Иногда

Парень ведет плечом, бредя вдоль коробки. На поле возятся мальчишки, гоняют мяч и кричат. Разгоряченные, румяные, в одних футболках. А на улице только-только распустились почки. Ранцы благополучно брошены где-то у ворот. И не волнует сейчас двойка по математике, укоры учителей и последние копейки в кармане. Кащей шмыгает, украдкой поглядывая на них. Весело им, и у самого на душе полегче. Он морщится, останавливаясь у борта. Колеблется, почесывает подбородок. Цепляется глазами за потрепанный мяч. Тот плаксиво сипит, полусдутый. Но толпе сорванцов это, кажется, совершенно не мешает. — Дядя, пойдемте с нами! — кто-то из мальчиков замечает парня около коробки. Запыхавшийся, смотрит большими черными глазами. Подбивает его моральные стенания. И Кащей, сплюнув, щурится и перепрыгивает через борт. — Покажу вам хоть, как надо, — он ухмыляется, вальяжно подшагивая к ним. Играет он из рук вон хуево, но в этой суматохе это как-то теряется. Теряются и заебы. Сейчас — Кащей не старший в группировке, ни о чем не думает, сейчас он ведет только мяч. В порыве раздает подзатыльники и даже хохочет. К нему липнут мальчишки, стараются выбить из-под ног мяч. Один — взмыленный, как вороненок, пыхтит и крутится рядом больше других. Некоторые ребята побаиваются, кажется, узнав Кащея. А этот без тормозов — валится на холодную сырую землю, вскакивает, но не хочет уступать. Стреляет карими глазами и улыбается. Играет хорошо для дворового мальца, Кащей признает, когда тот несколько раз уводит у него мяч. Кащей подзабывается в этом мире мальчишек. И даже нехотя как-то уходит, широко махнув рукой. У арки дома его нагоняет этот птенец. Волосы рыжеватые, как лисицын мех. Кащей как-то видел такой у какой-то бабы на шубе. Она тогда улыбалась так, по-лукавому, все пыталась ухватиться за него, глазками сверкала. — Дядь, вы приходите еще, поиграем, — мальчик чуть вскидывает голову, почти одного роста, удивляется Кащей, — Меня Вовой звать, а вас? И улыбается, ярко и открыто. Не как та, с шубой из лисы. Аж под ложечкой сосет и теплеет в груди. Это что-то из того — давнего. Оттуда, где мать утром будит в школу и на кухне кашу безвкусную накладывает. — А меня звать не надо, — бородато парирует Кащей. С коробки на них косятся. Со страхом. Кащей коротко вздыхает, цокает и шарит рукой в кармане. — Ты лучше учись прилежнее и в футбол гоняй, — Вова супится, поджимая губы, а Кащей щербатится. — На, вот, на баранки тебе, — парень отщупывает рубль и хлопает им по неуверенно протянутой ладони. Мальчик моргает, как неваляшка качает головой вверх-вниз. Хмурится, прижимая сжатую купюру к груди Кащея. Отказывается. — Да ты бери-бери, от всего сердца же. Отворачивается и, не давая вернуть, шагает вглубь улиц. Как же хорошо жилось неделю назад, думает Кащей, хромая по вечерним переулкам. Каждый раз так думает, когда случается пиздец. В этот раз никто не щадил — херачили до первого отруба. Остановились, если бы кентавры не причесали? Страшно думать. А сами-то? Кащей вздыхает, глубоко затягиваясь. Почки ломят, легкие туго ноют. Кащей надеется, что не отбили. Универсам залег, зализывая раны. Скорлупу не дергает, пусть ребячатся, пока время есть. Невольно вспоминает мальчишку. А Вова Суворов вспоминает его больше. На уроках, глядя в окно; в разговорах про мотальщиков у них, в Казани; в коробке, гоняя мяч. Когда играют в футбол, часто озирается, ждет. А ему все одно — дядя этот — старшой Универсама. А когда рубль увидели в тот день, который дал ему этот дядя, совсем языки попроглатывали. Кто-то с придыханием горит глазами, а кто-то начинает сторониться. А Вова не понимает — другие мотальщики — гоняют их, грозят. А этот — играл с ними, рубль ему всучил. И смеялся так, сам как мальчишка. По глазам-то молодой. Суворову не хочется учиться усерднее, не хочется в институт ленинградский, хороший. Он хочет в футбол играть, корку хлеба кусать и в кино ходить. С Кащеем еще поговорить. Потому что тянет к нему — уже пожившему жизнь. Потому что родители, когда спрашиваешь, молчат или гонят в комнату, хотя и тоже похлебавшие суровости. А Кащея все нет и нет. И Вова даже отчасти злится. Зубы заговорил, рублями помахал, поскалился и исчез. Звать его не надо. А Суворову немного хотелось, хоть и ребята шикали и махались на него, хоть и прошло уже несколько месяцев. Знающие Вову не трогали — ровный пацан, хоть и не пришился. Но новые в скорлупе раз в неделю встряхивали его. Побитый, но с отвоеванными копейками, ласкающими карман, Вова бежит к коробке. Солнце приятно греет, он толкается, смеется в ответ и сбрасывает ранец в кучу других. Он уже как-то подзабывает про этот обожествленный детским и пылким образ Кащея. Месят грязь с мячом они до вечера. Возле арки он видит его. Стоит боком, курит. Вова чуть ли челюсть на землю не роняет. Так бы и стояли, если бы у него портфель не свалился с плеча, глухо брякнув учебниками. Кащей глаза скашивает и улыбается с хабариком во рту. У Вовы все внутри стягивает, и он широким шагом подходит, встает напротив, на вытянутой руке от него. Хмурит брови, набирает в грудь воздуха. Но не понимает, что сказать. — Потому что жизнь такая, Вов, — Кащей как будто этим разоруживает борьбу внутри Суворова. На все вопросы подходит, — Хуевая, но иногда пойдет. Словно сам себе на все ответ находит. На следующий день Кащей в обед приходит к коробке, что-то прячет за спиной. Вова шею вытягивает, чтобы рассмотреть. Бежит к нему, широко улыбаясь. А Кащей мяч протягивает. — Фирма, — ухмыляется парень, постукивая по нему — крепко сшитый, надутый. Вова также раздувается от радости, пробует, набивает им, и с благодарностью прижимается к нему боком. Мимолетно, слабо стукает по спине — по-мужски — и несется к мальчишкам, с гордостью держа мяч над головой. Кащей отмирает через несколько секунд, потирает грудь, куда Вова ткнулся лбом, и прячет улыбку. Внутри что-то оттаивает, колятся ледники и сползают лавины. И Суворов зовет его, махая рукой. — Ну-ка, чем давишься? Дай ужалить, — Володя вздрагивает, закашливаясь. Он зажался в углу, между домом и школой. Чтобы попробовать сигарету. Предложил друг, а почти пустой коробок спичек Суворов любезно стащил из серванта в гостиной, — Вкусно? Кащей улыбается, но в глазах его Вова такого не видит. Сигарета бессовестно тлеет между пальцев. Суворов пристыженно хмурится, упрямо смотрит Кащею в глаза. — Да, мне можно, а тебе нельзя, — опережает его возмущение Кащей и тянется через Володю, но тот одергивает руку, назло затягивается глубже. В горле першит, на глаза набегают слезы. Уперто держит в легких, с кряхтением выдыхает, не отводя глаз. — Че, думаешь, козлиная бородка выросла, так теперь все можно? — Суворову только стукнуло четырнадцать. Кащей сухо усмехается и щелчком выбивает сигарету. — Все остальные с десяти уже курят, — противится Вова ломающимся голосом. Кащей с каким-то отрешением осознает, что Суворов растет. Его Володя, гоняющий мяч и собирающий вкладыши из жвачек, уже не десятилетний мальчишка. — Я бы все равно начал в Ленинграде, — Вова хмуро ковыряет носком ком земли с сухой травой. В Казани прел июнь. — Начал бы, не начал, при мне — не смей, — Кащей тянет его за шкирку, грозно хмурится. Когда Суворов нехотя кивает, тот ерошит юношескую копну волос. — Пойдем, куряга, там на Декабристов кафетерий открыли, — Кащей хватает Вову за шею. Суворов хохочет, отпираясь от него. Уже не дуется. Потому что тот лучшего для него хочет, наверное. А еще потому, что редко видятся. Обижаться не хочет, потому что у них нет на это времени. В баре тухловато, и на Кащея косятся недоверчивые взгляды. Вова, когда ловит один такой, морщится, строя рожу. Кащей видит и смеется, но все-таки дает ему несильную затрещину. Кащей заказывает какие-то молочные коктейли и мороженое Вове. А тот не кривится, мол, бабское, а с интересом жует десерт. Вскидывает брови, высовывает язык, когда почти обмораживает его. Кащей слабо улыбается уголками губ, пробует коктейль и морщится. — Ну и дрянь, аж зубы сводит, — он отодвигает его Суворову. Чтобы тому больше досталось, и крутит головой, осматривая молодежь. — Вон, смотри, красотка какая, — Кащей склоняется к Вове, доевшему сладости, шепчет, глазами стреляя в девочку на баре. Она болтает с подружками, накручивает на пальчик завитые локоны и нежно хихикает. Суворов смущенно чешет затылок, а Кащей заказывает еще одну миску пломбира. — Принесут, подойдешь к ней, вручишь. Кащей подмигивает Вове и хлопает по спине. — А сказать-то ей что? — Суворов моргает, украдкой оборачиваясь. — А что говорить? И так все понятно, а там языками зацепитесь, — приносят мороженное, и Кащей пихает Володю в плечо, — Номер спросить не забудь, давай, казанова. Суворов некрепкой походкой бредет к девочкам, что-то говорит, запоздало и криво улыбается. И девочка краснеет, тупит глазки. Кащей вздыхает, позволяя подкрадывающейся пустоте захватить его. В груди дыра — сквозная, зияющая. Терять людей всегда было тяжело. Его бросает в жар, и он, пошатываясь, тенью выскальзывает из кафетерия. Встает за углом, царапается спиной о камень и отрешенно закуривает. Солнце закатилось за горизонт, улицы сиротеют редкими фонарями. Сладко пахнет травой и пылью. Одну за одной курит, не отрывает глаз от одной точки. Глаза режет от дыма. Кащей не помнит, что делал до того, как добрел до двора Вовы, до того, как остервенело рыскал по площадкам. Грудь, с нажимом, расходится по швам. Он распадается кусками, перестает собирать и просто поднимает лицо к мазуту неба. Где его всегда принимали — безоговорочно, молчаливо и без укоров. — Кость? Ты чего? — взволнованный голос Володи бьет наотмашь. Кащей валится подбородком на грудь, пряча перекошенное лицо в тени. До того момента, как возьмет себя в руки. И слабо выдавливает: — Сбежал? Или тебе от ворот поворот оформили? — хрипло посмеивается. И замолкает, когда ему в лицо заглядывает Суворов. Бегает глазами, ищет что-то. И припадает к нему, топорно обхватывая руками. Штопает его, без вопросов, без порицания. Как мать в детстве зашивает порванные портки. — Да ну ее, — тихо бормочет Вова, бодая лбом Кащея в грудь, — Случилось что? — Умерли они, Вов, зарезали, как шавок, — Володя ведет его во двор, сажает на скамейку и валится рядом, упираясь локтями в колени. Кащей горбится, пустыми глазами тонет в земле, — А я мать обещал в Сочи свозить. — Потому что жизнь такая? — глухо сипит Суворов. — Хуевая, но иногда пойдет, — беззлобно усмехается в ответ Кащей. Влажными глазами смотрит на Володю и прижимает его виском к своей щеке. Учится Вова прилежнее, как обещал как-то Кащею. И ударником заканчивает девятый класс. Впереди знаменем маячит Ленинград с институтом. А позади — Кащей в Казани. Привязался к душе камнем, и продохнуть не дает. Словами гонит в Ленинград — там лучше, человек будешь. А сам дольше сидит с ним во дворе, до последнего. Пересекаются через раз — Суворов вещи собирает, документы подает. И улыбается реже. На вокзал Кащей не приходит, а Вова и не ждет. Или не хочет признаваться, как тогда, что на самом деле плюнул на Ленинград, на юрфак, на отца и остался, если увидел бы Кащея на перроне. А тот лицо бы такое жалостливое состроил, что переклинило бы все. Но сейчас он прикладывается горячим лбом к стеклу плацкарта. Клецкают рельсы, его покачивает, а Кащей с дороги смотрит на отъезжающий поезд. Кащей больше Универсамом занимается, на разборки ходит, связи какие-никакие налаживает. Подготавливает почву. Потому что единственный, кажется, куда-то дальше кружка по интересам бить рожи метит. Что-то отдаленное жалит о Суворове. Плачется о том, что не пришил его. А разумом трезвится — еще чего. Он бы, наверное, не простил себя, если бы поручился за него и позволил себе втянуть мальчишку. Даже со счетчиками, хер бы их побрал, по-тихому разрулил. И правильно, что укатил в Ленинград, может хоть в люди выйдет, чего гляди хорошее будет. Но так сварливо иногда становится, когда в каморке черной сидит, лакает водку. А перед глазами плывущими — как учил его кораблики складывать, как в первый раз в кино на боевик ходили. И как пить его учил. Волевая и дурная натура рвалась к запретному. Кащей тогда за шкварник его хватает и на кладбище тянет, на поминки родителей. — Помянешь заодно, а то че, просто так нажираться, — улыбается, всучивая стаканчик. Вова принюхивается и подозрительно морщится. Конечно, с родителями было бы безопаснее — дом отчий, как положено, водка, не за рубль с чем-то, а хорошая, может даже заграничная. Но Кащей — не родители. И даже не оплот безопасности. Но душа у Суворова — ласковее рядом с ним; успокаивается. А у Кащея — потемки. И Вове не надо думать о том, как бы ему угодить, что такого сказать. Володя смотрит, как Кащей опустошает в залп стакан, даже не поморщившись, и даже как-то думает, что проще некуда. Но когда глотает, лицо предательски сводит и косит, горло горит, и водка просится обратно. Кащей усмехается, по щеке его похлопывает. И на надгробие косится. Дышит глубоко, с хрипотцой и горечью. И лицо на руки роняет, задрав плечи. Суворову не нравилось, когда Кащею плохо. Настолько, что тот волком выть готов. И плакать. Это больнее всего отзывалось в Володе. Внутри все рушилось в такие редкие моменты. Когда такой человек как Кащей плачет, значит и вправду — кромешный мрак. Вова хнычет, глазами хлопает, хуже видит — все расплывается после третьего хлопка водки. Наугад трогает Кащея — попадает в плечо, ведет выше, к лицу. И прижимается к его губам. Клюет неумело, потому что у самого сердце рвется. Чтобы хоть как-то облегчить. Три года Кащей свыкается. Наверное, хватает и пары месяцев, но что-то все-таки неприятным осадком стелется в груди. Кащей избегает навязчивого и просто от всей мятежной души желает, чтобы у Вовы жизнь была хорошая. Но слишком громко матерится, когда видит его на коробке. Вова гоняет мяч, вытянувшийся, с редкой, но уверенной щеткой усов. Глазами, блять, также сверкает. Кащей виду не подает, Суворов поначалу заискивает в его глазах что-то, но потом подуспокаивается — допер. И когда Кащей сдается в безмолвной ночи, Вова просто его в объятиях сжимает. Пылко и жадно к губам припадает. Без укоров и безусловно, как они привыкли. Как научила мать. Кащей тоже не заводит телегу о том, что тот не доучился, бросил и сбежал. Хотя и чешется. А Суворов не слепой и не глухой. Давно знает про моталку. Но пока — терпится. Не спешит, успеет еще. Кащей неприятным чувством осознает, что скучал. До ломоты. И рвется Вове обратное доказать, чтобы повзрослел уже и перестал за него цепляться, как за человека с совестью. Но не успевает — с шапкой ловят. Суворов разнести хочет что-нибудь, мечется по участку, а потом сдается. Выступает адвокатом, и обстоятельства смягчает. Все ухищрения, что за три года вызубрил выкладывает, как на духу. И приговор скашивают. А Вова ждет. Пришивается, чтобы связи больше иметь с Кащеем, и передачки собирает. Без укоров ждет, без предъяв. Тихо, притаив дербанящую тоску. Встречает его уже супером. Улыбается, влажными глазами смотрит. Видно по губе, вздернутой под усами — по роже съездить хочет, но просто тычется ему носом в плечо. Шмыгает и руками крепко стискивает. Украдкой губами мажет по ключице. — Жизнь, она такая, Вов, иногда хуевая, а так пойдет.