Не то, чем кажется

Забившись в самый дальний угол крыши за вентиляционной будкой, Дазай сжимается в комок, подтягивая колени к груди, и жалеет, что не может просто исчезнуть. Не то чтобы это желание ново - бинты на запястьях тому доказательство - но одно дело, когда нет ни веры, ни надежды на хоть какой-то луч света в кромешном мраке, и другое - когда зародившуюся в тебе веру, зародившуюся в тебе надежду, разбивают на куски. - Дазай! Дверь на крышу распахивается с таким грохотом, что будет чудом, если она не слетела с петель. Окрики по имени сыплются один за другим. Слышен топот ног, будто его отчаянно ищут по всей площадке. Дазай знает, рано или поздно его найдут, это само собой разумеется, но он не хочет откликаться на голос, который ещё вчера вечером наполнял его лёгкостью и спокойствием, ощущением безопасности. Зачем он вообще решил спрятаться на крыше? Так глупо. Нужно было бежать домой. Хотя Дазай замечает и одну... Странность. С чего бы Чуе звучать так встревожено? Он как будто находится в панике, на грани бессильного срыва, и Дазай этого не понимает. Разве Чуя не должен сейчас быть рядом с братом и смеяться во всё горло? Разве после развязки, после открытия всей этой лжи, Чуя не может просто оставить его в покое? - Дазай! Голос слышится теперь совсем близко, и через секунду Чуя выбегает из-за поворота и замирает при виде него. Дазай смотрит на него, как он надеется, безэмоционально, но правда в том, что преданное сердце кровоточит и ноет. Не то чтобы Дазай не знал, как любят в школах издеваться над забитыми ботаниками и всё в этом духе, но он никогда не был совсем уж забитой серой мышью, просто сторонился остальных и предпочитал тишину библиотеки бессмысленной болтовне. Так почему, почему близнецы Накахара выбрали жертвой для своего грандиозного издевательского плана именно его? Что он вообще такого сделал, что судьба вечно так жестоко издевается над ним? - Дазай, - теперь уже не кричит, почти шепчет Чуя; и вдруг оказывается очень близко, падает на колени и сгребает в крепкие объятия. Замерев, Дазай даже дышать перестаёт. Он ждал, что над ним будут смеяться, что будут глумиться. Думал даже, пусть это и глупо, что тяжёлые кулаки Чуи оставят пару синяков на его лице, потому что из двух близнецов Накахара Чуя самый скорый на физическую расправу и вообще отличается любовью к дракам, из-за чего большая часть обожающих задирать всех вокруг себя придурков постарше давно ходит с разбитыми носами и подправленными линиями челюстей. Но Чуя не смеётся, не оскорбляет и не бьёт. Чуя крепко прижимает его к себе, гладит по спине и шепчет в самое ухо отрывки заполошных «мне очень жаль», «этот идиот», «разобью ему лицо», «прости меня, Дазай» и ещё десяток, не меньше, полных боли «прости, прости, прости». Как будто это Чуя сейчас мучается, как будто это ему словно плюнули при всех в лицо, как будто он... Как будто он искренне сожалеет о том, что произошло. Дазай не может поверить этому сожалению, потому что звучит слишком хорошо. Потому что если бы Чуя все эти недели действительно был с ним искренним, если бы действительно привязался к нему так, как сам Дазай привязался к нему, этой ситуации просто не было бы. - Отпусти, - тихо просит Дазай, глядя пустыми глазами поверх его плеча. - Дазай, пожалуйста, выслушай меня, - просит Чуя, порывисто отстраняясь и пытаясь заглянуть ему в глаза. - Пожалуйста, я просто... - Я не хочу, - отпихнув его от себя, Дазай отодвигается в сторону и поднимается на ноги, прижимая свою сумку к животу; отшатывается, когда его пытаются схватить за запястье. - Не хочу тебя слушать и не хочу тебя видеть. Пожалуйста, сделай вид, что мы никогда не сближались, что мы вообще незнакомы. - Дазай, - умоляюще зовёт Чуя, вновь протягивая к нему руку. Но Дазай поворачивается спиной и уходит; пройдя несколько шагов, позорно сбегает, боясь, что иначе его всё-таки схватят и удержат силой. Дазай не хочет говорить и не хочет слушать, слышать. Всё, чего он хочет, это прийти домой и свернуться клубком под боком у своего дяди, сделав вид, что ему снова девять лет, и он ищет в его тепле покой после очередного кошмара, в котором авария, давление железа, огонь и угасающий шёпот отчаянно зовущей его по имени матери.

***

Они приходят весной. Являются на общее собрание перед школой, и солнце золотит яркие рыжие волосы, а кружащие вокруг лепестки сакуры подчёркивают голубизну глаз. На них сразу заглядываются. О них шепчутся. Ну, ещё бы: два красавчика с одинаковыми лицами и постными минами, ученики по переводу из какой-то частной французской академии для мальчиков, оказавшиеся в Японии по воле подлой судьбы, подкинувшей главе семьи перевод по работе на другой конец света. В классе близнецы представляются как Накахара Кейсуке и Накахара Чуя; их мать - японка. Все девочки вздыхают. Все мальчики одаривают недобрыми прищурами. Дазая в этот день в школе нет. На редкость гадкая, полная кошмаров ночь отдаёт ему дань головной болью, сильной тошнотой и почти паническим страхом выйти из дома, как будто случится что-то страшное. Оно и случается, Дазай тогда просто ещё этого не знает - в его классе теперь учатся близнецы. Первая встреча с Чуей навсегда отпечатывается в памяти. Дазай опаздывает на урок к преподавателю, к которому опаздывать нельзя, потому что Куникида Доппо известен своими лекциями по поводу бессмысленной траты времени, упрёками по типу «если вы не считаете мой предмет достаточно важным, чтобы приходить вовремя, можете не приходить вообще» и всем в этом духе. Дазай равнодушен к самим лекциям, но кому понравится, когда его отчитывают перед всем классом? К тому же Дазая недолюбливают по многим причинам, начиная от бинтов на запястьях и заканчивая его отличной успеваемостью, и смешки и новые подколы от одноклассников не то чтобы приятное последствие. Они сталкиваются возле лестницы: бегут к ней с разных сторон коридора и врезаются, поскальзываясь на намытом до блеска полу. Дазай заваливается назад и инстинктивно хватается за чужие плечи. Чуя удивлённо вскрикивает, дёргает его на себя, чтобы восстановить равновесие, сам начинает крениться в бок, и в итоге они вцепляются друг в друга осьминогами, пытаясь не навернуться и не отбить себе головы. А потом их взгляды пересекаются, и Дазай забывает, как дышать; запоздало думает после со смущённым раздражением, что всё было почти как в дурацкой девчачьей манге. Смотрящие на него широко распахнутые яркие голубые глаза. Золотистые ресницы и брови, обрамляющие лицо пряди длинной чуть вьющейся чёлки, золотая пыль веснушек на переносице. Дазаю кажется, он увидел прекрасное видение, потому что обычно вокруг только все оттенки шоколада, а тут взошедшее на ясное летнее небо солнце. Громкий звонок, обозначающий начало урока, заставляет его встрепенуться. Он выпутывается из хватки на тот момент незнакомца и срывается вверх по лестнице, надеясь, что Куникиду что-нибудь задержит, но нет. Он входит в класс и тут же напарывается на тяжёлый взгляд. Но начать свою лекцию Куникида не успевает, потому что его взгляд скользит вбок, и из груди мужчины вырывается раздражённый вздох. Он ничего не говорит, чем безмерно удивляет Дазая, только указывает своей ручкой на помещение класса, безмолвно призывая сесть уже на своё место и не отсвечивать, и только когда Дазай проходит внутрь, то понимает, что за ним кто-то идёт. Этот кто-то - рыжеволосый голубоглазый парень, с которым они столкнулись возле лестницы. Парень, который садится за свободную парту перед ним. Парень, лицо которого Дазай видит в двух вариантах, когда окидывает взглядом класс и замечает ещё одного рыжеволосого и голубоглазого, сидящего за партой в противоположном углу класса. Близнецы? Весь урок Дазай не без любопытства скользит взглядом то по спине перед собой, то по профилю сбоку. Это даёт ему не очень много, но когда после урока окружённые толпой быстро собравшихся обожательниц близнецы оказываются рядом в коридоре, Дазай получает возможность рассмотреть их получше и понимает, что братья и в самом деле как две капли воды. Это не может не удивлять, потому что Дазай считал, что близнецы, наоборот, стараются быть непохожими друг на друга. «Одна душа в двух телах» и прочие красивые высказывания - это хорошо, но когда тебя постоянно путают с другим человеком, это должно быть неприятно, ведь наверняка складывается ощущение, будто ты и не ты вовсе, что тебя как такового не существует. Накахара Кейсуке и Накахара Чуя определённо об этом не переживают. Наблюдая за ними в этот день и многие последующие дни, Дазай только убеждается в этом. Они одинакового роста и одинаковой комплекции - оба любят игры с мячом и просто носиться по спортзалу, как ураганы. Волосы одинаковой длины уложены на одно и то же плечо - левое или собираются в хвост на макушке во время занятий физкультурой. У обоих есть привычка прятать руки то в карманах брюк, то в карманах курток. Оба любят сладкое, ненавидят молоко - Дазай мысленно посмеивается и думает, что это может объяснить их рост, если верить «преданиям» - и курят тайком на крыше. Запах ментоловых и вишнёвых сигарет частенько следует за ними тонким, едва уловимым шлейфом. Но есть и отличия. Дазай не знает, очевидно ли это для остальных, но сам замечает, потому что наблюдать за близнецами интересно. Дазай не сталкерит, нет, просто так часто выходит, что братья Накахара попадаются ему на глаза, и... Ну, Дазай не каждый день встречает близнецов. Если честно, вообще никогда не встречал, так что ему любопытно. Поэтому он узнаёт, что когда Чуя нервничает, то щёлкает ручкой или постукивает резинкой карандаша по столешнице. Кейсуке, когда нервничает, кусает щёку изнутри. Радость у близнецов тоже выражается по-разному. Кейсуке широко улыбается, морща нос, когда чем-то очень доволен, а Чуя фыркает и отводит взгляд, и его улыбка едва заметная. Ещё Кейсуке весьма сложно смутить, и он постоянно флиртует со всеми направо и налево. Чуя явно чувствует себя не в своей тарелке, когда на него со всех сторон напирают представительницы женского пола, и его щёки трогает прозрачный румянец. Через пару месяцев Дазай считает себя экспертом по знанию близнецов. Не то чтобы это предмет личной гордости или что-то подобное, но Дазаю забавно думать о том, что половина воздыхательниц даже не может различить парней, хотя разница в их поведении очевидна, несмотря на внешнюю схожесть. Дазай даже подумал однажды, что это может быть своеобразной проверкой для людей со стороны, чтобы увидеть, кто на самом деле обращает на близнецов внимание и пытается создать связь дружбы или чувств, а кто просто крутится рядом из любопытства или в погоне за двумя кроликами в надежде заполучить хоть одного. Но потом он отказался от этой мысли, потому что это весьма глупо - стараться быть абсолютно одинаковыми и давить свою индивидуальность и личное развитие только ради того, чтобы иметь возможность понять, точно ли в тебя влюблена какая-то девчонка или нет и точно ли с тобой хочет дружить какой-то парень или нет. Так или иначе, исследовательский пыл Дазая постепенно угасает, пока, наконец, присутствие близнецов в классе не становится обыденной вещью. Пусть у Дазая нет близких друзей, и он не переживает о походах в развлекательные центры, кино и всё в этом духе, у него всё же есть свои интересы: увлечение рисованием, любимые литературные направления, где ещё не перечитаны сотни книг, так что он просто «отключается» от реальной жизни вне занятий и занимается своими делами, отдыхая на крыше от школьной суеты, где ему никто не мешает. Именно там его и находит однажды Накахара Чуя, который с непривычной для него нервозностью спрашивает, не помешает ли, а после садится рядом, как будто вокруг них нет огромной свободной крыши. Накахара Чуя, который представляется по имени и удивляется, когда Дазай кивает с коротким «я знаю, я вас различаю». Накахара Чуя, который «Накахара-кун звучит тупо, просто Чуя». Накахара Чуя, от цепких, внимательных, заинтересованных взглядов которого у Дазая почему-то всё сжимается внутри. Они сближаются постепенно, но не так уж и медленно. В личном общении Чуя оказывается приятным, живым и открытым. Он часто говорит то, что думает, как бы это ни звучало, бормочет ругательства себе под нос, проклинает систему японского образования и помогает Дазаю с английским, потому что у него склонность к изучению языков. Дазай сам не замечает, как открывается ему, как тянется к тому свету, который Чуя излучает всем собой. Для него непривычно ощущать нечто подобное, но когда Чуя улыбается ему, когда окликает по дороге к школе звучным «ои, Дазай!», когда, внимательно слушая, смотрит в глаза, всё внутри будто отогревается, и тают снега бесконечно долгого одиночества. Они начинают со встреч на крыше в обеденный перерыв. Потом, когда узнают друг друга получше, начинают переговариваться и во время перемен. Обожательницы близнецов явно не в восторге от того, что Чуя отделился от брата и вдруг начал тереться вокруг «школьной тени в бинтах», но на рожон не лезут, просто смотрят на Дазая недоумённо, как будто искренне не понимают, что в нём может быть интересного. Дазай, если честно, и сам не понимает. Он предполагает, что Чуя выбрал его, решив, что Дазай подобно ему предпочитает тишину и комфортное общение наедине, а не купание в свете пустой любви обожательниц, но что бы там ни было, задетым Дазай себя не чувствует, даже если изначально был всего лишь «средством», потому что в итоге Чуя даёт понять, что ему очень нравится их общение, и это всё, что имеет для Дазая значение. А потом между ними происходит «инцидент». Так Дазай называет то, что произошло во время очередного обеденного перерыва. Они сидят плечом к плечу, и Чуя бессовестно подворовывает яичные рулеты из его бенто, потому что они якобы невероятно вкусные. Что ж, Дазай склонен согласиться, потому что его дядя отлично готовит, а на коленях Чуи покупное бенто из комбини, так что тут всё ясно без слов. Однако в какой-то момент Чуя решает посягнуть на онигири со сладкой бобовой пастой внутри, и вот уж нет. Они сражаются палочками за рисовый треугольник, пока проигрывающий Дазай не хватает онигири пальцами и не засовывает целиком в рот. Его щёки раздуваются, рис прилипает к губам, прожевать толком не получается, а Чуя хлопает золотыми ресницами и срывается на звонкий хохот. Дазай тут же краснеет щеками, потому что это так глупо; кое-как прожёвывает и проглатывает еду, чувствуя, как она пролезает в горло тяжёлым плотным комом, что исключительно неприятно, а потом... Подбородка вдруг касаются тёплые пальцы. Замерев, Дазай широко распахнутыми глазами смотрит на Чую, а тот больше не смеётся, нет. С мягкой улыбкой, с сохранившимся отблеском смеха в глазах, он стирает с его губ налипший рис, проводит большим пальцем по нижней губе до левого уголка рта, а после поднимает взгляд на Дазая, и возникает ощущение, что они вернулись в день их первой встречи и снова стоят перед лестницей, вцепившись друг в друга ради сохранения равновесия. Глаза в глаза. Солнце золотит волосы Чуи, его ресницы и брови, пыль веснушек на переносице. Щёки Чуи начинают понемногу розоветь, и если Дазай думал, что Чуя не может стать ещё красивее, что ж, он ошибался. А потом Чуя начинает медленно, но решительно наклоняться к нему, и щёки самого Дазая тоже вспыхивают от осознания, что вот-вот должно произойти, но - в этот момент раздаётся громкая трель звонка. Момент оказывается нарушен, и Чуя с чертыханием отшатывается, достаёт мобильник и с раздражённым видом рявкает в трубку «чего тебе, Кей?». Осознав, что это звонит брат Чуи, Дазай вспоминает о времени и закрывает коробку бенто, убирая её в сумку. Движение привлекает внимание Чуи, и пусть он продолжает слушать то, что говорит ему Кейсуке, на его лице отпечатывается разочарование, а ещё... Ещё Дазаю кажется, что Чуя всерьёз раздумывает о том, чтобы удержать его, чтобы что-то сказать, как-то объясниться или даже, может быть, всё-таки поцеловать. От мысли о поцелуе щёки начинают гореть ещё сильнее, но Дазай вытряхивает мысли об этом из своей головы, поворачивается к кусающему губы Чуе и шепчет негромкое «нам пора вернуться в класс». Чуя впивается в него цепким изучающим взглядом, нервно переминаясь с ноги на ногу. В голове проносится запоздалая мысль, что он может волноваться о его реакции на то, что произошло, о том, что это повлияет на их отношения, что всё разрушит, и Дазай позволяет себе легко улыбнуться. Кажется, это именно то, что нужно было Чуе, чтобы спокойно выдохнуть, потому что он перестаёт зазря суетиться и пусть и слегка натянуто, но улыбается ему в ответ. Они не говорят о том, что чуть не произошло на крыше, ни в этот день, ни на следующий, ни дальше. Между ними просто повисает знание, осознание, что они оба этого хотели, потому что Дазай немного, но тоже подался навстречу, потому что не отбил чужую руку, потому что после не оттолкнул и не сказал что-нибудь грубое, не попросил Чую держаться подальше. Совсем наоборот. После этого они сами будто становятся неразлучными близнецами, не по внешности, но по части разделённых на двоих чувств. Чуя таскается за Дазаем в библиотеку, хотя и спит там большую часть времени. Дазай иногда приходит посмотреть, как Чуя играет в футбол со школьной командой. Ему абсолютно не интересно, но зато он может рисовать, слушая музыку, и если на страницах его скетчбука всё больше и больше одного и того же лица, что ж... Не так уж и удивительно с учётом всех обстоятельств. Что Дазая постепенно начинает волновать, так это то, что брат Чуи неожиданно начал проявлять к нему внимание. Он вдруг начал здороваться с Дазаем, обмениваться с ним ничего не значащими общими фразами, кивать в коридорах, будто они давние приятели, и даже помог однажды перенести горшки с растениями их преподавателя литературы - которая до этого утащила за собой Чую с высоченной стопкой книг в руках - в живой уголок, оставив в стороне свиту своих почитателей. Не то чтобы Дазай параноик, но ему это кажется странным, потому что полгода проучиться вместе, не обменявшись и единым взглядом, а после получить такую резкую смену настроения? Это и в самом деле странно. Хотя, что его напрягает куда больше, так это то, что Кейсуке вдруг начал присоединяться к ним во время обеда на крыше и разбивать их уютное уединение на двоих во время перемен. Не то чтобы он не к месту, потому что является братом Чуи, забавно шутит и порой рассказывает истории из их прошлого, которые Дазаю очень интересны. И всё же Дазай бы предпочёл, чтобы близнец Чуи не вмешивался в их дружбу или чем бы ни были их с Чуей отношения в настоящем с учётом того, что в библиотеке Чуя всё чаще засыпает, прижавшись к его боку и пристроив голову ему на плечо, из-за чего Дазаю приходится сползать ниже по стулу, чтобы тому было удобнее; а ещё иногда во время обеда на крыше Чуя позволяет себе ненавязчиво взять его за руку, глядя при этом в сторону с красными ушами, отчего сердце Дазая хочет выпрыгнуть из его груди и умчаться в закат. - Опять ты, - недовольно бормочет Чуя, когда во время обеда Кейсуке выглядывает из-за вентиляционной будки. - Какого хрена тебе снова надо? - Как всегда такой грубый, братишка, - тянет, поёт Кейсуке и садится напротив них, скрестив ноги по-турецки. - Может, я соскучился. Ты постоянно куда-то сбегаешь с Дазаем. Моё сердце разбито. - О, я надеюсь на это, - ещё ворчливее отзывается Чуя. - Мы же не сиамские близнецы, чтобы всегда быть вместе. Во взгляде Кейсуке из-за этих слов что-то меняется. Мелькает какая-то эмоция, и тень ложится на улыбающееся лицо. Всё проходит быстро, доли секунды, но Дазай замечает. Он очень наблюдательный человек. Правда, раньше он не был этому рад. Его наблюдательность была взращена в стенах больницы, в которой работает его дядя, и в которой Дазай провёл значимую часть своей жизни. Сначала авария, в которой погибли его родители. Потом кошмары и детские истерики. Потом у него на нервной почве пропал голос, что напугало до ужаса и его, и его дядю, Мори. Потом, когда Дазай стал старше, в его голове начали рождаться тёмные мысли о смерти. Ему казалось, во снах мама зовёт его к себе, и что ж, это был тёмный период в его жизни, напоминание о котором осталось шрамами и извечными бинтами на его запястьях. Потом всё относительно наладилось, но Мори до сих пор иногда вглядывается в него рентгеновскими взглядами, и сам Дазай тоже научился читать его по малейшим изменениям в выражении лица, чтобы не тревожить лишний раз единственного оставшегося близкого человека, который любит и опекает его, как родного сына. Поэтому он замечает изменение в Кейсуке и сразу настораживается. Он сомневается, что стал героем истории, в которой одна девушка нравится одновременно обоим близнецам. Во-первых, Дазай не девушка. Во-вторых, он успел достаточно изучить Кейсуке, чтобы знать: если тот чего-то хочет, то идёт напролом. Если бы Дазай понравился ему внешне, Кейсуке подошёл бы сразу. Если бы своим внутренним миром - здесь стоит сразу закрыть вопрос. Без личного общения внутренний мир человека закрыт от чужих глаз, а с чужих слов о Дазае ничего хорошего или интересного узнать нельзя, потому что он не общался с одноклассниками и потому что они были бы только рады сочинить про него очередную гадкую или стыдную сплетню, чтобы и второй близнец не ускользнул из их цепких лап. Поэтому Дазай решает зацепиться за слова Кейсуке о скучании по брату. Эта теория кажется ему куда правдоподобнее, потому что, когда он наблюдал за близнецами в самом начале, было очевидно, что они привыкли держаться вместе. Чуя был «старшим», родился первым, но Кейсуке был авторитетом в их парной связи, оберегал более мягкого близнеца и даже защищал его, вставая стеной между Чуей и тем, что его нервировало или смущало. Поначалу, до того, как Чуя заинтересовался Дазаем, близнецы всегда держались вместе, даже знакомые по футбольной и баскетбольной команде не разделили их. Но потом Чуя и в самом деле начал всё чаще проводить время с Дазаем, а так как Дазаю нравилась тишина уединения, Чуя начал исчезать из поля зрения Кейсуке вместе с ним. - Если хочешь, можешь обедать с нами, - предлагает Дазай. - Только не приводи на хвосте поклонниц, иначе весь отдых превратится в ад. Как только последнее слово срывается с губ, Дазай понимает, что совершил ошибку, даже если просто хотел избежать потенциального разлада между братьями. Во-первых, Чуя одаривает его недоверчивым взглядом. С учётом того, что при появлении Кейсуке он незаметно отпустил его руку, очевидно, близнец не знает о... Чем бы это ни было - то, что между ними. Чуя не хочет, чтобы брат знал о его чувствах к кому-то? Или не хочет, чтобы брат знал о том, что его увлечение - парень? Дазай не знает, потому что они никогда не обсуждали то, что между ними, слишком смущаясь и нервничая, предпочитая просто мерно плыть по течению. Во-вторых, реакция Кейсуке вовсе не такая, как ожидал Дазай. Он думал, тот будет рад, улыбнётся или же легкомысленно отмахнётся от предложения, но прищур, которым его одаривает Кейсуке, очень... Тёмный. Другого слова Дазай подобрать не может. - Такой добрый, - почти елейно тянет Кейсуке, бросая на напрягшегося Чую мимолётный взгляд, и поднимается на ноги. - Нет. Пожалуй, откажусь. Куда я без своего прекрасного «цветочного сада»? - Я что-то не то сказал? - осторожно спрашивает Дазай, когда шаги Кейсуке затихают вдали крыши. - Не бери в голову, он просто придурок, - криво улыбается Чуя, не глядя ему в глаза. Но берёт за руку, что немного успокаивает нервы Дазая. Как окажется позже - зря.

***

Они сцепляются на стоянке перед школой. Чуя налетает на брата с разбега, даже не думая предупреждать о своём появлении, и со всей силы бьёт его по лицу, когда Кейсуке оборачивается на его способный пробить асфальт топот. Их обожательницы с визгом бросаются врассыпанную. Остальные школьники, старше и младше, обращают внимание на шум и подходят ближе, но Чуя не обращает на них никакого внимания. Даже когда Кейсуке подбирается всем телом и одаривает его не сулящим ничего хорошего потемневшим взглядом, даже зная, что драка перед школой может аукнуться им двоим взысканием и звонком отцу, Чуя не останавливается. Он бросается вперёд, заносит руку для удара и бьёт снова; точнее, пытается, потому что Кейсуке уворачивается, но это только злит ещё больше. В итоге они всё-таки сцепляются в полноценной драке, даже если изначально Кейсуке всячески пытался этого избежать. Катаясь по асфальту, обмениваясь ударами, они с громким грудным рычанием и никому непонятными словами на французском выплёскивают друг на друга эмоции до тех пор, пока на шум не является Куникида Доппо собственной персоной. Их не могли растащить, даже когда примчались Тачихара и Каджи, которые сами чуть не огребли в процессе, но Куникида Доппо - высокий худощавый преподаватель, ничего особенного - удивляет всех. Он вздёргивает близнецов за шивороты, как новорождённых котят, и держит их с такой лёгкостью, будто они ничего не весят. Одного сверкнувшего взгляда на обоих хватает, чтобы они притихли, шмыгая разбитыми носами и не смея смотреть на преподавателя, но продолжая сверлить едва ли тёплыми взглядами друг друга. - Разошлись, - бросает Куникида любопытным ученикам и тащит двух нарушителей спокойствия за собой в учительскую. Там никого нет, что удивительно, но Чуе наплевать. Ему в эту минуту вообще на всё наплевать: и на разбитое лицо, и на ноющие рёбра, и на выговаривающего им преподавателя, пытающегося допытаться, что произошло, и на продолжающего сверлить его пристальным взглядом Кейсуке. Всё, о чём может думать Чуя, это о Дазае. О том, как Дазай загнанно на него посмотрел. О том, как Дазай закаменел всем телом в его руках. О том, как он прошептал совершенно разбитое «отпусти». О том, как он попросил сделать вид, что они друг другу никто. Стоит только вспомнить о последнем, и всё в груди сводит болью. Их первая встреча - Чуя не думает, что сможет когда-нибудь её забыть. Он тогда опаздывал на урок из-за придурка Кейсуке. Подумаешь, съел его пудинг накануне. Это не повод отключать все его будильники, ведь знает же, чёртов жаворонок, как трудно сове Чуе подняться утром с постели. Из-за этого Чуя был на взводе с утра пораньше, и столкнувшийся с ним незнакомый парень уже почти стал жертвой не совсем праведного, но гнева, когда Чуя вскинул на него взгляд и забыл, как дышать. Красивые тёмно-янтарные глаза смотрели на него сверху вниз в окружении пушистых длинных ресниц. Приоткрытые в беззвучном «ох» губы, чуть румяные от бега щёки, растрёпанные шоколадные кудри. Чуя глаз не мог отвести. Врезавшийся в него парень оказался чертовски хорошеньким, и его ладони, лежащие на его плечах - Чуя тогда подумал, что этот контакт очень приятен, как и собственные ладони на боках незнакомца, пусть они оба и схватились друг за друга лишь ради сохранения равновесия. Кто бы знал, как Чуя был рад, когда узнал, что они с этим парнем учатся в одном классе. Ну, не то чтобы прямо рад, но в нём поселилось приятное волнение, потому что Дазай Осаму, так звали парня, понравился ему с первого взгляда. У него была приятная внешность, но дело не только в красивом лице, а в том, что от Дазая Осаму как будто исходила успокаивающую аура. Чуя долго, очень долго наблюдал за ним со стороны. Сначала ждал, что Дазай тоже заинтересуется новенькими, да ещё и близнецами. Потом, когда понял, что Дазай - тихая мышка класса, пытался узнать о нём что-нибудь со стороны, но выходило плохо. Никто Дазая не знал. Все как один говорили, что он странный и всех сторонится. Были ещё намёки на всякие сплетни из-за бинтов на запястьях Дазая, и что ж, Чуя понял, что придётся ему всё-таки делать первый шаг, потому что Дазай Осаму не выглядел нисколько заинтересованным и как будто вообще никого вокруг себя не замечал. Началось всё неловко и как-то скомкано. Собрав всю свою смелость и решимость в кулак, Чуя нашёл Дазая на крыше и спросил, не будет ли тот против его компании, а после уселся рядом, чтобы разделить на двоих неловкую тишину. Разговор откровенно не клеился. Чуя только что и попросил - в тайном восторге от того, что Дазай смог отличить его от брата - звать его по имени без всяких суффиксов, потому что звучит непривычно и странно. Дазай согласился, но на этом всё. Пара предложений ни о чём, пара вопросов, и Чуя никогда не был так рад звонку на урок. Но он решил не сдаваться и присоединился к Дазаю во время обеда ещё раз и ещё, и ещё, пока однажды не получилось наконец-то завести полноценный разговор. Это стало долгожданным началом, первым шагом на пути к узнаванию друг друга, и Чуя был очень рад тому, что Дазай наконец-то ответил на его внимание своим, что атмосфера вокруг них перестала накаляться от неловкости. После этого как плотину прорвало. Они сближались постепенно, но не так уж и медленно. Дазай казался тихим и закрытым, но мог поддержать любой разговор. Он объяснял Чуе вещи, которые тот не понимал относительно японской культуры, рассказывал о книгах, которые прочитал, и признался, что у него настоящая беда с английским, подарив Чуе бесценную возможность предложить свои услуги помощника и репетитора. Сначала они общались только на крыше во время обеда, но после начали переговаривать и в классе. Кейсуке был удивлён тем, что Чуя заинтересовался «серой тенью» их класса, но Чуя отмахивался от всех расспросов, объясняя свой интерес тем, что у него болит голова от девичьей болтовни, и что с Дазаем не так уж и скучно. Не то чтобы он лгал. Ему потребовалось много времени, чтобы сблизиться с Дазаем, но он нисколько не жалел о затраченных усилиях. Беда пришла оттуда, откуда не ждали. Точнее, Чуя знал, что подобное может случиться, и всё же открывшаяся симпатия романтического рода стала для него неожиданностью по ряду причин, о которых он не хотел вспоминать. Именно поэтому он поначалу пытался убедить себя, что это всё кажется, что они с Дазаем просто дружат и ничего больше. Именно поэтому он изо всех сил старался вести себя как прежде, чтобы не выдать себя, зная, что это точно обернётся крахом всего, чего он успел добиться. Но это было сложно, почти невозможно. Когда Дазай улыбался и смеялся, когда даже просто смотрел на него, в груди рождалось тепло, в животе кишки в узел завязывались, и хотелось быть ещё ближе, получить ещё больше. Чуя знал, что всё это может кончиться плохо, знал, что не должен позволять себе вольностей, и всё же его нежелание убегать от проблем, а ещё любовь к адреналину, к «всё или ничего», сделали своё дело. Всё произошло спонтанно. Они с Дазаем в очередной раз обедали на крыше, шуточно боролись за еду, а после Дазай запихнул онигири в рот целиком. Он стал похож на хомяка с раздутыми щеками. Рис прилип к губам, сами губы оказались смешно приоткрыты, и Чуя не мог не рассмеяться. Дазай тут же покраснел, видимо, осознав, как глупо выглядит, и начал спешно прожёвывать еду, отведя взгляд. Он выглядел... Милым. Очень милым. Смущённый, покрасневший, стыдящийся своего глупого решения, Дазай выглядел по-своему уязвимо, и Чую потянуло к нему как магнитом. Хотелось успокоить. Хотелось сказать, что ничего страшного не произошло, что Дазай уж точно не выглядел более нелепо, чем когда Кейсуке рассмешил Чую, в то время как он пил колу, и газированный напиток пеной ударил из его носа, из-за чего Кейсуке от смеха чуть по земле не катался. Но вместо этого Чуя потянулся убрать рис с губ Дазая, и что ж, это было ошибкой. Замерев, Дазай посмотрел на него широко распахнутыми от удивления и ещё большего смущения глазами. Чуя же даже не сразу понял, что именно сделал. Всё ещё посмеиваясь, он провёл большим пальцем по нижней губе Дазая, стряхивая с неё рис, и только после осознал, что происходящее - не совсем дружеский жест, особенно для двух парней. Его взгляд тут же метнулся на лицо Дазая, и когда их взгляды пересеклись, родилось ощущение, будто они перенеслись в день их первой встречи и вновь стоят, вцепившись друг в друга, перед лестницей. Щёки Дазая покраснели сильнее, на прижатом к его губе большом пальце осел судорожный выдох, и Чуя решил: сейчас или никогда. У него были шансы, ведь так? Дазай не оттолкнул его, не отбил его руку, не сказал что-нибудь колкое, что дало бы понять, что он не приемлет таких жестов. По крайней мере, от других парней. Но Дазай выглядел смущённым тихим кроликом, и Чуя позволил себе податься вперёд. Даже если он сам был смущён не меньше, даже если ощущал, как горят щёки, он всё равно наклонился к лицу Дазая, медленно, давая возможность отстраниться, но всё же решительно, давая знать, что сам не отступит. Но Дазай так и не оттолкнул, совсем наоборот. Он взволнованно отвёл взгляд, но тоже слегка подался вперёд. Совсем немного, чуть-чуть, но у Чуи сердце сбилось с мерного ритма. Их губы почти соприкоснулись, когда зазвонил его телефон. Установленную на контакт Кейсуке мелодию Чуя узнал сразу, поэтому поспешил ответить, мало ли что. Вот только из-за этого момент был разрушен. Более того, Дазай вдруг засуетился, закрыл коробку с недоеденным бенто и начал запихивать её в свою сумку. Накатило глубокое разочарование, а ещё острая нервозность. Про себя и свои ориентиры Чуя понял всё достаточно рано, но Дазай... Он был обычным тихим парнем, который вряд ли бывал хоть на одном свидании. Может, он просто поддался моменту? Может, побоялся оттолкнуть Чую, потому что все в школе уже успели узнать о его буйном нраве? Может... Накрутить себя ещё больше Чуя не успел, потому что, всё ещё краснощёкий, Дазай вновь посмотрел на него и прошептал, чтобы не влезать в телефонный разговор, о том, что им пора вернуться в класс. Но успокоило не это замечание, разумеется, а лёгкая застенчивая улыбка, которой одарил его Дазай. Он не выглядел так, будто поцелуй, который чуть не произошёл, вызывал у него отторжение, и не выглядел так, будто запоздало осознал, что чуть не произошло, и всё внутри передёрнуло от отвращения. Он смотрел на Чую так же, как и всегда, кивком головы позвал следовать за собой к выходу с крыши, и, абсолютно не слушая, что там болтает ему на ухо Кейсуке, Чуя пошёл следом, думая лишь о том, что мог бы пойти вот так за Дазаем хоть на край света. Они так и не обсудили произошедшее, точнее, не произошедшее, но Чуя знал, видел, что Дазай не испытывал к нему никакого отторжения, и позволил себе пойти немного дальше. Когда они сидели в библиотеке, он начал садиться рядом с Дазаем, а не напротив, и укладывать голову на его плечо. Дазай первое время дёргался, смотрел удивлённо и смущённо, но не отталкивал, и Чуя начал позволять себе подобное постоянно. Потом он понял, что ему не хватает так или иначе проведённого с Дазаем времени, и начал упрашивать его приходить на свои футбольные тренировки. Дазай поначалу ворчал, что это пустая трата времени, но приходил. Один раз Чуя подобрался к нему со спины на трибуне после того, как тренировка закончилась, и увидел, что Дазай рисует и не кого-то, а его самого. Дазай тогда заметил его и смутился, тут же закрывая скетчбук, но Чуя не стал его дразнить. На самом деле увидеть себя, нарисованным руками Дазая, было очень приятно. А потом Кейсуке начал интересоваться Дазаем, и жизнь Чуи превратилась в ад. На первый взгляд, не происходило ничего особенного. Они с Кейсуке не говорили об этом дома, не обсуждали по дороге в школу и уж точно не говорили о новом друге Чуи в школе, где всё внимание постоянно было сосредоточено на них и только на них. Но Чуя сразу заметил перемену в отношении брата, и ему это не понравилось. Выглядело подозрительно. Кто-то со стороны мог бы даже подумать, сказать, что это напоминает любовную драму, где близнецам нравится один и тот же человек, но это не так. Во-первых, даже если бы Дазай был девушкой, он бы не заинтересовал Кейсуке, потому что, сколько Чуя себя помнил, вкусы на девушек у них были абсолютно разные, начиная от внешности и заканчивая характером; даже если Чуя предпочитал любоваться представительницами прекрасного пола исключительно со стороны. Во-вторых, Дазай всё-таки не девушка, а Кейсуке никогда не проявлял интереса к парням. Более того, он не раз и не два спрашивал у Чуи и весьма серьёзно, что тому вообще нравится в парнях, ведь если девушки могут нравиться лицом, волосами, фигурой, одеждой и приятными запахами косметики или духов, то с парнями такое не работает. У одного из десяти, а то и двадцати есть хотя бы пресс, на который можно польститься, как шутил Кейсуке, и то у Чуи физическая форма всегда будет куда лучше, потому что они оба сбрасывают излишнюю энергию и повышенную нервную возбудимость через занятия спортом. Чуя на вопросы брата ответить не мог, потому что и сам до конца не понимал. Изначально именно к нему он и пришёл в своём эмоциональном раздрае за советом, когда понял о себе «кое-что» после шестнадцатого дня рождения, в целом примерно месяцев за семь до того, как стало известно о переезде в Японию. И всё то время Чуя пытался разобраться в себе, но так толком и не смог. Собственно, это «разбирательство» в настоящем и было причиной, из-за которой Чуя так нервничал. Даже отец не знал, в какое дерьмо умудрился вляпаться старший из близнецов, но лишь потому, что Кейсуке был тем, кто защитил его; тем, как защищал его всё то время, что им двоим пришлось доучиваться в той проклятой частной академии для мальчиков до момента отъезда. - Перестань, - потребовал Чуя, перехватив брата после окончания занятий в опустевшем школьном коридоре. - Перестать что? - невинно спросил Кейсуке, но Чую это не обмануло. - Ты знаешь, - прошипел он. - Перестань влезать между мной и Дазаем. Перестань навязывать ему своё внимание. Перестань вмешиваться в нашу дружбу. - Может, мне просто интересно, с кем мой любимый братец проводит так много времени, - сладко улыбнулся Кейсуке, но глаза его остро блеснули. - Вы ведь всего лишь дружите, верно? Ничего страшного, если ваша дружба разбавится моим редким вниманием. Или тебе есть что скрывать, Чуя? - Мне нечего скрывать, - солгал Чуя, пристально глядя ему в глаза. Этот разговор ничем толковым не закончился. Они просто без лишних препирательств отправились домой, и Кейсуке очевидно проигнорировал его просьбу. Он появлялся на крыше и в библиотеке, ненавязчиво втирался в их разговоры на переменах, и Чуя не мог его оттолкнуть, не мог при Дазае нагрубить и попросить не лезть, потому что это было бы грубо, потому что Дазай начал бы задавать вопросы, потому что Кейсуке... На самом деле всего этого не заслужил. Чуя знал, что очевиден в своих чувствах, знал, что Кейсуке всё-таки заметил его увлечение Дазаем, но его забота и опека были ему не нужны. Не в этот раз, потому что Дазай был исключительно милым и приятным. Он бы никогда не сделал... Ничего. Он бы никогда не попытался причинить Чуе боль. Но Кейсуке продолжал пытаться создать контакт с Дазаем, порой крутился неподалёку и очень часто нарушал их мирное уединение. Смотрел цепко, когда замечал, как Чуя спешно поднимает голову с чужого плеча. Поджимал губы, когда замечал очевидные движения, соответствующие только-только разорванному контакту отдёрнутых рук. Чуя пытался, правда, пытался быть незаметным, не таким очевидным, делать вид, что они с Дазаем просто два тактильных идиота без предрассудков, но это было глупо, и, конечно же, ничего у него не получалось. А ещё его волновало, что Дазая явно нервировало внимание Кейсуке. Чуя знал, какие байки ходят о близнецах, про неразлучность и общие игрушки, и не хотел, чтобы Дазай решил, что близнецы всегда идут два по цене одного, и если Дазай хочет общаться с ним, вынужден будет общаться и с Кейсуке. Удивительно, но Дазай был тем, кто сделал шаг навстречу его брату. Кейсуке в очередной раз влез в их мирный обеденный перерыв, из-за чего Чуе пришлось отпустить руку Дазая, хотя сидеть с переплетёнными пальцами было исключительно приятно, и начал нести чушь о том, как скучает, что они совсем не видятся, делать намёки на то, что его заменили Дазаем. Очевидно, это было пустое нытьё, однако Дазай удивил их обоих. Он предложил Кейсуке обедать вместе с ними, и Чуя... Он сам не знал толком, что почувствовал в тот момент. С одной стороны, было приятно, что Дазай не воспринимает его брата совсем уж в штыки, потому что ближе Кейсуке у Чуи никогда никого не было. Они и в самом деле «одна душа в двух телах», даже никогда не пытались стать непохожими друг на друга, потому что это казалось чем-то странным, ведь не во внешности дело, а свои различия во вкусах, привычках и предпочтениях они лишь сравнивали, удивляясь тому, какие разные внутри. С другой стороны, предложение Дазая неприятно укололо, потому что у них и так было немного времени на двоих. Вне школы они за все полгода знакомства и не виделись толком, потому что учёба занимала очень много времени, нагрузка в японских школах - сущий ад, а на выходных Дазай проводил время с вечно занятым, но горячо любимым дядей, тогда как Чуя и Кейсуке могли в кои-то веки увидеть лицо своего вечно занятого работой отца. Конечно, Кейсуке отказался. Чуя знал, что он откажется, потому что всё нытьё брата было очевидной проверкой. Вот только Дазай не нуждался в этой проверке. Он был добрым, отзывчивым и немного застенчивым. Часто смущался, ещё чаще приходил в шок от выходок и шуток Чуи и в целом был похож на милого щенка, которому очень нравится внимание и ласка, но который боится её выпрашивать, не желая показаться навязчивым. Чуя был тем, кто делал все первые шаги. Он предложил свою дружбу. Он инициировал попытку поцелуя, даже если всё и сорвалось. Он первым начал дремать на плече Дазая. Он первым взял его за руку. Он первым дал понять, что Дазай ему нравится и нравится не только как друг. Дазай, к его радости, отвечал на всё это, принимал его и делал свои шаги навстречу, но всегда только после первого шага со стороны Чуи, так что Кейсуке уж точно не о чем было волноваться. - В самом деле? - тяжело посмотрел на него Кейсуке, когда Чуя сказал ему об этом за одним из поздних ужинов. - Насколько я помню, тот придурок тоже был добрый, улыбчивый и отзывчивый. Хлопал своими оленьими глазищами и разве что нимб над головой не носил. Что ж, это... Правда. Чуя был вынужден согласиться, потому что отрицать - глупо. Но глупо и подозревать каждого первого в таком же отношении, в такой же лицемерности, даже если произошло то, что произошло. Тот парень был выпускником академии. Красивый, смешливый, любезный, душа компании, отзывчивый и добрый, интересный. Он никогда не смотрел на Чую свысока, хотя между ними была разница в три года. Конечно, это небольшой промежуток, но он становится весомее, когда обозначается цифра «шестнадцать», и что ж, Чуя был сопливым идиотом, грезящим непонятно о чём. В то время как Кейсуке сбегал с ребятами постарше на свидания с девчонками под покровом ночи, Чуя с головой ушёл в попытки разобраться в своём неясном влечении. Он не признался в своих чувствах, нет, но Кейсуке не раз говорил, что у Чуи вечно всё написано на лице, и что ж, тот парень хорошо умел читать по лицам. Всё началось с невинного флирта, вгоняющего не верящего своему счастью Чую в краску, а закончилось... Что ж, это только в сказках первая любовь полна радости и счастья и становится не только первой, но и последней, отражаясь блеском кольца на безымянном пальце. Чуе не повезло, не первому и не последнему. Всё начиналось красиво, шло постепенно, а потом где-то через два месяца всех этих ритуальных плясок этот парень пригласил его к себе в комнату. Кейсуке тогда не было, опять удрал тусить куда-то, и Чуя не видел причин сказать «нет». Ему нравилось чувствовать себя в центре внимания объекта своей влюблённости, нравились комплименты и ненавязчивые объятия и нравились взгляды, которыми его одаривали. Он чувствовал себя таким взрослым и думал, что хорошо разбирается в отношениях, думал, что к нему проявляют искренний интерес. Как бы не так. Смешно вспоминать... - Всё равно, - настоял на своём Чуя, сжимая запястье Кейсуке и почти умоляюще глядя ему в глаза. - Не надо, не лезь. Мы с Дазаем... Всё не так, понимаешь? Мы, правда, просто дружим. Что-то есть, я знаю, и он тоже знает, но мы не... Просто... Мы ещё сами толком не разобрались, так что не надо, хорошо? Кейсуке просверлил его пристальным взглядом, а после фыркнул и неопределённо пожал плечами. Чуе стоило знать лучше, ему стоило догадаться, что Кейсуке так просто не отступит. Это Чуя отпустил ту ситуацию достаточно легко. Да, он был напуган и очень сильно, особенно в начале, но то ли сработала защита психики, то ли грядущий отъезд в Японию, но произошедшее почти сразу стало восприниматься им как какой-то дурной сон, приснившийся кошмар. На Кейсуке произошедшее оставило куда более глубокий след. Он стал гиперзаботливым: поклялся ничего не рассказывать отцу, благо на тот момент им оставалось доучиться всего полтора месяца, но всегда был рядом, забросил свои тусовки, коршуном следил за каждым шагом. Чуя успел позабыть об этом за то время, что они находились в Японии, за то время, что он пытался сблизиться с Дазаем, но как только Кейсуке заметил его интерес, заметил, что Чуя начал пропадать где-то с Дазаем, постоянно наедине, его паранойя явно вновь дала знать о себе. И вот итог. Горят содранные костяшки пальцев, Куникида Доппо уже минут двадцать, не меньше, читает им свою бесполезную лекцию, в глазах Кейсуке горит стойкое «я верю, что поступил правильно», а в памяти Чуи загнанный взгляд Дазая и крутящееся на повторе «сделай вид, что мы вообще незнакомы», «сделай вид, что мы вообще незнакомы», «сделай вид, что мы вообще незнакомы». Но как Чуя может сделать вид, что они не знакомы, что они никогда не сближались, если все его мысли забиты Дазаем и только Дазаем? Когда Кейсуке сразу после звонка на обеденный перерыв оказался рядом и попросил Чую сходить до кафетерия и купить ему пудинг, Чуя согласился только потому, что знал - чем быстрее уступит и сделает, тем быстрее брат отвяжется, и Чуя сможет уединиться с Дазаем на крыше и подремать на его плече, держа его руку в своей руке. Он больше не предпринимал попыток поцеловать Дазая, отчего-то сильно смущаясь после неудавшейся попытки даже просто думать об этом, но между ним и Дазаем и так всё было хорошо, торопиться было некуда. Ушёл Чуя со спокойной душой, потому что Дазай пообещал подождать его на крыше и стал собирать вещи, а бессовестный эксплуататор, носящий отражение его лица, упорхнул к своему «цветочному саду», бессовестная ленивая морда. Чего Чуя не ожидал, так это того, что когда вернётся, в пустом - слава всем богам - классе будет висеть гробовая тишина, Дазай будет сидеть за своим столом белее мела, а Кейсуке будет со скучающим видом спрашивать, поцеловал Чуя его уже или нет, а то они заключили пари, все сроки уже вышли, а Чуя темнит и отказывается говорить. До того, как Чуя сумел выйти из шока и двинуться вперёд, было сказано много и других неприятных вещей. Кейсуке сказал, что это типичное развлечение для близнецов; что они частенько так забавлялись в академии; что Чуя всегда хорошо справлялся, и Кейсуке решил повысить ставку, выбрав неприметную тень в лице Дазая; что поэтому он и начал крутиться рядом - хотел узнать, как идут дела. Очевидно, звучало всё это криво и косо, однако сверлящий пустым взглядом свою полузастёгнутую сумку Дазай едва ли сомневался в услышанном. Будь ситуация менее напряжённой, будь эта ситуация сценой из фильма, Чуя хлопнул бы себя ладонью по лбу и заявил, что один из главных героев тупой как пробка, если поверит в эту чушь. Но это был не фильм. Это была реальная жизнь, в которой Чуя и в самом деле сначала «не обращал на серую мышь никакого внимания», а потом начал крутиться возле него, пусть причиной тому и не был никакой спор и «на кону судьба новенького байка, который отец собирается подарить одному из нас». Более того, Чуя и в самом деле пытался поцеловать Дазая, но так этого и не сделал, а потом Кейсуке начал крутиться рядом, давая при этом понять, что друзьями стать с Дазаем уж точно не пытается. Вишенкой на торте был сам Дазай. Чуя знал о его неуверенности и тревожности; знал, что Дазай плохо сходится с людьми, и у него проблемы с доверием; знал, что друзей у Дазая в школе нет, есть только интернет-приятель из далёкой России, с которым и не пообщаться толком из-за разных часовых поясов; что над ним издевались в своё время; что посмеиваются до сих пор и распускают дурацкие сплетни из-за нелюдимости и бинтов на запястьях. Чуя знал, нутром чувствовал, что у Дазая жизнь не сахар, когда дело касается школы и не только, и именно из-за этого было так сложно сблизиться с ним, добиться доверия. Но Чуя сделал это. Он тянулся к Дазаю, давая знать о своём искреннем бескорыстном интересе, и Дазай открылся ему в ответ. Более того, Дазай дал понять, что тоже испытывает к Чуе чувства, и Чуя был так рад, так сильно рад, а теперь... - Накахара, вы что, плачете? - несколько растерянно спрашивает Куникида. Сморгнув злые - отчаяние, отчаяние, это отчаяние - слёзы, Чуя хлюпает разбитым носом и отводит взгляд, вжимая голову в плечи. Он не собирается отвечать, не собирается объяснять, и как только преподаватель оставит их в покое, Чуя вновь набросится на Кейсуке и разукрасит ему лицо ещё сильнее. Но пока он может только сжимать кулаки до боли в ладонях от впившихся в них ногтей и судорожно думать о том, как ему всё исправить, потому что в тот момент, когда Дазай и Кейсуке заметили его присутствие, он не сделал ничего. Когда Дазай посмотрел на него в надежде, Чуя мог только смотреть то на него, то на пустое лицо своего близнеца, и, наверное, в его переходящей в панику нервозности Дазай и увидел подтверждение словам Кейсуке. Он выбежал из класса, оттолкнув Чую, а Чуя так испугался всего произошедшего, так испугался всего, что Кейсуке наплёл Дазаю, что даже не сообразил сразу побежать за ним, догнать, схватить, что угодно. Вместо этого он только и мог, что стоять и смотреть на Кейсуке так, будто тот его предал. Кейсуке только пожал плечами и спрятал ладони в карманах брюк. - Суицидник, фрик, отшельник, - спокойно, почти скучающе протянул он. - Не думай, что я позволю тебе связаться с кем-то подобным, Чуя. Он опять по венам резанёт, а пальцем на тебя покажут, что довёл? К чёрту это дерьмо. У него с головой непорядок, и ты будешь держаться от него подальше. - Ты не имел... Не имел права... - запинаясь, всё ещё не до конца осознавая произошедшее, прохрипел Чуя, в ужасе глядя то на Кейсуке, то на коридор, где уже давно не видно спины Дазая. - Я не имел права утаивать, как тебя чуть не изнасиловал выпускник академии, - холодно ответил Кейсуке, подходя ближе и отчего-то выглядя внушительнее, выше и шире, чем есть на самом деле. - Но я это сделал. Я смолчал, когда этот ублюдок из страха за свою шкуру распустил о тебе те мерзкие сплетни. Я держал рот на замке, когда разбил его смазливую морду, и меня вызвали на ковёр, требуя объяснений. Я позволял тебе спать в моей постели, когда тебя мучили кошмары. Я ни слова не сказал отцу. - Идиот, - простонал Чуя, отшвыривая пластиковую упаковку с пудингом на пол и вцепляясь пальцами в волосы, дёргая у корней. - Идиот, что ты наделал... Это же Дазай! Он не заслужил, он не... Он не... Чуя тогда не договорил, сорвался и убежал, игнорируя окрики. Он выбежал на улицу в надежде на грёбаное чудо, что Дазай будет сидеть на ступенях и ждать его, но это было бредом. Конечно же, там никого не было, и тогда Чуя, продолжая молиться всем возможным богам, кинулся на крышу. Вдруг Дазай решил спрятаться там? Вдруг он решил переждать там, в самом тихом и уединённом месте? И Чуя оказался прав. Он оказался прав, нашёл Дазая и кинулся к нему в намерении всё объяснить, вот только Дазай не захотел его слушать. Он оттолкнул его, он отодвинулся от него как от прокажённого, а после ушёл, не потребовав, но попросив сломанным голосом оставить его в покое, не приближаться вновь. Это разбило Чую. Да так, что он не без удивления понимает, что ему куда больнее от всего произошедшего, чем было даже тогда, в прошлом, с его первой и такой неудавшейся проклятой любовью.

***

Стоя перед высокой чёрной многоэтажкой не в самом дешёвом районе города, Кейсуке сверлит взглядом горящие окна квартир и неторопливо курит. Разбитые губы неприятно саднит, заживают они хуже некуда. Отец задавал много вопросов, когда увидел их с Чуей разбитые физиономии, но Чуя отмолчался и заперся в своей комнате, а Кейсуке не мог ни о чём рассказать, потому что лгать отцу лишний раз не хотелось, а правда повлекла бы за собой слишком много ненужных вопросов. К тому же, история целиком включает в себя «тёмное прошлое» близнецов, и вот уж об этом отцу точно не нужно знать. Ничего не случилось, обошлось и даже почти не аукнулось. Забыть всё это, стереть из памяти, как приснившийся до жути реалистичный кошмар. Вот только правда в том, что Кейсуке не смог забыть. Тот год, последний год в академии, был наполнен многими событиями, осевшими тяжестью в его жизни и не только. Для него это было предвкушение переезда, попытки подтянуть проклятую историю и многочисленные тусовки, чтобы оторваться со всеми приятелями и друзьями, оставить множество хороших воспоминаний. Для него это была потеря девственности, первая сигарета и три месяца крышесносных отношений с девчонкой постарше. Для него это было время, когда их с братом отношения проходили своеобразные испытания, ведь Чуя робко признался, что ему, кажется, нравятся парни, выглядя при этом совершенно потерянным. Кейсуке любил Чую, очень сильно любил, поэтому открывшееся вроде-как-нравятся-парни ничего особо не изменило в их отношениях, и всё же Кейсуке не мог сказать, что понимает, потому что... Ну, он не понимал. Девочки определённо намного привлекательнее и лучше, верно? Да, возможно, они не всегда могут понять, как и парни не всегда понимают девушек, но они были не в том возрасте, когда Кейсуке нужно было понимание. Он не жену себе на всю жизнь выбирал и искал, а приятное времяпровождение. Поэтому откровение Чуи сбило его с толку и ввело в определённого рода смущение, потому что из них двоих Чуя был более застенчивым, ранимым, легко смущался. Конечно, он был шумным, заносчивым и скорым на физическую расправу, но это внешнее. Внутри Чуя был уязвим, тогда как Кейсуке, напротив, часто чувствовал себя старше и серьёзнее, чем есть на самом деле. Именно поэтому он решил приглядеться к объекту воздыхания Чуи. Вычислить этого Жана было не так уж и сложно, стоило лишь проследить мечтательные взгляды Чуи, и он сразу Кейсуке не понравился. Не то чтобы Кейсуке был ценителем мужской красоты, но именно поэтому и не мог понять, что Чуе нравится в этом парне. Высокий, смазливый, весь какой-то... Приторный донжуан. Если смазливые девочки выглядят мило, трогательно и по-своему притягательно, то этот тип вызывал в Кейсуке желание промыть глаза. Он казался неестественным со своим нимбом над головой и оленьими глазищами, всегда влажно блестящими, из-за чего пожилые профессорши едва за щёки его не трепали. Хорош в спорте, не без мозгов в голове, весь из себя душа компании, но Кейсуке он не нравился. Было в его добродушном и открытом облике что-то настолько лживое, что чутьё Кейсуке на неприятности начинало подвывать тонко сиреной. И всё же Кейсуке не думал, что может случиться что-то страшное, даже когда этот придурок сблизился с его братом. В смысле, что могло случиться? Чуя ведь не трепетная девица, не изнасилуют же его, в самом деле. Так думал Кейсуке, присматривая за Чуей и его «другом», но не вмешиваясь, потому что ему казалось, всё не так уж и плохо. В смысле, Чуя ведь рад, верно? Они с Жаном сидят в библиотеке, гуляют по саду, болтают о чём-то в коридорах между занятиями, так что в этом плохого? К тому же, Кейсуке был уверен, что Жан просто не хочет обижать Чую, поэтому и обращает внимание на малолетку. Три года разницы не большой промежуток, но Чуе было всего шестнадцать, так что Кейсуке думал, максимум, что может случиться, это Жан полезет к нему с поцелуями. Хотя в целом Кейсуке больше склонялся к мысли, что у этого холёного придурка есть девушка, а то и невеста - в этой академии, одной из лучших, чьи только наследники не учились, так что мало ли. Вот только расклад на долю Чуи выпал куда хуже имеющейся девушки или невесты. Кейсуке никогда не забудет, как вернулся с тусовки и не нашёл его в их комнате, тогда как часы показывали начало первого; никогда не забудет, как будто чутьём ведомый сорвался в корпус старшеклассников, пронёсся мимо сонного коменданта и взлетел вверх по лестнице на третий этаж, находя взглядом нужную дверь и начиная громко стучать в неё. Его не волновало, что он может перебудить остальных, и не волновало, что будет выглядеть идиотом, если Чуи нет в комнате Жана или если они там мирно смотрят какой-нибудь фильм. Его брат был доверчивым малолетним идиотом, и Кейсуке просто хотел убедиться, что с ним всё в порядке. Вот только ничего в порядке с Чуей не было. Когда дверь, которую он уже готов был снести с петель, распахнулась, и на пороге показался растрёпанный Жан, Кейсуке резко оттолкнул его в сторону и вошёл внутрь. Не обращая внимания на шипение, ругань и «какого чёрта?!», он преодолел узкий коридор и вбежал в комнату только для того, чтобы почувствовать, как кровь стынет в жилах. Его Чуя, его глупый Чуя, зарёванный и абсолютно пьяный, пытался поправить свою растрёпанную одежду и волосы. Он был одет, что не могло не радовать, но явно напуган, на шее пара засосов, кожа на запястьях красная, будто его руки крепко удерживали, и если бы Кейсуке не нужно было позаботиться о нём, он бы, наверное, ублюдка Жана просто убил на месте. Но он только подхватил Чую под руку, заставив почти повиснуть на себе, и убрался вон из чужой комнаты, бросив напоследок на подобравшегося застывшего Жана дикий разъярённый взгляд. Чуя не мог прийти в себя долго. Кейсуке пришлось больно похлопать его по щекам, чтобы усмирить истерику, а после забраться вместе с ним в душевую, чтобы согреть и отмыть. Они не мылись вместе лет с шести, если не меньше, что Кейсуке помнит исключительно по смущающим фотографиям в семейном альбоме, но ему пришлось терпеть эту неловкую процедуру, пока он пытался привести Чую хотя бы в относительное состояние покоя, пока растирал его полотенцем, сушил волосы и запихивал в пижаму, укутывал в одеяло на своей кровати, крепко прижимая к себе. А Чуя плакал; жался к нему, сопел в шею, мочил плечо своими слезами и бормотал бессвязное «прости», «он вдруг начал», «мне сначала нравилось», «напирал», «испугался», «не отпускал» и прочее в этом духе, заикаясь и запинаясь, дрожа всем телом в его руках, будто загнанный в угол хищником кролик. Они оба уснули только под утро. Кейсуке пообещал, что никому ничего не расскажет, потому что Чуя до ужаса боялся и стыдился огласки. Кейсуке не считал, что это правильно. Он знал, что надо кому-то сказать, что надо показаться врачу, чтобы убедиться, что с Чуей точно всё хорошо. К тому же, Чуя был очевидно напуган, могло ведь случиться непоправимое, и вряд ли это не оставит на нём никакого следа. Надо было что-то сделать, точно надо было, но Кейсуке никогда не сталкивался с такими ситуациями, а Чуя умолял его, и отказать его полным ужаса и загнанности покрасневшим от слёз глазам Кейсуке не сумел. Он так никому ничего и не рассказал. Даже тогда, когда на следующий день на них начали коситься в столовой, послышались шепотки, и Кейсуке узнал, что ублюдок Жан распустил сплетни о том, что тихоня Чуя заглянул к нему вечером с пылкими признаниями в любви, а потом, когда дело дошло до «горячего», струсил. Чего только Кейсуке в итоге не узнал. Всё было подано так, что это глупый сопляк Чуя полез к Жану, не зная сам, чего хочет, и Жан просто решил в очередной раз обучить своего милого маленького друга, показать, что бывает, когда не думаешь головой и приходишь к взрослым со своими наивными непонятными даже самому себе чувствами. По его словам, разумеется, не было никакого приставания, не было попытки изнасилования, ничего. Просто он пару раз поцеловал Чую, а потом тот сам испугался, начал паниковать, вот и обернулось всё не самым лучшим образом. Но это было для всех. В своей компании таких же холёных придурков Жан позволил себе высказывания более грязного рода, и когда Кейсуке узнал об этом, точнее, услышал в одном из библиотечных залов, то не сдержался. Он налетел на Жана ураганом и разбил ему противную слащавую морду. И даже если он тоже получил, даже если смотритель библиотеки тут же подняла шум, и их притащили на ковёр к директору академии, Кейсуке было наплевать. Уж там-то Жан держал свой грязный язык за зубами, а самому Кейсуке было плевать на свои травмы, боль, выговор и все угрозы от директора касаемо грядущего перевода в Японию, сопроводительных писем и остального дерьма. Всё, что он видел перед собой и о чём думал - перепуганный Чуя в постели Жана, пьяный и беспомощный, беззащитный и напуганный, трясущийся до клацанья зубов. - Если ты ещё хоть раз приблизишься к нему, - прошипел Кейсуке, как только они оба покинули кабинет местного бога, - я расскажу обо всём отцу. И мне наплевать, какие будут последствия для нас с Чуей, но тебя и твою семейку, ублюдок, отец смешает с дерьмом на весь мир, да так, что ты никогда не отмоешься. С учётом того, что отцом Кейсуке и Чуи был сам Поль Верлен, известный прокурор, белая акула в своём деле, от имени которого трепетали все и вся, неудивительно, что Жан больше не отсвечивал рядом и рот лишний раз не открывал. Да, его отец был влиятельным предпринимателем, но Чуе было шестнадцать, и пусть возраст сексуального согласия обозначался планкой пятнадцати лет, никакого согласия Чуя не давал. Более того, он находился в алкогольном опьянении, неспособный дать отпор, напуганный до того, что не посмел даже позвать на помощь, хотя стены в общежитии тонкие, соседи Жана услышали бы и зашли узнать, какого чёрта у него там происходит. Если бы не Кейсуке, всё закончилось бы тем ещё дерьмом. Переезд в Японию ощущался глотком свежего воздуха. Не то чтобы Кейсуке стал параноиком, но на новой земле дышалось легче. Будто страница оказалась перевёрнута, всё плохое осталось за спиной, а перед ним и Чуей открылся новый мир. Конечно, не было просто, нагрузка в школе была подобна пыткам ада, свободного времени не было вообще, а отец, пытаясь влиться в новый коллектив, жил на любимой работе, но Кейсуке не отчаивался. Везде можно найти свои плюсы, и в целом жизнь на родине их сбежавшей от отца и бросившей на его плечах двоих маленьких детей матери воспринималась интересным приключением. Все эти яркие улицы, магазины манги и аниме-атрибутики на каждом углу, цветение сакуры и многое-многое другое нравилось Кейсуке. Нравилась ему и школа, в которой было много вьющихся вокруг него девчонок - наконец-то не нужно никуда сбегать в ночи ради женского внимания, чтобы после клевать носом на первом уроке. А потом случился Дазай Осаму, и всё покатилось под откос. Изначально Кейсуке не волновался о том, что Чуя связался с одноклассником. Удивительно, но Чуя быстро отпустил произошедшее. Может, тоже переезд так повлиял, но в его поведении не было никакой нервозности или тревожности, попыток держаться только возле брата. Он спокойно общался с одноклассниками, порой даже флиртовал с одноклассницами, но в целом был не заинтересован в общении и как всегда больше налегал на учёбу. А потом он чёрт знает как сошёлся с Дазаем Осаму, и Кейсуке тут же подобрался, потому что был наслышан об издевательствах в японских школах, о самоубийствах, о травле, о преподавателях, которым важна только успеваемость учеников, а не их психическое здоровье, и о многом другом. - Эй, Ёширо-чан, mon cher, - промурлыкал он, наблюдая за тем, как Чуя опять уходит хвостом вслед за Дазаем Осаму чёрт знает куда, и взглянул из-под ресниц на покрасневшую до ушей девочку. - А расскажи мне, что вообще представляет собой Дазай Осаму? Разумеется, сплетни и слухи всё преувеличивали и раздували, но Кейсуке всё равно оказался не в восторге от Дазая Осаму. Закрытый тихий одиночка с постным лицом. Весь такой из себя прилежный ученик, высокие баллы, преподаватели хвалят, но порой пропускает занятия по болезни и является каждый раз с таким видом, будто воскресший мертвец: серый, похудевший, на голове гнездо, и глаза впалые. Ни с кем не разговаривает, никем не интересуется. Живёт где и с кем, какая семья, чем занимается - никто ничего не знает. Зато ходит много разговоров о бинтах на его запястьях. Кто-то однажды подглядел во время медосмотра и растрепал всем, что запястья у Дазая Осаму все в шрамах, старых и новых, некрасивые, порезанные. Это плюсов в копилку нового друга Чуи тоже не добавило. А потом Кейсуке понаблюдал лично со стороны, как общаются Чуя и этот Дазай Осаму, и вся эта ситуация так сильно напомнила увивания Чуи вокруг Жана, что его затошнило. Кейсуке не считал Чую слабым, не держал за девчонку, никогда. Он не стал думать о нём иначе, когда узнал, что Чуе нравятся парни, когда случилась та история с чёртовым Жаном, но в его груди поселился неприятный холод, и чем чаще Чуя скрывался с глаз вместе с Дазаем, тем чаще Кейсуке чувствовал тревогу. Чуя был влюблён, снова, это очевидно. И влюблён, снова, в смазливого парня с мутной репутацией и предысторией, с порезанными запястьями. Не то чтобы Кейсуке верил, что ситуация повторится, всё-таки Дазай Осаму и в самом деле был больше забитой тихой мышью, но в тихом омуте, как говорится. К тому же, Кейсуке был очень сильно обеспокоен шрамами на его запястьях. Чуя такой мягкий, такой открытый и привязчивый. Если Дазай Осаму что-то сделает с собой, это отразится на Чуе не самым приятным образом. Винить себя, думать, что мог помочь, что недосмотрел, не понял, не увидел, не почувствовал - то ещё дерьмо. Общение с суицидниками всегда балансирование на грани. Ты можешь и не сказать ничего такого, а в нездоровой голове отложится, извратится и подтолкнёт прыгнуть с крыши. Конечно, Кейсуке притягивал ситуацию за уши, но в одном был уверен точно - он не хотел, чтобы Чуя общался с Дазаем Осаму, чтобы увязал в нём и своих чувствах сильнее. Поэтому он сделал то, что сделал. Он придумал самую очевидную и банальную ложь и скормил её Дазаю Осаму. Он считал, что поступает правильно. Да, сделал больно обоим. Да, это было подло. Да, Чуя такого не заслужил, особенно от него, своего близнеца, но Кейсуке должен был это сделать. Правда часто болезненна, правильные решения не самые лёгкие и всё в этом духе. Даже когда они подрались, даже когда Чуя перестал с ним разговаривать, даже когда Дазай Осаму не появился на следующий день в школе, из-за чего Чуя бродил растерявшей все свои краски неприкаянной тенью, Кейсуке верил, что поступил правильно. А потом Дазай Осаму не появился и на следующий день, и на следующий, и на следующий. Он также игнорировал сообщения и звонки от Чуи, и тогда в Кейсуке зародился неприятный холодок. Собственно, именно поэтому он и топчется перед этой высокой чёрной многоэтажкой, сияющей сверху красными огоньками. Пришлось попотеть, чтобы добраться до личных дел учащихся и узнать, где живёт Дазай Осаму, но Кейсуке это сделал и даже потратил выходной день на то, чтобы пару раз заблудиться в запутанном японском метро в попытке добраться до своей цели. А теперь вот стоит, курит уже третью сигарету и никак не решается позвонить в домофон. Что, если Дазай поднимет трубку, но не впустит его? А если впустит, что говорить? Кейсуке не изменил своего мнения относительно общения Чуи и Дазая, но ему нужно убедиться, для самого себя, что с Дазаем всё в порядке, потому что... А что если Дазай сделал что-то с собой из-за его лжи? Кейсуке просто хотел отвадить этого парня от Чуи, но как-то не подумал в тот момент, чем всё это может аукнуться. Потом Дазай Осаму исчез со всех радаров, и загрызла совесть, а ещё в Кейсуке зародился затаённый страх. - К чёрту, - выдыхает он, отправляет окурок в карманную пепельницу и делает первый шаг к домофону. Звонок принимает не Дазай. О том, кто пожаловал, интересуется приятный слуху мужской голос, и Кейсуке представляется одноклассником Дазая. Мол, тот пропал, и вот он приехал его проведать. Обладатель голоса какое-то время молчит, а после называет этаж и открывает ему дверь. Поднявшись на лифте наверх, Кейсуке уже с меньшей уверенностью выходит из него и глубоко вдыхает, прежде чем направиться к приоткрытой двери одной из квартир и высокому худощавому мужчине с чёрными волосами и цепким взглядом, который будто вскрывает Кейсуке заживо, мгновенно узнавая обо всех его прегрешениях и том, что он сделал. - Накахара Чуя-кун, я полагаю? - негромко уточняет мужчина, будто ждал именно его брата. - Накахара Кейсуке, его близнец, - негромко отвечает Кейсуке, неловко топчась на одном месте. Взгляд мужчины тяжелеет. Либо он уже наслышан от Дазая обо всём произошедшем, либо сам сложил два и два, если Дазай рассказывал ему о Чуе и его близнеце, о новом друге и каких-то школьных делах. Как бы там ни было, когда мужчина пропускает его в квартиру, представившись Мори Огаем, дядей Дазая, Кейсуке понимает, что сразу с Дазаем поговорить ему не дадут, и что этому мужчине лучше не лгать ни в глаза, ни за глаза, потому что всё равно всё поймёт, узнает. От него исходит та же энергетика, что и от их с Чуей отца, и врать очевидно чревато. Но Кейсуке не приходится лгать и не приходится придумывать более приглядный вариант произошедшего, потому что, усадив его за кухонный стол и налив для гостя чашку чая, Мори Огай садится напротив и негромко хмыкает. - Полагаю, Чуя-кун не оценил вашего участия в их отношениях с моим племянником? - спокойно, сдержано, но серьёзно спрашивает он, изучая его разбитую физиономию. - Вы... Знаете? - осторожно уточняет Кейсуке. - Обо всём, что произошло? - Осаму не самый открытый ребёнок, но делится со мной тем, что у него на душе, - помолчав, отвечает Мори, сцепляя перед собой пальцы на столешнице. - Я знаю, что в начале года в классе появились новенькие - близнецы. Знаю, что Осаму подружился с Чуей-куном. Он показывал мне совместные фотографии. Знаю, что Осаму очень привязался к Чуе-куну. Очень, - острый взгляд подчёркивает, что Мори прекрасно знает о влюблённости этих двоих. - И знаю, что несколько дней назад Осаму вернулся домой совершенно разбитый и рассказал мне, что всё это было лишь спором, игрой. - Это... Не так, - тяжело сглотнув под потяжелевшим взглядом, признаётся Кейсуке и опускает взгляд на кружку в своих руках. - Я... Я соврал. Чтобы они перестали общаться. - Очевидно, - отвечает Мори, и скольжение его взгляда по разбитому лицу ощущается мурашками под кожей и неприятным холодком. - Но раз ты здесь, Кейсуке-кун, очевидно, ты успел пожалеть о том, что сделал. - Нет, - вновь поднимает взгляд Кейсуке, но под не изменившимся тяжёлым взглядом невольно вжимает голову в плечи и нервно крутит кружку в пальцах. - То есть, да, но... Я просто... Я хотел защитить брата, вот и всё. Извините, но Дазай странный. Он закрытый, отстранённый, и эти бинты на его запястьях, и... - И ты навесил на него ярлык, - заканчивает за стушевавшегося Кейсуке Мори и тяжело вздыхает, растирая переносицу. Какое-то время он рассматривает его, очень пристально, будто о чём-то размышляя, а после вновь сцепляет руки перед собой. - Надеюсь, это останется между нами, Кейсуке-кун, но я хочу прояснить ситуацию, потому что Осаму не любит говорить об этом. - Хорошо, - негромко отвечает Кейсуке, потому что понятия не имеет, что тут ещё можно ответить. - Родители Осаму погибли в автокатастрофе, когда он был ребёнком, - негромко говорит Мори, продолжая изучать его взглядом. Кейсуке замирает и подбирается. Мори продолжает. - Это оставило на нём след. Он был недостаточно мал, чтобы забыть. Это аукнулось нам многими трудностями и сложностями. В том числе, теми, что оставили шрамы на его запястьях. Всё это осталось в прошлом. Мы оба стараемся не вспоминать о том времени, о его срывах и госпитализации, проверках у специалистов, но шрамы, особенно на таком видном месте - не то, что можно скрыть, даже если поверх наложены бинты. - Вот как, - растерянно отвечает Кейсуке, просто потому что больше ему нечего сказать. Его представление о Дазае Осаму только что перевернулось с ног на голову. Теперь понятно, почему он закрытый, нелюдимый. Почему держится в стороне. Почему пропускал занятия и чем «болел» на самом деле. Почему весь в себе. Откуда шрамы на запястьях. Кейсуке вспоминает, как бросил Чуе в качестве аргумента «суицидник», и становится стыдно за себя. Знает же, что попытки суицида - признак слабости, крик о помощи. Если помощь была оказана, человек - в теории, но всё же - ничего не станет с собой делать, но Кейсуке не думал об этом на тот момент. Он просто хотел оградить Чую от возможной - и очень вероятной в его глазах - боли, а теперь выходит, что ситуация вообще не такая, как он представлял, и... - Знаю, о чём ты думаешь, - вздыхает Мори, видя, как откровенная вина собирается в его глазах. - Полагаю, поэтому ты и пришёл сюда. Чтобы убедиться, что с Осаму всё в порядке. Что ж, он ничего с собой не сделал, можешь не беспокоиться. Но хочу заметить, что были способы куда мягче, если ты не хотел, чтобы твой брат и Осаму общались. - Я просто... Испугался, - признаётся Кейсуке; и когда видит, что взгляд Мори немного смягчается, вдруг думает о том, что не хочет выглядеть жестоким в глазах этого человека. Очевидно, он не первый мудак, который почти что травил Дазая на пустом месте, но Кейсуке всего этого не хотел. Да, он поступил жестоко, и вряд ли что-то может оправдать его поступок, но когда Мори смотрит на него вот так, умудрённый жизнью взрослый человек, Кейсуке вдруг ощущает острое желание ответить откровенностью на откровенность, рассказать, почему на самом деле поступил так, как поступил. Глядя на Мори и понимая, что выглядит в его глазах очередным жестоким придурком, Кейсуке вдруг становится не только стыдно, но и больно за самого себя. Всё это время он нёс бремя на своих плечах. Чуя тот, кто чуть не пострадал, но Кейсуке испугался не меньше. Осознание того, что чуть не произошло с братом, вина за то, что не уберёг, не защитил, хотя и приглядывал, что не оказался рядом в самый нужный момент, грызёт его глубоко в душе до сих пор. Чуя отпустил ситуацию так легко, будто забыл, будто это и в самом деле был всего лишь страшный сон. Он даже сумел вновь довериться, сумел вновь влюбиться - это ли не истинное счастье? Вот только что счастье для Чуи, то несчастье для Кейсуке, потому что вопреки голосу разума в нём ещё очень долгое время будет жить подозрительность и паранойя относительно отношений его брата. Если бы Чуя начал встречаться с девчонкой, Кейсуке выдохнул бы со спокойной душой, но пока Чуя интересуется парнями, всегда будет существовать вероятность того, что случится какое-то дерьмо. Может, не сейчас, но в университете, в каком-нибудь клубе, с какими-нибудь другим ублюдком, который может довести дело до конца, а может избить Чую, причинить ему серьёзный вред на почве гомофобии или ещё какого-то подобного дерьма. Кейсуке взрослый. Он чувствует себя таковым, ответственным старшим братом, будто родился первым, как будто он старше Чуи на несколько лет, а не его ровесник. Но это не меняет того факта, что ему грёбаных семнадцать лет, и он понятия не имеет, что будет делать, если однажды Чуя придёт и скажет, что ему причинили боль таким образом; что он будет делать, если однажды найдёт Чую всего избитого, в крови, а тот опять попросит никому не говорить, никуда не сообщать. Что Кейсуке делать тогда? - Кейсуке-кун, ты в порядке? - мягко спрашивает Мори, когда замечает его трясущиеся губы, побледневшее лицо и с такой силой сжавшие чашку пальцы, что костяшки побелели. - Нет, - сипло выдыхает Кейсуке, вскидывая на насторожившегося Мори отчаянный взгляд. - Нет, я ни черта не в порядке... Я... Я... И как плотину прорывает. Задыхаясь, захлёбываясь в своих же словах, Кейсуке рассказывает обо всём, что произошло во Франции, о переводе отца, о «новой странице жизни» в Японии. О том, как легко Чуя всё отпустил, и о том, как Кейсуке теперь страшно, постоянно страшно из-за мыслей о том, что ситуация может повториться. О том, что он сначала был рад, когда Чуя подружился с Дазаем, и о том, как после начал паниковать из-за замеченной между ними влюблённости. О том, как решил разлучить их любым способом, как был напуган. О том, что совершенно не думал головой, веря лишь, что так будет лучше. О том, как испугался, что пропавший после его лжи Дазай мог что-то с собой сделать. О том, как больно быть для своего близнеца пустым местом. О том, что Кейсуке не хотел, чтобы всё так получилось. О том, что он совершенно, абсолютно не представляет, что ему теперь делать. Мори слушает его очень внимательно. Его лицо живое, подвижное в реакциях, больше не напоминает восковую маску. Он хмурится, качает головой, поджимает губы, перебирает пальцами, стучит ими по столешнице. В его глазах отражаются эмоции сопереживания, отклика на озвученную правду, и это побуждает Кейсуке рассказать всё, от начала и до конца. А после, спустя бесконечные сорок минут, а может и больше, может, целый час, он наконец-то перестаёт говорить и затихает, чувствуя себя непривычно пустым внутри сдувшимся шаром. Но это не приносит лёгкости и не приносит облегчения. Кейсуке всё ещё понятия не имеет, что ему делать дальше. Его рассказ не стёр произошедшее и не уничтожил его страхи. Но становится легче, когда Мори неожиданно поднимается из-за стола, подходит к нему и обнимает. Он действует осторожно, мягко, как будто не уверен, это ли сейчас нужно Кейсуке, но Кейсуке вцепляется в него изо всех сил, тоже поднимаясь из-за стола и вжимаясь лбом в его грудь. Он знает, что Мори Огай абсолютно чужой ему человек, что он не отец, но отцу Кейсуке никогда не осмелится рассказать правду. Не осмелится, ни за что, но на него накатывает небывалое облегчение из-за того, что хлебнувший горя из-за потери любимой сестры и из-за проблем, которые преследуют не менее любимого племянника, Мори поддерживает его вот так, напоминая своими объятиями, что теперь в жизни Кейсуке есть хоть один взрослый, который знает и который понимает. Который не разводит панику, не бежит собирать консилиум из психологов или ещё что-то, а просто даёт знать, что теперь Кейсуке во всём этом не один. - Всё наладится, - обещает Мори, легко поглаживая его по голове. - Всё обязательно наладится, Кейсуке-кун. Жмуря до боли глаза, Кейсуке невольно задумывается, как часто Мори Огай точно так же обнимал затравленного в младшей школе Дазая и обещал, что рано или поздно в его жизни появится луч света. И ведь этот луч появился в лице его близнеца, в лице Чуи. А Кейсуке всё испортил. - Ты ещё можешь всё исправить, - заверяет Мори, похлопывая его по спине. Кейсуке не представляет, как такое можно исправить; и не знает, что на полу коридора в паре метров от кухонного проёма сидит подтянувший к груди колени смотрящий пустым взглядом в стену напротив Дазай. Дазай, который слышал всё: каждое сказанное им слово.

***

Обедать на школьной крыше становится всё неуютнее. Из-за смены сезона уже слишком холодно, чтобы просиживать зад на мягком чёрном покрытии, и всё же Чуя не уходит. Сидя в закутке, где раньше всегда сидел вместе с Дазаем, он сверлит пустым взглядом пасмурное небо и в который раз тяжело вздыхает. Он чувствует себя абсолютно разбитым. Ничего не хочется делать, никуда не хочется ходить. Хочется, чтобы все просто оставили его в покое, чтобы все люди исчезли, и он остался абсолютно один. Чтобы не было взглядов, не было вопросов, не было шепотков за спиной. Но реальность жестока, и именно поэтому Чуя вынужден ходить в школу. Точнее, с некоторых пор отец подвозит его и Кейсуке, и хуже этого нет. Их разбитые лица до сих пор вызывают вопросы, на которые оба не отвечают, что только заставляет их отца волноваться, потому что никогда в жизни близнецы не ссорились, да ещё и вот так. Вторая неделя началась, как они не разговаривают, точнее, Чуя отказывается замечать своего близнеца, и что ж, разумеется, это заметили все вокруг. Кейсуке... Мысли о нём вызывают боль в груди. Сколько себя помнит, Чуя обожал своего брата. Внешне одинаковые, но абсолютно разные внутри, они всегда были вместе. Одна душа в двух телах и всё такое - это про них. Другие близнецы обычно стараются отдалиться, изменить что-то в себе, стереть собственное отражение с лиц друг друга, но Чуя никогда даже не задумывался об этом. Зачем? То, что они с Кейсуке внешне одинаковые, только приятно грело изнутри. Говорят, по миру есть около десятка двойников каждого человека, с которым этот человек почувствует себя на своём месте из-за схожести и внешней, и внутренней, а у Чуи его «отражение» было рядом с самого рождения, и сам он тоже был у Кейсуке. Неразлучные, они были единственной радостью и любовью своего отца, когда их мать махнула хвостом и скрылась за горизонтом. Домашние хроники в виде альбомов полны фотографий их троих, и Чуя не может сдержать улыбку, когда пересматривает их. Его маленькая семья всегда занимала особое место в его сердце. А теперь Кейсуке ударил его ножом в спину, предал, сделал больно. Зачем? Почему? Чуя не знает и не понимает. Конечно, Кейсуке дал понять, что история с Жаном не забыта, но Дазай ведь совсем другой. Может, и есть что-то похожее, например, отличная успеваемость и ланьи глаза, но из-за одного неприятного случая Чуе теперь что, от всех людей держаться подальше? Они не раз спорили об этом, пока Чуя пытался удержать Кейсуке подальше от Дазая, только Кейсуке и слышать ничего не хотел. А что дальше? Чуе будет восемнадцать, девятнадцать, двадцать и дальше, а Кейсуке так и будет на всех его парней смотреть с подозрением, отваживать их, будто Чуя - его невинная маленькая сестрёнка, а не парень, который может одним ударом выбить любому челюсть? Чуя бы и тогда, с Жаном, дал отпор, если бы ублюдок не напоил его. Вспомнив о том, что произошло, Чуя ёжится и вжимает голову в плечи, подтягивая колени плотнее к груди. Кейсуке думает, он забыл, закрыл глаза, но правда в том, что Чуя помнит всё, до последней детали. Помнит, как было скучно сидеть в комнате. Помнит, как пошёл в библиотеку. Помнит, как Жан попался на пути, и они вместе прогулялись по территории кампуса. Помнит предложение посмотреть вместе фильм, и как был на седьмом небе от счастья. Они и в самом деле сначала смотрели фильмы, несколько. Пили газировку, ели снеки, и сидеть под боком Жана на его постели было так волнующе и приятно. И стало только лучше, когда Жан ненавязчиво обнял его за плечо, прижав плотнее к себе. А потом он сказал, что защитил какую-то там крупную работу по французской литературе, и это стоит отметить. Потом он налил в колу алкоголь, и Чуя принял его, потому что не видел в этом ничего страшного, ведь уже пробовал несколько раз пиво вместе с Кейсуке в его компании, когда они все вместе удирали по выходным из серых унылых стен общежития академии. И вот тогда ситуация резко изменилась, потому что алкоголь, оказавшийся очень крепким, ударил в голову после выпитой почти целой кружки получившегося коктейля, и Чуя поплыл, а Жан полез с поцелуями. Сначала было приятно, очень, но вот потом, когда чужие руки зашарили по телу, когда шею царапнули зубы, когда Жан начал напирать, опрокинул на спину и придавил своим телом, Чуя начал паниковать. Он не мог толком оттолкнуть Жана, зрение смазалось, ощущения вдруг обострились до неприятного зуда под кожей, а в ухо только и лился, что сладкий шёпот о том, что не нужно так дёргаться, что всё будет хорошо, что Чуя такой милый, удержаться невозможно. - Отпусти, - жалко попросил он тогда, на что Жан только засмеялся и вновь его поцеловал. Он трогал его везде, где мог дотянуться, и совершенно не слушал. Его не волновало, что Чуе страшно, что его начинает тошнить, что он всего этого не хочет, что всё это слишком быстро для него, слишком ново. Его не останавливали просьбы, пихающие в грудь руки и жалобные всхлипы, полившиеся в какой-то момент слёзы. Ему было наплевать на то, чего хотел или не хотел Чуя. Он думал только о себе. Чуя не знает, чем бы всё закончилось, если бы не Кейсуке. Он не девушка, так что вряд ли Жан смог бы изнасиловать его в общем понимании этого слова, но он собирался раздеть его и собирался прикасаться к нему, тереться об него и многое другое, и от мысли об этом даже в настоящем до ужаса тошнит. Кейсуке примчался на помощь и вытащил его. Кейсуке вернул его в их комнату, привёл в чувства, отогрел и отмыл, уложил к себе под бок и до самого утра не отпускал, успокаивая его истерику. Кейсуке был тем, кто на следующий день подрался с Жаном из-за распущенных слухов и был рядом, вставая стеной между Чуей и косыми взглядами, грязными оскорблениями, насмешками, издевательствами. Последние недели в академии были для Чуи сущим кошмаром, но Кейсуке был рядом. Он провёл его сквозь это, крепко держа за руку и пряча за своей спиной, принимая все удары на себя. И Чуя благодарен. Он безмерно благодарен, и нет слов, которые могли бы описать его любовь к брату, его радость от того, что у него есть такой человек. Он всех богов за это благодарит едва ли не каждый день, и благодарить начал задолго до того, как случился этот «инцидент». Но то, что произошло, Чуя понять и принять, простить не может. Дазай оказался хорошим другом и приятным человеком. Он понравился Чуе с первого взгляда, с первой же встречи к нему потянуло как магнитом, и Чуя был так рад, когда Дазай позволил им сблизиться, начать дружить. А уж когда Дазай - истинное чудо, не иначе - принял его чувства и даже ответил на них, Чуе показалось, что у него у самого сакура зацвела в груди. Всё было так хорошо. Всё было просто прекрасно. Что заставило Кейсуке повести себя так? Что заставило его причинить боль и Дазаю, и Чуе? Что такого страшного было в их обедах наедине на крыше? Даже если Кейсуке боялся за Чую, что просто нелепо с учётом всей ситуации в целом, Дазай - тощая шпала. Чуя скрутил бы его в бараний рог раньше, чем Дазай даже подумал бы что-нибудь натворить. Но Дазай бы и не подумал. Он и в самом деле был совсем, совсем другим. Даже если Кейсуке что-то взбрело в голову, зачем поступать так, выбирать такой способ? Он мог просто нормально поговорить с Чуей, объяснить причины своих сомнений в Дазае, и Чуя смог бы его успокоить. Они бы всё решили. Но, зная о его упёртости, Кейсуке решил «поговорить» с Дазаем. Молодец, поговорил. Чуя даже думать не хочет о том, что испытал Дазай в тот момент, когда ему сказали, что всё было спором, игрой, развлечением. Что бы сам Чуя почувствовал, если бы узнал такое? О, он знает и может сказать, его сердце уже было однажды разбито. Вот только единственное, что когда-либо было разбито у Кейсуке, это его лицо, и вот результат. Когда за спиной слышатся шаги, Чуя не оборачивается и не выпрямляется. Вместо этого он ещё сильнее вжимает голову в плечи и шумно выдыхает. Сейчас бы закурить, но тренер уловила от него запах сигарет на днях и пригрозила жопу на уши натянуть, если Чуя что-то сделает со своей дыхалкой, которая у него и без того не так уж и хороша, как на её вкус. С учётом того, что тренер Озаки - очень грозная женщина, которую боятся настолько же сильно, насколько восхищаются её красотой и профессионализмом, Чуя решил оставить заветные мятные палочки дома. К тому же, запасы постепенно подходят к концу. Сигареты им с Кейсуке купил один из старших друзей последнего, и пусть Чуя курит редко, прошло больше полугода с того дня, как его семья оказалась в Японии, так что спрятанных среди нижнего белья и носков заветных коробочек с каждой неделей всё меньше и меньше. - Что тебе надо? - наконец, грубо бросает Чуя, когда шаги останавливаются за его спиной, но и через пару минут молчания разговор не начинается. - Я сказал тебе держаться подальше, Кей. Мне не нужны твои оправдания, объяснения и пустые аргументы. Мне не пять лет, чтобы ты решал за меня, и я клянусь, если потом окажется, что Дазай перевёлся из-за твоей выходки в другую школу, я выбью из тебя всё дерьмо, и даже волнение отца меня не остановит, когда я решу ещё раз подправить тебе челюсть и... Чуя не договаривает, потому что сзади слышится движение, а после за его замёрзшей на ветру спиной оказывается чужое тепло. Миг, и к нему прижимается чужая грудная клетка, руки крепко обнимают его, прижимая к себе, и Чуя дёргается, шипит и резко поворачивает голову, чтобы высказать брату всё, что думает о его способах помириться, которые только злят ещё больше, но перед ним оказывается не Кейсуке. Нос Чуи вжимается в гриву мягких каштановых кудрей того, кто прижал его к себе и уткнулся лбом в его плечо. Широко распахнув глаза, Чуя замирает всем телом, не в силах поверить, потому что Дазай уже так давно не ходит в школу, потому что он не отвечал на сообщения и звонки, а теперь он... Здесь? Обнимает Чую? Прижимается к нему? - Дазай? - слабым голосом зовёт Чуя, не сомневаясь, что всё это может оказаться лишь грёзой, сладким сном. - Кейсуке в субботу вечером приехал ко мне домой, - негромко говорит Дазай, всё ещё не поднимая головы, но прижимая его ещё крепче к себе. - Его встретил мой дядя, и они... Поговорили. - О чём? - с трудом, сипло выталкивает из себя Чуя. Ему вдруг становится не по себе. Кейсуке поехал к Дазаю домой? Зачем? Чтобы извиниться? Чтобы попросить перестать игнорировать Чую? Но зачем это Кейсуке после всего, что он устроил? И какого чёрта он говорил с дядей Дазая, а не с самим Дазаем? - Он испугался, что я что-то сделал с собой из-за его лжи, - отвечает Дазай и наконец-то, наконец-то поднимает лицо, позволяя увидеть свои красивые тёмно-янтарные глаза. - Это был... Долгий и тяжёлый разговор. Я подслушал, потому что проснулся из-за звонка домофона. Дядя потребовал объяснений от твоего брата, потому что я... Рассказывал ему о тебе. Щёки Чуи тут же начинают теплеть от румянца. Дазай рассказывал о нём дяде? О том, что они друзья? Или о том, что Чуя... Нравится Дазаю? Или просто о том, что в школе появились близнецы, один из которых подружился с Дазаем? Судя по тому, что лицо Дазая тоже начинает заливать румянец, и в его взгляде мелькает смущение, получается, что о чувствах. От мысли об этом у Чуи, несмотря на холод, немного потеют ладони. Правда, счастье длится недолго, потому что Чуя вспоминает о том, чем всё закончилось, и искры радости исчезают из его глаз. Дазай замечает вернувшееся напряжение и чуть качает головой. - Всё хорошо. Дядя был рассержен, когда узнал обо всём, но когда Кейсуке пришёл и рассказал о том, что переживал за тебя, о слухах обо мне, о бинтах на запястьях, ситуация немного прояснилась, и дядя сменил гнев на милость. Но не столько из-за искренности, а потому что Кейсуке пришёл, чтобы извиниться. Он понял, что зашёл слишком далеко, но сказал, что у тебя уже были плохие отношения в прошлом, и он просто хотел тебя уберечь и немного «переборщил». - Вот как, - криво улыбается Чуя, заслышав про «плохие отношения в прошлом». - И что, он... Рассказал подробности? Дазай качает головой, выглядя совершенно естественно, но лжец из него ужасный. Не заметить напряжение в его плечах и то, как он на мгновение сильнее стиснул объятия, невозможно. Чуя... Не знает, что чувствует в этот момент. Новый виток злости на брата, который рассказал об их «секрете» кому-то? Что рассказал постороннему человеку? Что этим человеком оказался дядя Дазая, с которым Чуе вроде как ещё только предстоит познакомиться лично? А Дазай? Он слышал обо всём и что теперь? Он жалеет его? Поэтому он пришёл сюда? Больно и задет очень сильно, но решил, что несчастному Чуе куда хуже? А Кейсуке? Он же обещал молчать. Он обещал. - Всё не так, как ты думаешь, - мягко обрывает поток его мыслей Дазай, когда понимает, что скрыть правду не удалось. Чуть сдвинувшись, он теперь не обнимает Чую, сам напрашивается на объятия, прижавшись к его боку, и, помедлив, Чуя обнимает его, потому что он так сильно скучал все эти дни. - Кейсуке не хотел рассказывать. Он пришёл только чтобы извиниться и убедиться, что со мной всё хорошо. Но потом дядя сделал акцент на его жестоких методах, и... Думаю, у Кейсуке случился небольшой эмоциональный срыв. - Срыв? У Кейсуке? - не совсем веря, переспрашивает Чуя, потому что Кейсуке всегда казался ему сильным и стойким; кем-то, над кем эмоциональные страсти не властны. - Он рассказывал всё так быстро и сумбурно, будто тонет, и ему нужно успеть договорить, - кивает Дазай, сворачиваясь в клубок под его боком и покусывая щёку изнутри. - Он выглядел... Очень разбитым. Кажется, то, что произошло, отпечаталось на нём сильнее, чем на тебе. Дяде пришлось дать ему успокоительное. Вы... Когда-нибудь обсуждали то, что произошло? Чуя хочет сказать «да», но как только открывает рот, понимает, что это неправда. Кейсуке вытащил его тогда и успокоил, защищал после, но они не... Не обсуждали, ничего. Кейсуке до сих пор не знает, что точно произошло в комнате Жана, а сам Чуя никогда не горел желанием пересказывать события того вечера и начала ночи, считая их стыдными, стыдясь и своей глупости, своей наивности, своей слабости. А потом, уже в Японии, когда Кейсуке начал наседать на него из-за Дазая, кружить вокруг голодной акулой, он только злился на брата, который пытается всё испортить. Они не говорили, нет, но только сейчас Чуя задумывается о том, что, возможно, они и не понимали друг друга. Да, между ними существует особая связь, но чтение мыслей в эту связь не входит. Он не понимал и до сих пор не понимает до конца, почему Кейсуке так суетился и лез между ним и Дазаем, а Кейсуке... - Вам нужно поговорить, - осторожно замечает Дазай; когда Чуя одаривает его тяжёлым взглядом, осторожно берёт его за руку и переплетает их пальцы в крепкий замок. - Я знаю, что это не моё дело, что не мне лезть с советами, но в своё время мне это помогло. Не сразу, но я набрался смелости поговорить с дядей, рассказать ему о своих страхах и кошмарах, и... Сейчас легче. Чуя только хочет съязвить, как-то защитить свою уязвимость, но на глаза попадаются бинты на запястье Дазая, и все слова встают комом в горле. Очевидно, что у Дазая есть свои секреты и своё прошлое, о котором он никогда не рассказывал, и в которое Чуя не совал нос, боясь оттолкнуть Дазая, показаться тем, кто лезет в душу, когда об этом не просят. Он надеялся и верил, что их отношения с Дазаем со временем окрепнут, и что они сблизятся достаточно для того, чтобы Дазай рассказал ему, почему изуродовал свои запястья и почему говорит только о дяде, никогда не упоминая отца или мать. Тогда же Чуя подумал и о том, что, возможно - но только возможно - однажды наберётся смелости и расскажет о том, что с ним самим чуть не произошло однажды. Не секрет за секрет, но откровенность за откровенность. Но теперь Дазай знает всё о нём, а Чуя всё ещё не знает о нём ничего, и от этого, вопреки всей возможной логике, неприятно на душе. Он чувствует себя выставленным напоказ, обнажённым нутром и уязвимым. Кейсуке смотрит на него больными глазами. Дазай теперь смотрит больными глазами. Дядя Дазая, вероятно, тоже будет смотреть больными глазами. Всё это только лишнее напоминание, а ещё рождает в душе Чуи новые и новые мысли о собственной глупости и слабости. Но он не фарфоровая кукла, над которой нужно трястись. Он не девчонка! Он может постоять за себя! Он может... Может... Щеки касается тёплая ладонь. Чуя смаргивает пелену перед глазами и понимает, что лицо Дазая прямо перед ним. Осознав, что сжал его руку слишком сильно, Чуя ослабляет хватку и даже хочет отпустить его руку, но Дазай не позволяет. Вместо этого он сам сжимает пальцы Чуи, а ещё придвигается плотнее и осторожно поглаживает Чую по скуле, прежде чем его взгляд осторожно скользит с глаз Чуи на его губы и обратно. В этот момент будто кто-то вытирает покрытое пылью зеркало, и Чуя понимает, что нет у Дазая никаких «больных глаз». Совсем наоборот. Дазай смотрит на него так, будто Чуя сделал что-то невероятное. Как будто то, что он смог найти силы для того, чтобы забыть, оставить за спиной и продолжить идти вперёд, это что-то немыслимое и заслуживает уважения. Чуя не уверен, не думает, что это так, но невидимая тяжесть на плечах исчезает, когда он понимает, что Дазай на самом деле смотрит на него как никогда уверенно, но в то же время и смущённо. Он чуть склоняет голову к правому плечу, хлопает своими длинными ресницами, и его щёки заливает яркий румянец. «Он ждёт, что я его поцелую», - понимает Чуя, и кажется, будто его пыльным мешком по голове ударили. Да, конечно, столько всего опять произошло, очередные выматывающие эмоциональные горки, но Дазай наконец-то снова рядом с ним, Дазай, очевидно, всё понял после визита Кейсуке и простил его, а Чуя сидит, как идиот, и накручивает себя, хотя всегда решал проблемы по мере их поступления. Дазай сидит под его боком, держит его за руку и даёт понять, что почему-то гордится Чуей, хотя тот и не сделал ничего особенного. Смущённый и раскрасневшийся, он уже дважды посмотрел на губы Чуи и даже коснулся его лица, всем телом подался ближе, ожидая, когда Чуя уже созреет, а Чуя сидит истуканом и зазря нагнетает в своей голове атмосферу. - Я... Эм... Ты хочешь, чтобы... - неловко бормочет Чуя, едва ворочая заплетающимся тяжёлым языком, на что Дазай только моргает и смущённо улыбается. - Очень красноречиво, Чуя, - беззлобно подразнивает он. И Чуя хотел бы съязвить, но у него не хватает для этого запала. Ни для чего не хватает запала, потому что за последние дни на его голову свалилось столько всего и отнюдь не хорошего, а теперь всё вроде как налаживается, и Дазай, его милый, робкий, улыбчивый, немного ехидный Дазай снова рядом, и зачем вообще продолжать думать? Тёплый, жмущийся под его бок, будто лучше места на свете нет, Дазай продолжает поглаживать его ладонью по щеке, смотрит ему в глаза так, будто тоже безмерно скучал, и какого чёрта Чуя вообще тормозит? - Замолчи, - бормочет он просто потому что и подаётся вперёд. Дазай опять будто мысли его читает и улыбается в поцелуй. Выходит поверхностно, простое прикосновение губ, и носы сталкиваются, но Чуе кажется, что его губы начинает покалывать жаром, который растекается по его лицу, концентрируясь в щеках, и растекается по всему телу, согревая его задеревеневшие отмёрзшие за полчаса сидения на крыше конечности. И всё становится только лучше, когда Дазай обхватывает его лицо обеими ладонями и сжимает их губы плотнее. Сначала простое касание, а после он первым осторожно прихватывает верхнюю губу Чуи, Чуя в ответ чуть прихватывает его нижнюю губу, добиваясь шумного взволнованного выдоха, и ох. На грани сознания маячит сожаление, что для него в отличие от Дазая это не первый поцелуй, потому что Дазаю свой первый поцелуй Чуя подарил бы с куда большей радостью, но что есть, то есть. А есть дрожащий от волнения и приятного покалывания в губах Дазай, который шумно выдыхает и отстраняется, так и не осмелившись углубить поцелуй. Красный до ушей, но глаза сверкают, переливаются изнутри светом, будто драгоценные камни. Чуе так хорошо от одного только этого вида, что даже немного плохо, и он сгребает Дазая в крепкие объятия, затаскивает его к себе на колени и зарывается лицом в его шею, крепко прижимая к себе. - Прости, - говорит негромко, пусть и запоздало. - Даже если Кейсуке всё объяснил, даже если теперь ты знаешь обо всём, мне всё равно жаль. Я не хотел, чтобы так всё получилось. - Да, получилось всё... Как получилось, - нехотя подтверждает Дазай, одной рукой обнимая его за шею, а второй зарываясь в волосы на затылке, перебирая рыжие пряди и накручивая их кольцами на свои пальцы. - Но я рад, что сейчас всё разрешилось, и что мы... Что ты... Я... - Очень красноречиво, Дазай, - мелочно поддевает Чуя; и улыбается, негромко смеётся, когда Дазай шикает на него и дёргает за волосы в ответ.

|End|