О приобретённой слепоте

Иногда ему просто особенно не везёт. В его лицо попадает кислотная слизь одного из его монстроподобных творений, нечто среднее между медузой и гиеной, и ему больно. И ему страшно. Больно и страшно, когда он пытается отдышаться, его глаза горят, это больно, он плачет, это больно, он открывает глаза, или думает, что открывает их, это больно, и он ничего не видит. Смешок вырывается из его рта, и он задыхается. Может быть, смехом; может быть, слезами. — Мой король… — шепчет он, когда чувствует холодные руки своего мужа на своей спине, воздух пахнет кровью; Шан Цинхуа пытается; честно, он пытается увидеть хоть что-то. Ничего нет. — Я не вижу… — говорит он, чувствуя на своей щеке холодную руку своего короля, своего мужа, чьё прекрасное лицо невидимо для него; он плачет, он улыбается, может быть, он смеётся; — я-я ничего не вижу… Только темнота.

***

Он плохо помнит, что случилось дальше; помнит руки своего короля, помнит его обеспокоенный голос, помнит звук раскрываемого портала, помнит ещё один знакомый голос — Му-шиди, точно, это был он — и помнит головную боль. Он не знает, разъела ли кислота его глаза, пробираясь к мозгу, но чувствовалось это именно так. Он… Шан Цинхуа не уверен, хочет ли он знать, пусты ли его глазницы или нет. Если да, то это необратимо. Как тогда ему выполнять свою работу? Он чувствует твёрдую ткань на своём лице и слышит дыхание, как минимум, двух человек. Ткань под пальцами более знакомая — бинты. Му Цинфан, как он полагает — от мужчины пахнет, как от чайной лавки — оказывается рядом, убирая его руку от лица; не то, чтобы он собирался сдирать их, шиди, просто проверяет. С другой стороны к нему подскакивает тонкий аромат бамбука и тростникового сахара, который ожидаешь от сладостей от уличного островка продажи еды — Огурец-бро. Они волнуются о нём, он благодарен им за это, хотя его голова болит, а в ушах нарастает звон. — Будьте тише, пожалуйста, — просит он, когда ему помогли сесть, хотя он не столь беспомощен, Му-шиди, но спасибо, да. — Я ослеп, а не оглох. Его встречает тишина, неприятная и колючая. — Слишком рано, да? — пытается он, неловко улыбаясь. Он не слышит ни от одного из них того самого разочарованного вздоха, и боится увидеть, какие у них лица; да, Самолёт, слишком рано.

***

Это странно, но первая мысль, когда Му Цинфан сообщил ему, подтвердив его страхи, что да, это необратимо, потому что у него нет глаз: меня уволят. Наверное, он сказал это вслух, потому что Огурец-бро заметил, что чжанмэнь-шисюн будет мёртв для него, если так поступит; хорошая речь, бро, этот автор очень оценил. Особенно с тем фактом, что для Юэ Цинъюаня это будет воистину смерти подобно. Коварно и гадко, в стиле Шэнь-шисюна, хах. Его вторая мысль: мой муж король оставит меня. Он бы понял, конечно. Кому нужен калека, в самом деле. Он и раньше был слаб, но доказывал свою полезность в каждом шаге, и смог получить самую величайшую награду — быть любимым; но любовь проходит. Он — ребёнок развода; он знает, о чем говорит. Люди разводились и из-за меньшего. А демоны в этом плане больше похожи на людей двадцать первого века, чем Древнего Китая; правда, у них разводы проходили в смертельном поединке или в простом «ушёл в магазин, и пропал на десятилетия». Шан Цинхуа знает, как это работает. Его даже так бросали в юности, исчезнув с лица земли, чтобы он окольными путями и знакомыми узнавал, жив этот человек или нет (живы. здоровы и счастливы с кем-то другим). Он был готов к тому, что ему, возможно, придётся провести примерно остаток бессмертной жизни, как обуза для секты, пока метеорит упадёт на его голову или он сам себя не убьёт какой-то глупостью, споткнувшись о воздух на радужном мосту. Однако… его король забрал его. Пришёл за ним, вернулся за ним, узнав очень много информации от Му-шиди, наверное, действительно слушая его, потому у его шиди был пугающе строгий голос, и забрал его домой, на Север. Шан Цинхуа, честно, находил это странным. Он бы заплакал… если бы мог это сделать физически. Ах, он больше не может даже плакать; наверное, кислота забрала очень многое. Шан Цинхуа на ощупь медленно зарывается в прохладную грудь своего короля, прижимаясь к холодной коже горячей щекой. — Моему королю стоит оставить этого слугу, он стал бесполезен, — рассказывает он, потому это правда. Ему интересно, какое выражения лица у его короля; от него пахнет чем-то тяжёлым, похожим на горечь, и пылью. — Если кто и должен оставить, то Цинхуа этого мужа, — Шан Цинхуа вскидывает голову вверх, забывая, что не может, не может, не может увидеть хоть что-то, — этот муж виноват… — это тихо, это разбито, это снова осторожная рука на его щеке, — это вина этого мужа… Что-то холодное падает ему на лицо и разбивается, как хрупкое тонкое стекло; что-то похожее на град, на замерзшую воду. Ох, думается Шан Цинхуа, едва чувствуя очередную неправильную улыбку, его, видимо, действительно любят даже таким.

— Мой муж, в этом нет твоей вины.