Атлас пыльных дорог

Первые дни после ранения были самыми тяжелыми. У Дастина был жар — сухой, выматывающий, который поднимался по ночам и никак не хотел спадать. Дастин горел, метался на диване, срывал повязки, цепляясь ослабевшими пальцами за края бинтов, и Ирвин ловил его руки, осторожно разжимал, чтобы тот не навредил себе еще больше. Дастин бредил — обрывками фраз, именами, иногда звал кого-то, плакал во сне. Ирвин не знал, чем помочь, только вытирал пот с его лба, поправлял сползшее одеяло, вливал в пересохшие губы теплую воду, шептал что-то успокаивающее, не зная, слышит ли тот. Он боялся отходить даже на минуту. Спал урывками, сидя на полу, прислонившись спиной к дивану, и просыпался от каждого всхлипа, каждого стона. На третий день жар наконец спал. Дастин открыл глаза. Бледный, осунувшийся, с темными кругами под глазами и потрескавшимися губами, он посмотрел на Ирвина и слабо улыбнулся. Попытался приподняться, опираясь на локти, но сил не хватило — он тут же опустился обратно на подушку, тяжело дыша. — Ты… — прошептал он. — Я здесь, — ответил Ирвин и впервые за долгое время позволил себе выдохнуть. Он коснулся его лба — прохладный, наконец-то прохладный. Провел пальцем по щеке, убирая влажную прядь волос. Дастин прикрыл глаза, чувствуя это касание, и на миг его лицо стало спокойным, почти безмятежным. Но расслабляться было рано. Рана заживала медленно: повязки приходилось менять дважды в день, и каждый раз Ирвин видел, как Дастин стискивает зубы, чтобы не закричать. Нужны были новые бинты, лекарства, еда. Консервы почти кончились, и Ирвин понимал, что если не пойти сейчас, дальше будет только хуже. Он решился на вылазку. Собрал рюкзак, проверил нож, взял пустые бутылки для воды. У двери обернулся. Дастин лежал, приподняв голову, и смотрел на него. В глазах было столько страха, что Ирвин едва не остался. — Я быстро, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Все будет хорошо. — Не ходи, — попросил Дастин. Голос его был слабым, но в нем слышалась мольба. — Одному опасно. — Если не пойду, мы останемся без еды. А тебе нужно есть, чтобы силы вернулись. — Ирвин задержался на пороге. — Я вернусь. Обещаю. Дастин медленно кивнул. Ирвин увидел, как дрогнули его губы, но заставил себя развернуться и выйти, чувствуя спиной этот взгляд, полный тревоги. Город был пустым и враждебным. Солнце двигалось к закату, и в этом сером, выцветшем свете дома казались призраками. Ирвин двигался быстро, стараясь не шуметь, прижимаясь к стенам. Каждый шаг он проверял на звук: не скрипнет ли доска, не хрустнет ли стекло под подошвой. Он заглядывал в магазины с выбитыми витринами, в аптеки с разграбленными полками, в темные провалы подвалов, где пахло сыростью и смертью. Удача была на его стороне. В одном из домов он вскоре нашел несколько банок консервов. В заброшенном медпункте на окраине когда-то жилого района — бинты, пузырек антисептика и антибиотики. А в гараже, заваленном хламом, отыскал даже бутылку газировки, запечатанную, с не стершейся этикеткой. Дастину наверняка понравится. Ирвин подтащил к забору мусорный бак и легко спрыгнул с другой стороны, срезая путь к главной улице. Забитый доверху рюкзак тянул плечи. Он уже собирался возвращаться, когда заметил движение. Тень мелькнула за углом, потом еще одна. Он замер, прислушиваясь, и внутри всё оборвалось. Топот — тяжелый, шаркающий. Он знал этот звук. Знал его слишком хорошо. Знал, что он означает. Зомби. Около десятка. Они вышли из-за поворота — медленные и неуклюжие. Их гнилые лица повернулись к нему, мутные глаза, затянутые бельмом, жадно искали живую плоть. Они шли, преграждая путь, и от их вида у Ирвина перехватило дыхание. Он огляделся — бежать было некуда. Слева глухая, голая стена, справа заколоченный проход, сзади тупик. Ржавые контейнеры, в которых не спрятаться, груды мусора, битое стекло. Он вжался в стену, затаил дыхание, втянул голову в плечи, стараясь стать меньше, незаметнее, тенью среди теней. Пальцы сжали рукоятку ножа так, что побелели костяшки, и лезвие почти зазвенело от напряжения. Сердце колотилось где-то в горле, и Ирвину казалось, что этот стук слышен на всю улицу, что твари сейчас увидят его, почуют запах пота и страха, и тогда — всё. Он смотрел, как они приближаются. Метр, два, три. Они шли ровно, не сворачивая. В любой момент кто-то из них мог повернуть голову. Он готовился к бою — перебирал в уме варианты, считал, с кого начать, куда бить, как уйти. В голове проносились обрывки тренировок, старых инструкций, которые когда-то казались бесполезными. Уйти в сторону, бить снизу вверх, не давать окружить. И в этой липкой, ледяной тишине, когда смерть дышала в лицо, он понял: он не может умереть. Еще недавно он искал смерти. Стоял на пустыре с последним патроном и пустыми глазами, сжимал пистолет дрожащей рукой и думал: «Ну давай, чего ты ждешь?». Он шел по краю, не цепляясь за жизнь, не веря в нее. А сейчас он боялся. Боялся не за себя. За Дастина. Боялся, что не вернется. Что тот останется один, беспомощный, в холодном доме. Что проснется, позовет его, а ответом будет тишина. Что рядом не будет никого, кто сменит повязку, подаст воды, просто возьмет за руку. Ирвин замер. Они заметили его. Лица исказились в беззвучном рыке, руки потянулись вперед, хватая воздух. — Черт, — выдохнул он и выхватил нож. Из-за угла вывалился первый — огромный, с разорванным горлом и запёкшейся кровью на груди. Из раны торчали ошметки плоти, он двигался быстрее остальных, будто голод придавал ему сил. Ирвин не стал ждать, пока тот приблизится, — шагнул навстречу, ушёл в сторону в последний момент, пропуская тварь мимо, и всадил лезвие в висок. Хрустнули кости — влажный, мерзкий звук. Чёрная жижа полилась из раны. Тело рухнуло, дёрнулось в конвульсиях, но следом уже лезли другие, напирали, теснили. Ирвин работал быстро, без паники — каждый удар выверен, каждое движение просчитано. У него не было права на ошибку. Следующему он полоснул по горлу — лезвие вошло в гнилую плоть, как в масло. Тварь захрипела, схватилась за рану. Ирвин добил её вторым ударом — прямо в глазницу. Другой вцепился в рукав, рванул с такой силой, что ткань затрещала. Тварь пыталась добраться до шеи, клацала зубами в сантиметре от лица. Ирвин ударил её в колено — хрящ хрустнул, нога подогнулась, и он, пользуясь секундной заминкой, всадил лезвие прямиком в темечко. Тварь замерла, дёрнулась и рухнула. Ирвин отшвырнул тело, тяжело дыша, встал на колено. Тот, что был позади, налетел, сбил с ног. Ирвин покатился по земле, на лету хватая выпавший нож, царапая руки об асфальт, чувствуя, как осколки стекла впиваются в ладони. Тварь навалилась, вцепилась в предплечье, сжала мертвой хваткой. Ирвин ударил её головой в лицо — раз, другой, третий, — пока не услышал хруст носовых костей. Хватка ослабла, и он, вывернувшись, вонзил нож в горло, провел лезвие в сторону, перерезая все, что было внутри… Тишина. Ирвин лежал, сжимая в руке нож, весь в липкой, чужой крови. В ушах шумело, сердце колотилось так, что, казалось, грудная клетка сейчас не выдержит. Перед глазами плыло, но он заставил себя подняться. Ноги дрожали. Руки тряслись. Он поднял рюкзак, перекинул через плечо, огляделся. Тела валялись вокруг, и черная лужа растекалась по асфальту, подбираясь к его ботинкам. Ноги понесли его сами, и он даже не заметил, как оказался у знакомой двери, как влетел внутрь. Дом встретил тишиной и полумраком. Дастин спал, свернувшись калачиком на диване, укрывшись старым пледом. Лицо его было бледным, но спокойным — без того болезненного напряжения, что мучило его последние дни. Ирвин опустился на пол рядом, выложил добычу. Посмотрел на спящего: его веснушки, рыжие волосы, разметавшиеся по подушке, слабую, едва заметную улыбку, застывшую в уголках губ. Потом он поднялся, подкинул в камин веток, разжёг огонь. В комнате стало теплее. Тени заплясали по стенам, и Ирвин подумал, что весь этот дом — как маленькая крепость, которую он обязан защищать. Ирвин поставил воду на огонь, достал еду, поставил рядом с диваном. — Когда проснёшься, поешь, — сказал он, хотя знал, что Дастин сейчас не слышит. Он сел на пол, прислонившись спиной к дивану, и закрыл глаза. Повернул голову и снова посмотрел на Дастина: его веснушки, рыжие волосы, потрескавшиеся губы. — Ты не представляешь, сколько для меня значишь, — прошептал он. Через некоторое время он поднялся. Усталость сковывала тело, но прежде чем отправиться спать, Ирвину нужно было привести себя в порядок. Вода, которую он набрал в ближайшем водоеме несколько дней назад, еще оставалась в пластиковом баке, и он отправился в ванную. С каждым днём Дастину становилось легче. Сначала это были просто попытки сесть без помощи: он опирался на подушки, стискивал зубы, и Ирвин видел, как напрягаются мышцы его шеи, как выступает испарина на лбу, как побелевшие пальцы впиваются в край дивана. Он сидел рядом, на расстоянии вытянутой руки, и ловил себя на том, что не дышит, пока Дастин не выпрямлялся с облегчением. Потом — первые шаги по комнате. Дастин передвигал ноги медленно и осторожно, будто учился ходить заново. Каждое движение давалось с трудом, он иногда останавливался, закрывал глаза и тяжело дышал. Ирвин шёл следом, готовый подхватить, если его ноги подкосятся, но старался не смотреть слишком пристально, чтобы не смущать. — Я не стеклянный, — ворчал Дастин, когда Ирвин следил за каждым движением, но не отталкивал. Иногда, теряя равновесие, хватался за руку и замирал на секунду, а потом отпускал и шёл дальше. Вечерами они сидели на крыльце. Ирвин выносил плед, укутывал Дастина, хотя тот отмахивался и говорил, что уже тепло. Но плед оставлял на плечах. Солнце садилось за деревья, и небо окрашивалось в оранжево-розовые тона — такие живые и настоящие, что оба замирали, глядя вдаль. Сегодня после ужина они вновь вышли во дворик. Они долго сидели на крыльце, болтая о пустяках. Дастин положил голову Ирвину на плечо. Просто устал, наверное. Ирвин чувствовал, как мягкие волосы щекочут шею. Он придвинулся ближе, чтобы Дастину было удобнее. Сумерки сгущались, и в саду зажглись светлячки — крошечные живые огоньки, которые вспыхивали и медленно гасли. Дастин спустился в сад, Ирвин последовал за ним. Трава была мокрой от вечерней росы, и он чувствовал, как вода просачивается сквозь кеды. Дастин осторожно вытянул руку, ухватив светлячка. Он поднёс его к лицу, заглянул в щель. Ирвин подошёл ближе. Дастин осторожно разомкнул пальцы. На его ладони сидел светлячок — маленький, с едва заметным огоньком на кончике брюшка. Он мигал, и в этом мерцании лицо Дастина казалось иным — сосредоточенным, заворожённым. — Красивый, — прошептал он. Ирвин смотрел не на светлячка. Дастин поднял голову, и они встретились взглядами. Дастин раскрыл ладони. Светлячок взлетел, растворившись в темноте. Они остались стоять так близко, что Ирвин чувствовал тепло его тела. Он хотел привычно отстраниться, но не успел. Дастин протянул руку и коснулся его щеки. Медленно, подушечками пальцев провёл от скулы к подбородку, задержался на шершавой щетине, будто пробовал на ощупь, запоминал. Ирвин перестал дышать. Касание было лёгким, почти неощутимым, но от него по позвоночнику побежал холодок, следом — жар. — Ты дрожишь, — сказал Дастин и улыбнулся. Ирвин упрямо помотал головой. Дастин привстал на цыпочки и подался вперёд. Ирвин закрыл глаза. Губы коснулись губ — мягко, неуверенно. Дастин обхватил ладонями лицо Ирвина. Ирвин обнял его за талию, прижал ближе, словно боясь, что тот исчезнет, как светлячок, растает в темноте. Дастин вцепился в его плечи и прижался в ответ всем телом. Поцелуй был долгим, таким, в котором не хочется делать вдох, чтобы не потерять это ощущение. Их губы встречались снова и снова, и с каждым разом движения становились увереннее, смелее, откровеннее. Ирвин чувствовал, как тонкая ткань футболки передаёт жар его тела, как под ладонями напрягаются лопатки. Пальцы Дастина скользнули в волосы на затылке, сжались, и он углубил поцелуй — уже без робости, без вопроса. Ирвин отвечал, чувствуя, как внутри разгорается что-то давно забытое, почти невозможное. Не только желание — нежность. Острая, до боли в груди. В саду было почти темно. Лицо Дастина в слабом свете новой луны казалось то слишком близким, то нереальным. Ирвин изучал его губами, касаясь скул, щек и россыпи веснушек. В траве пели цикады. Лёгкий ветер шевелил листву. Светлячки медленно кружили и умиротворенно жужжали. Каждый звук отдавался в висках, как глухой удар собственного сердца. Дастин отстранился первым. В сером вечернем свете его зрачки казались почти чёрными, и в них мерцали отражения тех крошечных живых огней, что вспыхивали и гасли в траве у их ног. Его губы припухли, щёки раскраснелись, а в глазах отражались звёзды. Он переплел их пальцы и потянул за собой — к дому, по мокрой траве, вверх по скрипучим ступеням крыльца. Ирвин шёл следом, чувствуя, как колотится сердце, как внутри разливается что-то горячее. Дастин вёл Ирвина через гостиную в спальню и не отпускал его руку ни на секунду. Он зажёг на подоконнике свечу и указал Ирвину на кровать. Ирвин послушно опустился на край, потом лёг на спину. Дастин забрался следом, сел сверху на его бёдра. Ирвин чувствовал тяжесть его стройного тела, и это было хорошо. Дастин наклонился, их губы вновь встретились. У Ирвина перехватило дыхание. Руки Дастина скользили по его плечам, по ключицам, пальцы расстёгивали пуговицы рубашки — одну за другой. Ирвин помог: стянул ткань и отбросил в сторону. Дастин улыбнулся, провёл руками по его груди, по рёбрам, по впадине между ключиц. Ирвин выдохнул и закрыл глаза, чувствуя, как каждое прикосновение отзывается мурашками. Он приподнялся и стянул с Дастина футболку. Провёл ладонями по плечам, по спине, притянул ближе. Дастин уткнулся носом ему в шею и сел удобнее. Раскинул колени, положил ладони на грудь Ирвина, чуть надавил. Дастин потянулся к лежащим рядом джинсам и запустил руку в карман. Извлёк что-то оттуда и смущённо протянул Ирвину, опустив глаза. — Но… откуда? — с лёгким недоумением он посмотрел на лежащий на ладони презерватив. — Помнишь, тогда, мы заходили в аптеку? Я нашел несколько пачек. Подумал, что нам пригодятся. И ещё вот. Он бросил на одеяло маленький тюбик. — То есть ты уже тогда… — Ирвин сглотнул, оборвав себя на полуслове. — Да. На самом деле я почувствовал к тебе что-то гораздо раньше. Но не мог набраться решимости. До сегодняшнего вечера. Он посмотрел прямо в глаза. Ирвина вновь обдало жаром. — Иди ко мне, — прошептал он. Дастин приподнялся, посмотрел на Ирвина сверху вниз. Одной рукой направил Ирвина в себя и медленно опустился. Ирвин почувствовал, как горячо и тесно внутри, как Дастин замирает на секунду, привыкая, расслабляясь. Его дыхание сбилось, пальцы вцепились в плечи. Он выдохнул, протяжно, почти беззвучно, а потом начал двигаться — плавно, глубоко. Ирвин не мог отвести взгляд. Он видел, как подрагивают его ресницы, как он кусает нижнюю губу, стараясь сдержать стон. Видел, как мышцы живота напрягаются и расслабляются в такт каждому движению. Всё его тело — каждый сантиметр влажной горячей кожи — было в руках Ирвина, и это пьянило. Он держал Дастина за бёдра, помогая, направляя, но не перехватывая инициативу. Смотрел, как двигается его тело, как свет свечи играет на влажной коже, как он запрокидывает голову, как с губ срываются тихие, прерывистые стоны. Дастин ускорился. Ирвин чувствовал, как напряжение внутри него растёт, как каждая мышца и каждый нерв натягиваются до предела, как воздух становится плотным, почти тяжелым. Он водил ладонями по бёдрам Дастина, по животу, груди, гладил везде, куда мог дотянуться. Дастин дышал уже неглубоко, почти теряя ритм, но не останавливался. Он кончил первым, сжавшись вокруг Ирвина. Он чувствовал, как напряглось все его тело, как замерло на секунду. С тихим, протяжным стоном Дастин обмяк, навалился сверху, и его напряжение перекинулось на Ирвина. Мир схлопнулся до белого шума, до единого, оглушающего мгновения. Он сжал пальцами бёдра Дастина, с силой прижал его к себе и последовал за ним. Они лежали, тесно переплетённые, не в силах разомкнуть объятия. Ирвин чувствовал, как часто и сильно бьется сердце Дастина. Он гладил его по спине, по влажным волосам, по плечам, не говоря ни слова. В темноте за окном начинался дождь. Капли мерно стучали крыше, по подоконнику, по листьям. Ирвин не помнил, как заснул. Он просто закрыл глаза, чувствуя тепло Дастина и прижимая его к себе.