о победителях и проигравших

Лезвие лёд разрезает, стук, за ним следующий — Чонгук резко разворачивается и на прыжок заходит, перекрещивает коньки и толкается. Про себя считает, три полных оборота и чистый выезд, руки разводит, давит улыбку на губах и ловко разворачивается. Следом каскад, четверной и тройной тулупы, по-хорошему скорости бы набрать, потому он на свободный участок льда выезжает, быстро осматривается и по заученной схеме: разворот, толчок и крепко приземлиться на ногу, чтобы зайти на вторую часть каскада. Выезжает так же чисто, хорошее начало заложил. Кажется, со спины кто-то присвистывает, Чонгук не успевает прислушаться, начинает дорожку шагов и готовится к перекидному, когда приходится резко тормозить и лететь головой прямо на лёд, сбивая колени и едва не утыкаясь носом в покрытие. Он со всей скорости проезжается на груди и улетает кувырком на середину катка, с трудом голову поднимает и с колючим взглядом сталкивается. — Ты подрезал меня, — заключает с тихой злостью Чонгук, тяжело дыша. Фигурист пожимает плечами, встаёт в стойку и на Чонгука смотреть отказывается, что клокочущей яростью внутри отзывается. На ноги поднимается, отряхивает ладони и проезжает мимо, когда ему вслед прилетает приглушённое: — Только зря каток портишь. Ответом служит твёрдый удар зубцами лезвия о лёд, а так же сжатые ладони. Чонгук дыхание переводит, поднимает голову и ищет глазами тренера, который всю перепалку с него взгляда не сводил. Тот злится, губы сжимает и недовольно хмурится, кивком подзывая Чонгука к себе. Ехать совершенно не хочется. — Сальхов перед каскадом был ужасный, — заключает мужчина. — Это всё, что ты мне скажешь? — А ты ждёшь что-то ещё? Чонгук, вообще-то, ждёт. На груди руки скрещивает, прикусывает от обиды губы и удерживает себя, чтобы не закатить истерику. — Меня подрезала одна из твоих шавок. Ты спустишь это просто так? — Забываешься, Чонгук, — тихий рычащий шёпот. — Нет, это ты забываешься, Тэхён, — отвечает ему тем же фигурист. — Ты — тренер, тебе стоило бы следить за тем, как тренируются твои подопечные и кому они жизнь портят. — Сейчас мне жизнь портит одна языкастая язва, которая знает, что я не могу дать ей отпор, — Тэхён устало выдыхает, потирая ладонью лоб. — Я не нянька, Чонгук. Ни тебе, ни им. Моё дело — дать тебе в руки золотую медаль, а не сопли вытирать. Чонгука трясёт от обиды. Он глаза опускает, чтобы позорно не разреветься от горящей пламенем правды, выдыхает и с грустной улыбкой произносит: — Судя по моим прокатам, тренер из тебя такой же дерьмовый, как и бойфренд. — Чонгук, — тут же хмурится мужчина. Пытается удержать, но Чонгук быстрее уезжает прочь, чтобы снова начать тренировочный прокат, борясь с неотступающим желанием упасть на лёд и хорошенько лбом приложиться, отправив куда подальше все переживания, прыжки и связки. Осточертело донельзя, у Чонгука ни сил, ни желания продолжать нет, а он всё себя мучает и пытается что-то выдать. Лёд непривычно холодным ощущается, плывёт под ногами волнами из-за выступивших слёз, но он всё же снова начинает программу и заходит на все прыжки, падает и поднимается — на Тэхёна не смотрит, не может себя заставить. Пару раз заходит на неудавшийся сальхов и на третий раз удерживает себя на ногах, терпит прожигающую по всему телу боль от старой травмы и прокусывает губу, ощущая кровь на языке. Его потом ругать будут, ключевое слово — потом. Останавливается у бортика, с другой стороны его Тэхён взглядом сверлит, злится, а Чонгук сил найти не может к нему вернуться, только стену продолжает выстраивать. Смотрит на тренировку у других, особенно всматривается в прыжки Чон Хвана — юркую ласточку, что его подрезала ранее. Тот ловко заходит на четверные, скорость вращения у него приличная, грация и эмоции — всё на высшем уровне, Тэхён его выдрессировал по своему подобию, готовит чемпиона. Только программу ставит ему значительно легче, отчего-то не хочет, чтобы мальчишка на первое место выбивался. Фору Чонгуку даёт. Поблажки за секс? Взятки за разделённые вечера? Из Хвана вышел бы достойный соперник, в разы лучше самого Чонгука. Тэхён что-то младшему объясняет, шутит, бьёт его по спине и отправляет на очередной каскад, просит быть поаккуратнее. У Чонгука навязчивое желание подъехать и отправить мальчишку лбом прямо в бортик, пускай Тэхён его ловит. Отмахивается от навязчивых мыслей, заходит на четверной риттбергер — всей душой ненавистный ему прыжок — выдохнуть не успевает, как сам оказывается в бортике. Биться головой от несправедливости хочется, руки переломать ударами и что-нибудь ещё, что поблизости попадётся на глаза. Ногу судорогой пробивает, колено болезненно ноет, а из глаз слёзы брызгают — у Чонгука сил их сдерживать нет. Он едва поднимается на ноги, держится за бортик и встречается с взволнованным взглядом напротив, знает его значение наизусть. Тэхён готов к нему сорваться. Без коньков по льду побежит, всех фигуристов растолкает, если потребуется, но на ноги Чонгуку встать поможет. Наглеть младшему не хочется, он отворачивается, слёзы вытирает и продолжает откатывать, тренируя вращения и дрожащие руки игнорируя. Уже позднее Тэхён в ладоши хлопает, благодарит всех за тренировку и отпускает по домам, а Чонгука к себе подзывает. Тот со временем остыть успевает, дух переводит и подъезжает, мокрыми глазами глядит на тренера. — Я жду тебя в машине. Чонгук кивает, слов в горле на ответ не находится. Глубокая обида всё ещё клокочет внутри. Он с катка сходит, смывает в душе горячей водой напряжение и осматривает наливающиеся цветом синяки на коленях. Прячет их за штанами и проходит в раздевалку, складывая вещи в шкафчик. Вздрагивает, когда над его головой пролетает чужая ладонь и шкаф с грохотом захлопывает, но устало выдыхает, когда видит перед собой злющего Хвана. Тот злится так сильно, что кажется, будто вот-вот огнём дышать начнёт. Чонгук настраивается на диалог. — Он возится с тобой, прощает тебе всё, потому что он тебя трахает, ты в курсе? — В курсе ли я, что он меня трахает? — усмехается Чонгук. — На память не жалуюсь, тебя это волнует? Хван вскидывает подбородок, оценивающе смотрит на Чонгука перед ним и продолжает: — Меня волнует, что пока такие инвалиды как ты занимают каток и моего тренера, такие фигуристы как я остаются в тени. — Так выйди из тени. Чонгука тоже начинает злить эта ситуация. Он на напыщенного мальчишку смотрит, хмурит брови и сам нападает: — Твой тренер, зная твой потенциал, ставит тебе программу значительно слабее моей. Твоя победа зависит от меня, ты от меня зависишь, понимаешь? Только я решаю, быть тебе на первом месте или нет. — Сними свою корону, чемпион, — шипит Хван. — Твоя победа уплыла от тебя тогда, когда ты феерично разбил голову и отправился в реанимацию. Твоя победа — это те прыжки, на которые ты заходить боишься. Тэхён видит в тебе чемпиона, потому что тогда ты не смог стать первым, и он свято верит, что эта отнятая победа тебе дастся, но это не так — между тобой прежним и нынешним столько провалов и падений, что ты никогда их не наверстаешь. Ты просто тренерская шлюха, Чонгук, и пока это так, у тебя есть шансы. Диалог заходит не в то русло, его бы остановить — и диалог, и поганого Чон Хвана. — Успевай насладиться своим несуществующим успехом, однажды Тэхёну ты надоешь и тогда навсегда вернёшься в амплуа бедного парня, который потерял победу из-за травмы, а после этого не смог вернуться в большой спорт. Ты уже не чемпион, ты — жертва. Режет прямо по сердцу, возможно, что намного глубже. — В тебе нет ничего того, чем обладают чемпионы. Ты — пустышка с клеймом второго места. Чонгук смотрит куда-то мимо юноши, в своих мыслях пропадает, поднимается с лавки и кладёт ладонь на плечо Хвану, бросая искреннее: — Удачи на областных завтра. И уходит прочь, пряча в глазах зародившийся страх, смешанный с сомнением и подступающей тревогой. Он пустышка? На нём клеймо второго места? Это так его видят другие фигуристы, пришедшие на лёд после его падения? Его провожали глазами, полными уважения и восхищения, а сейчас на смену им пришло… злорадство? Чонгук верить в это отказывается. Отмахивается, как от назойливой мухи, вспоминает боль в колене и слепо выходит на улицу, выискивая нужную машину. Молча садится к Тэхёну, разговор не заводит — вообще ничего не может, только белый шум в ушах слышит, пытается в себя прийти, да без толку. Вспоминает отрывки чемпионата мира, когда его первое место осталось недосягаемой мечтой, тошноту чувствует и на сиденье отбрасывается, глаза закрывая. Неужели, когда Тэхёну возиться надоест, он его сплавит? Скажет что-то бесконечно сопливое, поцелует на прощание и пожелает удачи — это так от него избавятся? Как от списанной машины? До дома они доезжают в полной тишине, на деле же — у Чонгука в голове буря бушует, ни секунды спокойствия и тишины, сплошной грохот, его бы выключить, на паузу хотя бы поставить, чтобы дух перевести. Тэхён паркуется, Чонгук в это время до квартиры доходит на негнущихся ногах, открывает дверь и чувствует, как вся нервозность комком к горлу подходит. Спешит запить её водой, выходит из рук вон плохо, и стакан с остатками воды на самом краю столешницы остаётся, пока Чонгук прячется в ванной комнате и над унитазом сгибается. Пытается унять дрожь в руках, колени с фантомной болью успокаивает, с трудом усаживается на холодную плитку и тяжело дышит. Задыхается, глотает воздух, в себя прийти не может. Тэхёна нет, кажется, целую вечность. Чонгук на стиральную машинку упирается, встаёт на ноги и на своё отражение в зеркале смотрит, сам себя не узнаёт. Глаза красные и мокрые, ресницы слиплись, а кожа бледнее фарфора, Чонгук и сам на куклу похож. Его пальцем ткни — на части расколется. Брызгает на лицо холодной водой, мочит волосы, восстанавливает дыхание и выходит из ванной, заставая в коридоре мужчину. Тот долго глядит ему в лицо, скользит серьёзным взглядом, что-то сам для себя отмечает и кивает на кухню, куда проходит, сняв куртку и обувь. Ставит кипятиться чайник, открывает форточку и опирается бёдрами на подоконник, ожидая Чонгука. Он не спешит подходить, но всё же сдаётся и садится с ногами на стул, обнимая себя за колени. — Поговорим? — разрезает тишину Тэхён. Ему на лоб пара чёрных прядей падает, а сам он пронзительно на Чонгука смотрит. — Я не хочу, — нехотя бурчит Чонгук. — Поругаемся, завтра соревнования… Плохо кончится. — Думаешь, — осаживают его. — Будешь молчать и обижаться, тогда лучше откатаешь? Чонгук хочет возмутиться, что все разговоры сводятся к фигурному катанию, только с опозданием вспоминает, что оно и очевидно — Чонгук же фигурист, а Тэхён его тренер. — Я не хочу думать, — совсем поникает. Опускает плечи, глазами в плитку на полу утыкается. Снова стену выстраивает. Тэхён недовольно кивает, заваривает чай и подаёт чашку Чонгуку, которую тот дрожащей рукой принимает, глоток делает и губы обжигает. — Усиль Хвану программу, — внезапно просит. — У него слабая программа, он может лучше. Усиль ему нагрузку, нечестно выходит. — Ты будешь мне указывать, кому какую нагрузку ставить? — строго отрезает, холодом голоса отрезвляя. Чонгук совсем под колючим взглядом тушуется, перемешивает чай ложкой и смотрит за тем, как в чашке образовывается воронка. Глаз не поднимает. — Одна разрушенная мечта не стоит чужой. Убийство мечты — тоже преступление, Тэхён, — шепчет разбито Чонгук. — Не становись преступником, позволь ему выиграть. Чонгук осмеливается глаза поднять — зря в себя поверить успевает, потому что на чужие карие натыкается. Вспоминает треск льда и боль от падения, тишину на стадионе и громкую музыку. А глаза Тэхёна, что сейчас, как и тогда, ярче любых звёзд сияют. Кружка падает на пол, ударяется о плитку и звонко разбивается, разгоняя осколки по всей кухне. Чонгук упал с таким же треском, только трещало сердце Тэхёна, который за его падением наблюдал. Чай разливается на пол, если бы не подогнутые ноги Чонгука, то кипяток ошпарил бы их тут же. От шока, сам того не осознав, бросается на пол и спешит собрать осколки пальцами, режет подушечки и обжигает, опомниться не успевает, только судорожно в кучу собирает остатки от чашки. В себя приходит, только когда Тэхён рывком его на ноги ставит и ладони в собственные заключает, строго перекрывая любые пути. Заставляет его глубоко вдохнуть воздух и выдохнуть, успокаивает, просит вернуться к нему и осознанно посмотреть. Требуется время, но Чонгук смаргивает наваждение и морщится, фокусируясь на настоящем. Саднящих пальцах, а не проигрыше три года назад. — Чонгук, — зовёт Тэхён, руку умещая на гладкой чонгуковой щеке. Гладит большим пальцем, взгляд на себя направляет. — Разговариваем. Прямо сейчас. Чонгук себя ощущает крошечным и бесполезным под этим тяжёлым взглядом. Сжимает ту руку, что в чужой ладони находится, настраивается душу оголить. — Ты правда веришь в то, что моих сил хватит на олимпиаду? Что я могу откатать и забрать медаль? Или ты играешь в это и киваешь всем моим хотелкам, потому что мы спим? Тэхён морщится, как от пощёчины. — Мы не просто спим, — огорчённо произносит мужчина. — Мы в отношениях, я люблю тебя. Мне жаль, если ты не заметил этого и списал только на секс. — Я не… Господи, ты цепляешься совсем не за то! У Чонгука слова путаются, он не знает, как всё в предложение внятное сформулировать. — Я просто не понимаю зачем тебе это, — на выдохе. — Ты олимпийский чемпион, ты тренируешь сильнейших спортсменов, но тратишь время на меня! На бесполезного, слабого, сломанного… Ты заслуживаешь лучшего, Тэхён. — Почему ты так стараешься себя унизить? — искренне не понимает Тэхён, отстраняясь. — Ты помнишь кто ты, Чонгук? Ты — призёр чемпионата мира… — Но не победитель! — Почему? — прямо под дых. Почему же, Чонгук? — Потому что я слетел с четверного риттбергера. Тэхён с сожалением прикрывает глаза, кладя подбородок на голову Чонгуку. Тот всхлипывает, тянется к чужой груди и утыкается в неё носом, позволяет эмоциям наконец вылиться слезами. Он плечами вздрагивает, в крепких объятиях трясется и заходится глубокими рыданиями, что смешиваются сожалением и усталостью. Тэхён тоже устал бесконечно, он гладит хрупкие плечи, шепчет тёплые слова и целует тёмную макушку, не отпуская от себя. — Звёздочка, — шепчет он, прося обратить внимание. — Посмотри на меня, пожалуйста. На него пара чёрных глаз поднимается, обрамлённая мокрыми от слёз ресницами. Смотрит так преданно и разбито, Чонгук наконец готов слушать. — Ты помнишь, что было на чемпионате мира? Тот мотает головой в стороны, не помнит он ни черта, и слава богу! Такое вычеркнуть из памяти у всего мира нужно, только невозможно это. — А я помню, Чонгук, — так же разбито и тяжело даётся это признание. — Ты зашёл на четверной, не смог его приземлить и влетел со всей скорости в бортик. Никто ничего не сказал, все только выдохнули. Музыку остановили, к тебе ринулись врачи, а ты всё лежал и не двигался. Ты представить не можешь, как мы волновались. Как я волновался. Чонгук не хочет представлять. Только громче всхлипывает и льнёт ближе. — Я подбежал к тебе, как только смог. Ты мне в руки вцепился и всё твердил, что задыхаешься.

— Тэхён, я не могу дышать. Я что, умираю?

— А я держал тебя рядом и никого не подпускал, всех журналистов распугал, никто к тебе приблизиться не мог. И даже с этим падением ты занял второе место, ты понимаешь это, Чонгук? — Мои баллы аннулировали, — совсем тихо. — Но их не забыли. Никто к тебе не смог приблизиться, все знают, кому на самом деле принадлежала медаль. Чонгуку нечего ответить. Он поднимает заплаканный взгляд на Тэхёна, тянет руки к его лицу и бережно кладёт их на щёки, любуясь тем, как мужчина в наслаждении трётся о его ладони. — Ты винишь себя?

— Тебе хватит сил и времени на четыре оборота, попробуй. Прыгнешь его — золото твоё, звёздочка.

— Да, — страшнее, чем падение. — Но твоей вины нет, — старается переубедить, словно это возможно. Тэхён так же непреклонен, как и сам Чонгук. Два чемпиона. — Есть, звёздочка, — грустно улыбается Тэхён, печалью во взгляде захлёстывая младшего. — Ты спрашиваешь, зачем я тебя тренирую и трачу время, и я удивлён, что ты этого не понимаешь. Я ведь тоже мечты в тот день лишился. С таким спокойствием заключает, ураган внутри скрывает за тёплым поцелуем в уголок губ. Успокаивает и успокаивается сам. — Я мечтал с тобой на олимпийский лёд выйти. Рука об руку. Побороться за медаль, потому что никто мне соперником не был, кроме тебя. С тобой хотел по всем журналистам пройти, гордо рассказать им о своём поражении и твоём выигрыше, а без тебя мне эта медаль не сдалась. Никакая медаль не стоила твоего здоровья. Цена моей победы оказалась слишком велика и неподъёмна. Чонгук смотрит Тэхёну в глаза, по ощущениям — прямо в душу. — Поцелуй меня. Тэхён целует — мокро и жадно, почти обиженно касается чужих губ и тут же кусает их в наказание, заставляет приглушённо выдохнуть и вжимает в столешницу. Руки за чонгукову спину заводит, загоняет его в ловушку и продолжает целовать, наслаждаясь властью. Вытягивает долгий стон, прокусывает больно губу и притягивает тело Чонгука к себе ближе, прижимает. Тот тянется руками к шее Тэхёна, обнимает её и скользит ниже, спешит расстегнуть первые пуговички на рубашке, но останавливается, когда Тэхён отстраняется и недовольно облизывает влажные губы. — Тебе катать завтра, — напоминает, а Чонгук пьяным взглядом по чужому лицу скользит. — Мне надо, — тянется губами к шее, осторожно прикусывает кожу над воротником рубашки и довольно улыбается. Почти мурчит, трётся носом о чужую щетину, недовольно жмурится, стоит мужчине его мягко оттолкнуть. — Не выспишься. — Тэхён-а, — тянет жалобно, сводя брови. — Пожалуйста. Просит разбито, в самом деле нуждается в прикосновениях и поцелуях, Тэхёну это почти льстит. — Я не могу тебя кусать, а ты сильно напрашиваешься, — сдаётся Тэхён, мокро целуя тонкую шею Чонгука. Спускается поцелуями под футболку, чуть оттягивает её и едва касается зубами острой ключицы Чонгука, не позволяя сомкнуть зубов. — Можешь, — ухмыляется Чонгук, толкая Тэхёна. — Просто не на видных местах. Чонгук — наглая лисица, без стыда и совести. Манит за собой в спальню, держа Тэхёна за горячую ладонь, усаживается на кровати и смотрит огромными жаждущими глазами снизу вверх, выпрашивая действий со стороны Тэхёна. Тот довольно осматривается, любуется сидящем на коленях Чонгуком, руку к его лицу тянет и указательным пальцем поднимает острый подбородок, толкая язык за щеку. Чонгук видит, как в темноте чёрные глаза огнём сверкают, терпеливо ждёт указаний. Закусывает губу в предвкушении, удобнее колени вдавливает в кровать и тянется руками к торсу мужчины, касаясь подушечками пальцев рубашки и скользя вниз, едва ощутимо цепляя пряжку ремня. Располагает ладони на крепком прессе, сквозь ткань рубашки очерчивает мужскую фигуру и недовольно фыркает, когда Тэхён его тянет наверх за хрупкое запястье и просит перекрестить руки за его шеей. Чонгук на колени поднимается, с сияющим любопытством в глазах наблюдает за тем, как Тэхён с него футболку стаскивает и горячими ладонями скользит по обнажённым плечам, спускается к лопаткам. Припадает губами к коже на плече и мокро ведёт ниже, где ключица острую линию очерчивает, оставляет поцелуй в ямочке и мягко прикусывает кожу, улыбается, когда слышит шумный выдох младшего, нежно зализывает место укуса и к губам возвращается, в новый поцелуй завлекая. Чонгуку на месте не сидится, он руки тянет к пуговицам и пытается их расстегнуть, не глядя, что получается плохо и неумело, но рубашка всё же поддаётся и расстёгивается, оголяя карамельную кожу груди Тэхёна. Мужчина не мешает, наблюдает за тем, как Чонгук жадно припадает к чужому прессу и спешит поцеловать каждый миллиметр кожи, особенно вдохновлённо целуя то, что выше пряжки ремня. Он лбом трётся о горячий живот, прикрывает глаза и тяжело дышит, наслаждаясь близостью с любимым мужчиной, который к нему опускается и глубоко целует в мокрые губы, путает пальцы в волосах и мягко опускает спиной на покрывало кровати, возвышаясь над ним и голодно облизывая взглядом. Тэхёну Чонгук принадлежит — телом и душой, всем, чем только можно обладать, Тэхён имеет сполна. Чонгук сам себя его рукам вверяет, доверчиво ждёт и тянется навстречу, выгибается, скулит едва слышно, протестует, стоит мужчине отдалиться на мгновение. Независимый и сильный на льду, и такой нуждающийся в правильных руках. Аксиома. Тэхён тянется к брюкам младшего, снимает их и отбрасывает куда-то на пол, сам любуется длинными ногами, согнутыми в коленях. Проводит пальцами острым коленям и легко разводит их в стороны, поцелуями одаривает внутреннюю часть бедра и задерживается зубами, прикусывает и оттягивает, едва слышный скулёж слышит и довольно улыбается. Наказывает — кусает и раскрашивает молочные бёдра укусами, не щадит и довольно осматривает следы от зубов, целуя их напоследок и притягивая рукой к своему лицу лицо Чонгука. Тянется к его губам, оттягивает сладко нижнюю и языком по ровному ряду зубов скользит, ладонь располагает на тонкой чонгуковой шее и чуть сжимает, воздуха лишая. Чонгук брови хмурит, судорожно воздух вдыхает ртом, а Тэхён ловко другой рукой младшему под бельё проникает, возбуждённый член сжимает и ладонью двигает, заставляет первый стон с губ сорваться. — Мучать меня будешь? — на выдохе шепчет Чонгук, откидывая голову назад и из-под полуприкрытых ресниц глядя на мужчину. Тот хитро улыбается, ладонь сжимает сильнее, резко вверх-вниз ведёт, чтобы после руку убрать и отойти в сторону, оставляя Чонгука на кровати. — А ты заслужил? — поднимает бровь Тэхён. Чонгук переворачивается на живот, к краю кровати подползает и тянется к брюкам Тэхёна, успевая схватить его. — Заслужил. Послушно ждёт одобрения и разрешения, гуляет тонкими пальцами по прессу и, дождавшись кивка, голодно расстёгивает ремень и брюки с бельём вниз стаскивает, облизывая взглядом возбуждённый член. По губам проводит языком, помогает себе ладонью и направляет член себе в рот, всасывает головку и довольно урчит, вбирая глубже. Глаза прикрывает, чувствует, как ему волосы собирают на затылке и грубо тянут, а он лишь языком скользит по гладкой плоти, каждую венку облизывает. По кругу лижет головку и распахивает чёрные ресницы, нагло взгляд поднимая и сталкиваясь с глазами Тэхёна, который на него смотрит совсем дико и пьяно, сильнее тёмные пряди в руке сжимает, заставляя голову запрокинуть. У Чонгука губы от слюны блестят, он по ним языком ведёт и под внимательным взглядом размашисто лижет тэхёнов член. Заглатывает наполовину, из-за чего Тэхён шипит сквозь зубы, глаза закрывает и пряди сквозь пальцы пропускает, а Чонгук не щадит вовсе — до упора насаживается горлом, дыхание задерживает и терпит выступающие слёзы, утыкается носом в чужой пах и медленно отстраняется, когда Тэхён его за волосы оттягивает. Любуются вдвоём ниточкой слюны, растянувшейся от головки до мокрых губ, а после Тэхён рывком переворачивает младшего на кровати, припадая к прямой спине и поцелуями её раскрашивая. Кусает мягко за шею, ладонями гладит тонкую талию и подтянутые ягодицы. Сжимает половинки, разводит ребром ладони и руку убирает, вслушиваясь в недовольный скулёж. — Тэхён, — просит Чонгук, поворачивая голову. — Мне очень надо, пожалуйста. — О чём ты просишь? Наглеет, водит пальцем по плотно сжатому колечку мышц и дразнит, видит сжатые на простыни кулаки, довольно любуется ими, приподнимая Чонгука за ягодицы. — Быть твоим, — нечленораздельно скулит, сводя брови. — Хочу быть твоим. — Ты и так мой. Чонгук взвыть от отчаяния готов, он тянется рукой к своему члену, за что получает звонкий шлепок по заднице, разочарованно хлопает ресницами и сдаётся, утыкаясь носом в подушку. — Возьми меня. Грубо. Мне надо. Тэхён к тумбочке отходит, чтобы смазку достать, выдавливает на пальцы и вводит сразу два, выбивая протяжный стон. Чонгук удобнее встаёт, опираясь на локти и колени, выгибает спину и закрывает глаза. Губу прикусывает, глубоко дышит, пока его растягивают, и задыхается, когда Тэхён одним резким движением входит, заполняя его полностью. Совсем немного даёт времени отдышаться, прежде, чем вновь грубо толкнуться и попасть прямо по чувствительной точке, а вместе с этим сжать ладонью член и провести подушечкой большого пальца по головке. Бьёт прямо по простате, выбивает плаксивые стоны и свободную руку располагает вновь на чужой шее, чтобы сжать. У Чонгука всё тело — накалённый нерв. Его от каждого касания прошибает током, дышать нечем совершенно, он только успевает судорожно вдыхать клочки воздуха, чтобы с каждым новым глубоким толчком задохнуться сильнее прежнего. Весь день его перекрутил, перемолол до невозможности, ему только отвлечься, сместить фокус на что-то другое — трахающего его Тэхёна, например. Чтобы не думать о соревнованиях, только о Тэхёне и его члене. Лучшая разрядка, Чонгуку просто бесконечно хорошо в этих руках и под этим огромным телом. Он чувствует себя крошечным и слабым, разбитым — именно то, чего он так хотел и в чём так нуждался. У него слёзы на глазах от наслаждения выступают, Тэхён ужасно сильно оттягивает его волосы и охрененно хорошо трахает. Кусает его чуть ниже плеча, точно оставляя отметину, что завтра напомнит о себе, когда Чонгук будет натягивать костюм. Завтра, это будет завтра. Сейчас Чонгук подмахивает Тэхёну бёдрами, кусает простынь и довольно стонет, разбито улыбаясь, когда Тэхён глубоко толкается. Он мнёт мягкие ягодицы, наслаждается бархатистой и гладкой кожей, сжимает талию Чонгука и наклоняется к острому плечу, чтобы поцеловать его и повернуть Чонгука к себе за подбородок. Губами припадает к чужим, слизывает остатки слёз и бережно зацеловывает искусанные губы, успокаивает — любовью одаривает. Глубоко языком мажет — глубже входит членом, ловит губами долгий стон и позволяет Чонгуку вдохнуть. — В меня, Тэхён, пожалуйста… Чонгук просит. Так разбито, так по-настоящему жалобно и жалко, нуждается в Тэхёне так чертовски сильно. Буквально кричит «заставь меня почувствовать себя разрушенным», потому что только одному мужчине позволит после собрать себя по крупицам обратно. Тэхён дёргает кулаком по члену Чонгука, массирует нежную головку и доводит его до оргазма, вслушиваясь в судорожные всхлипы. Сам толкается глубже и чувственнее, подводит себя к завершению и кончает, прикрывая в наслаждении глаза и выдыхая через сжатые зубы. Аккуратно выходит, переворачивает Чонгука на спину и тянется к его губам, чтобы их зацеловать. Зацеловывает, успокаивает, в себя приводит — тянет за ослабшие руки и крепко к груди прижимает. Чонгук только может лечь на мужчину, цепляясь за него пальцами и потираясь носом о взмокшую кожу. — Мне тебя отнести в ванную? — предлагает, убирая со лба прилипшие пряди. Чонгук жмурится недовольно, дует губы. — Ничего не хочу. Ответ предельно ясен. Тэхён подхватывает младшего на руки и бережно с собой утаскивает в ванную комнату, где усаживает осторожно на стиральную машинку. Включает тёплую воду и позволяет воде немного набраться, чтобы после сесть в ванную вместе с Чонгуком, прижимая его к себе и обтирая губкой. Не забывает оставлять поцелуи на плечах и шее, особенно — на губах. Шепчет глупости, массирует кожу головы и, смыв пену с кожи, из ванной выходит, поднимая так же и Чонгука, на ногах едва держащегося. Кровать расстилает нормально, укладывает Чонгука и сам ложится, подмяв того под себя. — Тэхён-а, — лишь сейчас шепчет Чонгук, взгляд поднимая. — Что такое? — шёпотом произносят ему. — Я прыгал четверной риттбергер сегодня, ты видел? Тэхён тяжело вздыхает, ладонью гладит по нежной щеке Чонгука, серьёзно смотрит и отвечать не спешит. — Видел. — Злишься? — а тон, как у нашкодившего мальчишки. Чонгук виновато улыбается, прячется носом в крепкую грудь, только подглядывает чуток из-под ресниц. — Злюсь. Тэхён обнимает крепче, вдыхает аромат чужих волос и зарывается в них, прикрывая глаза. — А если прыгать завтра буду его, тоже злиться будешь? — совсем тихо и неуверенно спрашивает Чонгук. — Прыгай, падать только не смей. Упадёшь — тогда буду злиться. Чонгук улыбается, удобнее в чужих объятиях располагается и тоже глаза закрывает, сонно мурлыча в ответ: — Не упаду. Не злись. Гордиться мною будешь. Тэхён этого не произносит вслух, но он уже гордится. Не было ни секунды, чтобы гордость эта исчезала. Чонгук это знает. Ему достаточно этого знания, чтобы выиграть завтрашние соревнования. И все последующие. В него Тэхён верит, у него просто нет права эту веру подорвать. Не снова. Никогда больше.