему: «мог бы. почему не сделал тогда так. а что если бы.» и далее по списку.        может, пора уже поговорить?

***

      впервые за долгое время сигарета заставляет данилу почувствовать себя живым. обида прожигает не только горло, но и легкие, — а вместе с ними и все остальное. дым густым облаком застывает на пару секунд в воздухе, а после улетучивается вместе с порывом ветра, не оставляя за собой ничего кроме сладкой затяжки никотином. резкая боль в районе живота уже не ощущается как что-то ужасное и невыносимое. её с легкостью можно перетерпеть, сведя брови к переносице, а руки — сжав в кулак до белых полумесяцев на обратной стороне ладони.       окурок как назло пролетает мимо пепельницы, и дрогнувшая кисть руки провоцирует за собой небольшой ожог на пальце. рецидив, — запретная тема для обсуждений. точно также как и само расстройство, влекущее за собой этот страшный термин. ещё неделю назад, беседуя со старушкой на какие-то отстраненные темы, её лицо явно выдавало все волнение. тогда, нагло соврав о своем самочувствии женщине, хотелось тут же сгореть от стыда, провалиться под землю, и забраться под одеяло в надежде избежать разговора о том самом.       недосып продолжал донимать данилу вечным потемнением в глазах, секундными обмороками и головными болями, больше походящих на жуткие мигрени. частые нервные срывы, на почве зарождающейся ненависти ко всему вокруг, — с каждым разом начинали преследовать рыжего все чаще. дело доходило даже до «микро истерик», кои были спрятаны от лишних глаз ночью, в потемках этого двора. все это напоминало что-то специально забытое годами, когда даже психика данилы пыталась вытеснить хуевые воспоминания из его головы.       возвращать себя в то состояние, из которого ты с трудом выбирался во все прошлые разы, — пиздец как неправильно. но и он делает это не нарочно. все выходит само собой, будто слова дани здесь не имеют никакого веса. так, словно кто-то управляет его телом и разумом, подначивая сделать то, чего категорически нельзя. и даня прекрасно понимает все последствия, осознает всю свою ответственность за собственное здоровье, но продолжает утопать в этой грязевой яме.

***

      три легких стука по двери заставляют крикнуть негромкое «входите», безразлично кидая взгляд в сторону вошедшего. руслан неловко и слегка боязно переминается с ноги на ногу, закусывая губу. с чего начать? «дань, я понимаю, что ещё вчера набухался в хлам, но сейчас буду отчитывать тебя за твое опрометчивое поведение к собственному здоровью»? — точно нет.              — не хочешь поговорить? — вместо всех перечисленных вариантов в голове, тихо начинает кареглазый.       — а есть о чем? — чуть громче и все так же без малейшего энтузиазма к беседе, отвечает рыжий.       с такого ракурса видно только его спину и колени прижатые к груди. даже этих выразительных глаз и насмешливой ухмылки нету. будто все краски в одном человеке иссякли, вскоре превратив весь окружающий мир в серую пластилиновую массу. тушенцов находил это странным, — до этого, кашин ни разу даже не заикнулся о том, что чувствует себя плохо, или, что ему нужна помощь. а тут, лежит в позе креветки, даже не намекая, а прямо говоря о том, как ему хуево.       — ну-у.. например, о нас.              как-то слишком буднично произнес руслан, заставив данилу наконец обернуться, изогнув одну бровь в немом вопросе «еблан?». вот только руслан так может, — ввести в ступор абсолютно рандомными способами.       — блять, рус, честно, сейчас вообще не в тему.. — спустя доли секунд молчания и тупого моргания, рыжий снова откидывается на кровать, обнимая колени руками.       — ты, прости конечно, и за вчерашнее и в целом.. но когда в тему, дань? может, ещё через лет так восемь, м? — не выдерживая, шатен важно складывает руки на груди, решительно подходя к изголовью кровати, — я всю жизнь чувствовал себя брошенным! да я.. я едва не покончил с собой тогда! — тушенцов ловит на себе нечитаемый взгляд голубых глаз, внимательно смотрящих на него все это время, — и, тебе не кажется, что пора уже поговорить нормально, без всей этой детской хуйни?       — хорошо. — лишь коротко отвечает даня, принимая сидячую позу. — о чем именно ты хочешь поговорить? — вот так, казалось бы легко слова сами выскочили из его рта. на деле же кашин нервничал как перед первым сексом, усердно пытаясь не выдать все свое волнение перед русланом. тот смотрел слегка удивленно, будто бы пытаясь решиться что-то сказать.       — я хочу знать правду, дань. — словно долго стоящий ком во рту наконец развязался, а тяжкий груз на плечах с грохотом упал на пол. — почему все так случилось тогда?       слегка выровнявшись на кровати, рыжий попытался поправить челку, вечно закрывающую обзор и собрать все слова воедино. как поступить правильно? рассказать ему о том, что случилось в действительности или соврать? только в одном кашин был уверен точно — любой ответ уже ничего не сможет поменять. обстоятельства сломали обоих. снова собрать друг-друга по частичкам казалось чем-то невозможным. и страшным. между ними восемь лет гнетущего одиночества, а знать что происходило в то время у каждого — слишком. минутная тишина ощущалась как время перед казнью.       — ну? — не выдерживает руслан, щелкая пальцами перед застывшим лицом данилы.       — тогда… мать узнала про нас. — совсем тихо начинает рассказ парень, усердно игнорируя чужой взгляд, прожигающий в нем дыру. — помнишь тот день, когда я посреди ночи пришел к тебе накануне переезда? — отрывая взгляд от своих рук, данила получает молчаливый кивок руслана. — я уже знал, что уеду отсюда тогда. хотел сказать, но в последний момент передумал. не хотелось чтобы в твоих глазах я был слабым мальчишкой что не смог дать отпор.       мокрая дорожка от слез на лице темноволосого как будто бы кричала ему: «зачем?! зачем ты это рассказал? теперь он разочаруется в тебе ещё больше!». рыжий никогда не выдерживал плачущего руслана; в груди щемило, а сам данила сжимал руки в кулаки до белых костяшек, дабы хоть как-то сдержаться и также не заплакать.

стало ли им легче от этой правды?

      — я.. не знаю что отвечать. все эти года я думал иначе. а сейчас, узнав правду, не знаю как реагировать. — шмыгая носом, руслан присаживается рядом, смотря в кристально-чистые глаза напротив. — половину жизни гадал, что да почему. сошелся на том, что для тебя это был просто секс и несерьезные отношения. а уехал ты в город за славой, популярностью и за всем тем, о чем мечтательно рассказывал мне. — татуированная рука так нежно и трепетно проходится по чужой щеке, словно пытаясь вспомнить то тепло, что дарил ему данила раньше. едва заметные веснушки по старой доброй привычке обводит большим пальцем, складывая в одно ему известное созвездие. прям как раньше.       — руслан… а что сейчас? — шепчет даня, заглядывая в карие глаза словно с надеждой на то, что не придётся объяснять о чем он. — ч-что ты чувствуешь ко мне сейчас? — придерживаясь правила «сказал А, говори Б», парень мечется по растерянному лицу тушенцова, пытаясь выдержать здешнее напряжение между ними.       кажется, кареглазый давится воздухом, искренне не понимая почему сердце так бешено колотится под кофтой. рука перемещается на данилин затылок, цепляя светлый загривок кончиками пальцев. руслан, словно на пробу сокращает расстояние между ними, но не решается прикоснуться губами к чужим напротив. тяжелое дыхание кашина слышно так хорошо, что шатен и сам перестает дышать в моменте, уже не различая где дышит он, а где даня. в ушах то-ли звенит, то-ли гудит — неважно. важно сейчас только то, что данила первым притягивает искусанные губы руслана к своим. поцелуй выходит мокрым и нежным одновременно. оба пытаются рассказать о том что чувствуют в поцелуе, надеясь, что на каком-то ментальном уровне смогут понять друг-друга.       у дани руки дрожат от переизбытка эмоций за последние пять минут, а кислород в легких постепенно заканчивается. потными ладонями парень притягивает темноволосого ещё ближе, словно всё что происходит — его дурная галлюцинация, что вот-вот может раствориться, уйти сквозь пальцы как песок. во всех касаниях руслана чувствуется та трепетность, с которой он всегда гладил, ласкал и целовал данилу раньше. рыжего нещадно ведет от губ, что постепенно соскальзывают на шею, а после снова возвращаются к лицу, не обделяя своим вниманием ни один его периметр.       руслан непроизвольно охает от холода чужих рук, что настойчиво пробираются под одежду, сжимая и оттягивая за талию. так непозволительно близко. длинные пальцы цепляются за тело брюнета как за спасительный круг, что по идее должен спасать, а не наоборот — утаскивать за собой на дно. всё то, что так долго копилось внутри, вдруг резко и бесцеремонно вылезало наружу, ломая ребра. все напыщенное безразличие тушенцова вмиг испаряется, а тело постепенно начинает доверять. «слабость — снова довериться кому-то, открыться и после быть брошенным». та аллегория, которой долгое время придерживался темноволосый, сейчас же уходила на задний план.