Светофоры, дайте визу!

      В ординаторской все были в сборе. Всем налили чай, разрезали торт "Птичье молоко" на восемь кусочков.       Товарищ фельдшер, Майский, глотнул чая, с шумом выдохнул и многозначительно протянул:       — Хорошо-о-о.       — Ага, — бодро согласился с ним Иван, быстро моргнув и растянув губы в улыбке. — Короче, помните Алевтину Свет Семëнну? Конечно помните, колоритная старушенция, — реаниматолог ответил на свой же вопрос, вызвав хмыканье Майского и недовольно-насмешливый взгляд Рогозиной. — Короче, перевели её давече в общую палату из реанимации. А чего нет, если она как бы стабильная, правда? Так вот, я ж там рядом за стенкой. Слышу, шум и ор в соседней комнате, сразу подумал про неё. Рванул туда, думаю, щас откачивать придётся, — Иван, вообще не торопясь, откусил от своего куска торта, который ел прям руками, запил его чаем.       — Ну? — Рогозина начинала терять терпение.       — Ну она там. Стучит металлической кружкой по своей тумбочке и кричит: «Скорее, кто-нибудь»! Увидела меня и такая: «Сынок, принеси чаю», — явно возмущённый атрофией совести у старшего поколения, реаниматолог запил своё негодование чаем.       Оба фельдшера — и Танечка, и Серёга, не тратя сил на конспирацию, посмеивались над праведным возмущением Ваньки, который изо всех сил сейчас строил лицо оскорбленной невинности. Круглов, начавший карьеру терапевта ещё когда Тихонов под стол пешком ходил, добродушно, насколько мог, усмехался в усы. Валя сочувственно гладила его по плечу. Галина Николаевна со вздохом сказала:       — Терпи, Ваня. Если ты вдруг решишь уволиться, я тебя наручниками к стулу анестезиолога прикую. И запру в операционной, — она отсалютовала реаниматологу чашкой крепкого чёрного чая.       Когда Рогозиной только-только предложили возглавить специализированный отдел, она посмотрела на состав «первой пробы» для этого подразделения и горестно поджала губы. Следующим шагом она отправила весь тот штат «погулять» и приступила к набору своего. Круглов присоединился как-то еще в самом начале и уходить из команды категорически не собирался.       Первым, за кем она отправилась, стал Иван Тихонов, очень неспокойно живущий в психлечебнице. Круглов, терапевт с внушительным стажем, смотрел на неё как на дуру. И, кажется, до сих пор так смотрит. У каждого врача есть кладбище, и Ванькино началось с трупа его сестры, которую тот не смог откачать в очередной раз. Будущее талантливого анестезиолога и реаниматолога почти оказалось в полной жопе, когда светом в оконце для него явилась Галина Николаевна с возможностью вернуться на любимую работу.       Второй она пригласила Валю Антонову, которая увязла в губящей её бытовухе, попытках доказать себе, что она счастлива в безволии.       Потом была молодая, но опытная Татьяна Белая, уволенная с предыдущего места работы за личные терки с начальством на почве значимости жизни человека.       Последним пришёл Сергей Майский. Пришёл и своим появлением произвёл фурор. Дрогнуло даже ледяное спокойствие Галины Николаевны.       В приёмный покой, сбиваясь с ног, санитары вогнали каталку, на которой корчился не то рокер, не то просто панк. Следом зашёл некто: на первый взгляд, да, как бы, и на второй тоже, дружбан пациента. Шкиперская бородка, серьга в ухе, кеды… Но костюм фельдшера. А в руках этого лося была гитара. Струны которой он перебирал пальцами. И к ужасу всех присутствующих напевал:       — Есть тревога на лице, есть магнезия в шприце. Щас она там быстро оклемается! Это не для развлеченья! Эффективней нет леченья, чем её подслойное введение!       — Майский! — рявкнула, очнувшись, Галина Николаевна. Тихонов издал сдавленный смешок и начал хихикать. Круглов сочился праведным гневом.       — А-я? — повернулся к ним фельдшер, некто Майский, старательно косивший под дебила. Плохо у него получалось, плохо. Видимо, это он и сам понимал, поэтому спектакль быстренько-оперативненько был закончен, выражение лица «я у мамы дурочка©» было заменено на адекватное, но гитару из рук не выпустил. Тихонов про себя присвистнул. Он, метр семьдесят пять и субтильный на фоне этого лося выглядел совсем как Здыхлик Невмиручий. — Добрейший денёк, Галь. Тут этого привезли. Так-то ничего серьёзного, поужинал просто палёной водкой. Я всё по красоте сделал, чин по чину. О, птенчик! — громогласно заявил Майский, как только взглядом он наткнулся на Ваню. Круглов одобрительно усмехнулся. Ваня скривился.       — Серёг, это Иван Тихонов. Анестезиолог и реаниматолог. Гений своего дела, — представила Рогозина Ваню, тот кивнул. — Ваня, это, хм, Сергей Майский. Фельдшер, — она тяжело вздохнула. — Надеюсь, вы подружитесь.       — Да а то, — довольно просиял Серёга.       — Я в этом не сомневаюсь, — затихающим, но саркастическим тоном сказал Иван.       «Вроде и правда подружились,» — про себя порой думала Рогозина. Доказательства сего приятного факта были налицо, улики — просто неопровержимы. Сейчас Тихонов, лупая большущими глазами, сидел и возмущался бабкой, а Серёжа, не отвлекаясь на торт, одной рукой держал щербатую чашку чая, а другой перебирал Ванины взъерошенные волосы, периодически переходя на ухо, поглаживая хрящик. Танюша, соловьем заливавшаяся о какой-то из своих попыток сдать на права, вообще не обращала внимания, Валя с интересом косила на них глаза время от времени, Круглов тоже, видимо, замечал сие действие, но никак не реагировал.       И Ванька выглядел довольным жизнью. Сердце Галины Николаевны дрогнуло.       Иван был правда в этот момент был похож на себя из относительно счастливого прошлого. И мало походил на того человека, которого Рогозина вытащила из психушки. Болезненного. Безжизненного. Утратившего способность ощущать чувства. Тому Ване не хотелось спасать людей, потому что он не спас сестру. А потом не спас себя от раздирающего чувства горя и вины, сжирающего каждый день изнутри. Больше двух месяцев он ломал себя. А потом не справился.       Сорвало пломбу, разделяющую мысли и действия.       — И вот, стою я над жмуриком, — спокойно вещала Валя. В глазах её плясали задорные черти. — В свинцовом фартуке, и…       — Ой! — комично округлив и без того огроменные глаза, воскликнул Иван. Залпом допил чай, звякнул кружкой об стеклянный стол, поднялся, поправил форменные штаны на своих острых коленках и заявил. — Пора. Мне пора.       Под удивлённые взгляды многих из присутствующих Галина Николаевна пояснила:       — Наше светило медицины сегодня читает лекцию четвёртому курсу.       Таня присвистнула и, ухмыляясь, хлопнула несколько раз в ладоши.       Ваня стащил из шкафа свою гражданскую одежду и забежал за ширму. Оттуда добавил:       — Неотложные состояния в клинике внутренних болезней: анафилактический шок, внезапная клиническая смерть, острая дыхательная недостаточность, легочное и желудочно-кишечное кровотечение. Этиология. Патогенез. Клинические проявления. Первая врачебная помощь, — Из-за ширмы показалась его лохматая голова. — Эт цитата, так-то.       — Могëшь, — улыбнулся Серёга.       Когда он впервые увидел это нечто, лупоглазое и на ножках, он сразу понял: живым ему не уйти. Иван, как того важно представила Галя, был правда похож на птенчика, особенно своим поведением. Шутки разной степени придурковатости генерировались просто с бешенной скоростью. Но больше, чем затюкать своим холерическим характером бедного Ваню, хотелось узнать: Вань, Ванюш, а что с тобой не так, м?       Почему Галя смотрит на тебя так, как будто иногда видит на твоём месте другого человека?       Почему Круглов относится к тебе с презрением и говорит, что ты не врач, а пациент?       То, что с Иваном что-то произошло, и вряд ли слишком радостное, было и ежу понятно. Майский любил хвастать своим почти звериным чутьём на проблемы и личные трагедии, и тут оно не подвело, он был уверен. Но Серёжа не понимал с какой стороны лучше подступиться, чтобы не спугнуть и не обидеть. То, что внутри у Птенчика что-то до сих пор болит и сочится кровью, он не сомневался.       — Туц-туц? — произнёс переодетый Иван, вышедший из-за ширмы с комплектом униформы, аккуратно сложенной стопкой в руках.       — Туц-туц, — уверенно кивнула Таня, оглядев его.       «Туц…туц…» — подумал про себя Серёга, пялясь на острые коленки в разрезе чёрных джинс. В молодёжной одежде Ванька и выглядел лет на восемь младше. Да и цвет кожи стал поздоровей. Не такой землистый, что ли.       Когда за Ваней захлопнулась дверь, начали по своим делам собираться все остальные. Майский шёл по светлому коридору в задумчивости, Танюша семенила рядом, тревожно поглядывая на Серёгу.       — Серёж, Серёж, да подожди ты! — Белую съедало любопытство. Притихший, погруженный в свои мысли Майский был зрелищем, пожалуй, удивительным. Татьяна точно знала: Майский не дурак. Только заинтересовать его слишком сложно. — Что случилось? Ну, Серёг, ну!       — Ничего, — Белой пришлось капитулировать. Ну, а что мог ей сказать Серёжа? Треплом он по натуре не был, поэтому высказывать свои размышления, касающихся Вани, не спешил. — Не знаешь, когда Тихонов заканчивает в этих своих университетах?       — Да что-то вроде полвосьмого? Не помню, — нахмурилась Таня. — При чём тут вообще Иван?       — Ясно, — Майский остановился, вытащил из кармана форменных брюк телефон, набрал чей-то номер. В пустом коридоре раздались гудки. После трёх на том конце кто-то снял трубку:       — Майский? — спросил хрипловатый голос.       — Вань, а ты ж полвосьмого заканчиваешь?       — Да, — немного помолчав, ответил Тихонов.       — Если ты подождешь меня после этого полчаса, я тебя заберу. И домой отвезу, — Ванька на том конце промолчал. — Вань?       — Да? Да, давай, — Таня явственно представила, как Ваня слабо улыбается, очаровательно хлопая своими глазами. Кто увидит — не поверит, что этот приятный молодой человек светило науки.       — Договорились, камрад, — Серёга завершил вызов. — Идём?       — Идём, — отозвалась Таня.       Серёга любил флирт, и никто не стремился оспорить сей факт.       Когда он пришёл, под его атаку попались все. Но никто ему особо и не сопротивлялся. Ну, а что? Красивый, брутальный, молодой. Высокий аки каланча. Голос глубокий. Глаза серые и бесстыжие. Не пытался он заигрывать только с Галиной Николаевной. Либо слишком уважал, либо побаивался.       Вот только, какими бы комплиментами он не сорил, как бы ни проникновенно не смотрел в чужие глаза, этим всё и заканчивалось.       А тут внезапно, в противовес всему женскому коллективу уверенно нарисовалась фигура Вани Тихонова. У которого не «мягкие кудряшки», а гнездо на голове; не «карие, цвета лучшего бельгийского шоколада, глаза-омуты» а лупоглазость. Ванька был хрупким и тощим, и не был ни в каком месте мягким. Он был почти самым мелким по росту в их команде, даже Галина Николаевна это однажды заметила.       И именно с этим чудом-юдом Сергей пошёл на активное дружеское (?) сближение. Чудо вокруг.       Погода к вечеру испортилась. Иван вышел на крыльцо, огляделся. Над университетом висели тёмные тяжёлые тучи, ветра не было, но похолодало ощутимо. Из больницы он вышел в одной водолазке, хотя сейчас бы не отказался от ветровки.       Впрочем, долго морозить нос ему не пришлось: автомобиль Майского завернул на университетскую парковку. Ваня быстро шмыгнул по направлению к нему и забрался в салон. Тут было тепло и пахло химической корицей от ёлочки, болтающийся на зеркале заднего вида.       — Куда прикажете, шеф? — белозубо улыбнулся Майский.       Ваня смущённо улыбнулся, потупив свои глазищи на торпеду. Он ощущал усталость, ломившую кости, оседающую в затылке. Голова была тяжёлая, просто неподъемная, а язык шевелился с большим-большим трудом.       — Ничего, если я попрошу о кое-чем странном? — дождавшись положительного кивка, Ваня продолжил. — Мы можем просто покататься хотя бы чуть-чуть? Я компенсирую траты на бензин, — помолчав, он назвал адрес.       Серёжа проглотил слова о том, какая мелочь этот бензин, и что он готов увезти Ваньку на Черноморское побережье, лишь бы не был таким смурным. И главное, вопрос: ты правда так сильно устал или просто гнёт мысли о возвращении домой так тяжел?       Иван слабо улыбнулся, когда понял, что едут они в противоположном направлении от дома.       Серёжа знал, что Галина Николаевна точно в курсе того, что произошло с Ваней. Кого попало она в свою команду не брала. И раз в его анамнезе оказалась подозрительная пустота, значит, она точно приложила к этому свою стальную руку. Вот только Рогозина молчала как партизанка, потому что Тихонов — свой, а своих мы не сдаём.       Рогозина знала и сочувствовала Ване, в отличие от Круглова. Тот ядом исходился, особенно — в первые недели их совместной работы. Но, вот ведь гад, ни разу точно не сказал, что его не устраивает. Фраза, теперь его коронная «Иван Тихонов — пациент, а не врач!», въелась самому Майскому на подкорку.       Ваня — СПИДозник?! «Да ну нахер,» — подумал Серёга и забросил эту мысль куда подальше.       По крыше автомобиля забарабанил дождь, и Серёга подумал, что неплохо бы и по домам. Когда Ваня понял, что они едут к нему домой, он хрипло спросил:       — Зайдешь? У меня чай есть. Хороший.       Ваня смотрел на Серёгу не моргая, потирая пальцами правой руки чокер. Серёжа посмотрел на часы. На работу было к восьми, сейчас было полдесятого. Времени вагон.       — Зайду.       Ванька жил в хрущёвке. На пятом этаже. «Овчинка выделки, пожалуй, стоит,» — мрачно думал Серёжа, поднимаясь по лестнице. Ванька скакал по ступенькам куда бодрее.       Такие хрущёвки ассоциировались с самыми тяжёлыми случаями. Во всех смыслах: именно в таких домах, непременно на пятом (реже — на четвёртом) жили люди весом более ста килограммов у которых случался инсульт, инфаркт, паралич, в общем что-то, что мешало им ходить на своих двоих. И приходилось тащить их на своём горбу вниз, а потом просить Таню «по-братски, натри мне спину звёздочкой».       Серёжа поднял взгляд. Ваня легко преодолевал ступеньки, но сзади у него не на что было пялиться. Абсолютно плоский, костлявый. Обнимать его, наверное, жестковато. Но лёгкий — как пушинка. И лупоглазый, м, прелесть.       — Добро пожаловать. Чувствуй себя как дома.       Прихожая была маленькой, на стене — аскетичные крючки для одежды, на одном из них сиротливо висела тонкая ветровка. На полу не стояло никакой обуви. Зеленоватые обои на стенах одним своим видом выдавали свой возраст (нам точно больше восемнадцати, Майский!) и вызывали нездоровые ассоциации с плесенью. Дело было скорее даже не в сомнительном цвете обоев, а в лампочке холодного белого цвета. В её свету болезненным казалось всё. Ванькины лохмы потускнели, синяки под его глазами стали чёрными, как углем нарисованными. Но Тихонов и сам по себе своим внешним видом не вызывал подозрений о том, что он здоровый.       Майский посмотрел на свою руку в свете лампочки. Так и есть, на ладони появился трупный лиловатый отлив.       Ваня, наступая на пятки своих кед, стащил их и отопнул к стене. Серёжа поступил так же, только пнул свои с чуть большим гуманизмом, а потом и вовсе аккуратно пододвинул их друг к другу. Непроизвольно сравнил свои чёрные кеды с жёлтыми ваниными. Чёрные, предсказуемо, оказались чуть больше цветных.       «Канарейка,» — про себя усмехнулся Майский.       — Я чайник поставил. Руки мой, — Тихонов кивнул в сторону раковины в углу кухни, — там полотенце, — мотнул головой в сторону батареи. — И садись за стол. Ты на меня не сильно обидишься, если у нас на ужин будут только бутеры?       — Нет, не обижусь. А с чем?       — О-ох. Сейчас, — Тихонов отворил дверцу холодильника. — Есть сыр, масло, мармелад, — о, колбаска! — вяленые помидоры, авокадо. Хочешь авокадо? Нет? Ну и черт с ним. Шоколадка. Одна-единственная. Одинокая. С фундуком.       — Давай с сыром? — проговорил Майский.       — Тебе с каким? — торопливо проговорил Ваня.       — Всмысле?       — Смотри, Серёг, у меня есть камамбер, дорблю, плавленный с грибами хохланд, российский сыр, сыр косичка и… Нет, с грушей и грецкими орехами утром закончился. Ну?       Майский пораженно присвистнул:       — Ну у тебя и недры. Давай с российским, а то я даже названий таких не знаю.       Иван быстро нарезал бутеры с одним сыром для гостя и всеми сырами для себя, шлепнул на один из них ложку сливового варенья, налил чай.       — Приятного аппетита? — чуть ломким голос произнёс Ваня, обхватывая ладонью кружку чая.       — Взаимно, — уверенно ответил Майский.       Чай Ваня налил чёрный, хороший. Майский потянулся к сахарнице, Ваня придвинул её к нему поближе, давая негласное разрешение. Сергей благодарно кивнул и бросил в кружку сразу три кубика сахара. Ваня удивлённо поднял брови.       — Ничего себе.       — Чья б корова мычала, — весело заметил Серёжа. — Сам-то сыр с плесенью вприкуску с вареньем лопаешь.       — Это вкусно! — Ваня молниеносно встал на защиту своих предпочтений.       — Охотно верю, — не теряя весёлого тона, ответил Серёга. Конечно, он не верил.       — Кусай, — после короткого периода метаний твёрдо произнёс Тихонов, поднося уже надкушенный бутерброд ко рту Майского.       — Чего?! — хотел было засопротивляться Серёга, но тяжёлый взгляд Вани пригвоздил и заставил подчиниться.       Серёжа придирчиво посмотрел на бутерброд в руках Ваньки. Скользнул взглядом по слою мягкой начинки, по батону, перешёл на руку и оцепенел. Чтобы скрыть своё замешательство, откусил от подставленной булки.       — Ну? Как? — воодушевленно спросил Ваня.       — Нор-мально, — словно обухом огретый произнёс Серёжа.       На запястье Вани словно в насмешку над их профессией красовался красный бугристый шрам. Сам Ваня на фоне трещал что-то о французах, багетах и желе, а Серёжа как будто потерялся в собственных мыслях. Пообещав себе подумать обо всём, свалившемся на его бренную голову, Майский попытался втянуться в диалог, даром что Тихонов на него уже странно смотрел.       За какими-то пространными разговорами о работе, пациентах, тьфу ты, об их дружном коллективе они допили чай, доели первую партию бутербродов, настрогали в четыре руки вторую партию, умяли и её, Майский впервые в жизни попробовал бутер с маслом и мармеладом, что ему, совершенно внезапно, зашло.       К глубокому сожалению Серёги, как он надеялся, взаимному, пришла пора прощаться. Под внимательным взглядом Вани, который теперь весьма заметно нервно одергивал рукава водолазки, он зашнуровал кеды. Встал. Потянулся к дверной ручке. Уходить хотелось меньше всего. Было страшно, было странно.       За его спиной стоял Ваня, вызывавший ассоциации с воробушком. Умный глазастый Ваня, который проснулся в один из дней и решил свести счёты с жизнью. Умом Майский понимал, что шрамы-то давнишние, и живёт Иван с ними один на один достаточно долго и несчастливо. Но оставлять Ваню одного в свете открывшегося факта стало боязно. Перед каждой удавшейся попыткой суицида всегда идут множество провальных. Может, у Вани их уже не одна?       — До завтра, — попрощался Тихонов хрипловатым голосом.       Серёжа развернулся на него: в прихожей напротив него стоял ни дать ни взять воробушек. Тихонов сложил руки на груди (ну какой же он костлявый, а), медленно хлопал глазищами и смотрел прямо, нагло и беспомощно. Сергей противился этой мысли, но она прочно засела в его мозгу: «А завтра этого у тебя может и не быть».       — Ванюш, а ты у нас тяжёлый, м? — нарочито беспечным и весёлым голосом спросил Майский.       — Всё познаётся в сравнении, — вяло улыбнулся «Ванюша». — Говорят, семьдесят кило для моего роста и комплекции маловато будет.       — Узнаем на практике? — игриво улыбнулся Серёжа.       — Не понял? — было поздно понимать, принимать и оказывать сопротивление Майскому, который в два шага сократил между ними расстояние и подхватил опешившего Ивана на руки. Ваня в его руках был тёплой, приятной, в меру жёсткой тяжестью. Майский прижал его к себе ещё сильнее. И Ваня сделал совсем неожиданное даже для себя: обхватил Майского руками за шею и прижался грудью, тихим голосом спросил. — Ну как? Тяжёлый?       — Как пёрышко, — так же тихо отозвался Серёжа. Отпускать Тихонова категорически не хотелось, тем более стук его сердца резонировал где-то под ухом и успокаивал чересчур возбуждённое сознание. — Осторожно, опускаю.       Когда Ваня встал на ноги, он выглядел как абсолютно счастливый человек. Серёжа ощущал себя также.       — Я тогда пойду? До завтра?       — Иди уже, — Ваня всё ещё улыбался в полную силу, слегка щуря глазищи. — До завтра.       Он дёрнул рукой и помахал Майскому на прощание. Рукав водолазки снова, будто издевательски, задрался и частично обнажил шрам на запястье. Майский вдруг подумал, что совершает побег.       Дома, ночью Майский лежал и думал, прогоняя по кругу одни и те же бредовые мысли.       Ванька — суицидник. Галина Николаевна знает. Ваня с особой эмпатией относится к пациентам, которых откачали, потому что понимает их. Потому что больше их не поймёт никто.       Ванька, Ванечка — самоубийца. Почему он пошёл на это? Он же талант, очень перспективный молодой человек. Почему не захотел жить?       Тёплый Ваня, жестковатый, но приятный на ощупь. И он может внезапно исчезнуть из его, Серегиных, рук, потому что в эту воронку снаряд может падать сколько угодно раз. С каждым разом, когда Серёже приходила мысль об этом, нутро болезненно сжималось.       Было противно от себя: были ведь случаи, когда в отделение поступали неудавшиеся суицидники, а Серёжа, Таня, Круглов, да все на свете, костерили этих людей на чем свет стоит за слабость, за малодушие, за эгоизм. А Ваня каждый раз неудачно оказывался рядом. Принимал ли он это на свой счёт? Скорее, да: Ванька — голова умная, но мнительная.       Сны фельдшеру в ту ночь приходили тревожные, неприятные и липкие. Майский проснулся за час до будильника; он лежал и тупо пялился в потолок, на котором медленно растворялись тени.       Думал он снова о Ване. Пройдя за ночь все пять стадий принятия, он частично смирился. Да, однажды Иван сделал не самый здравый выбор. Но сейчас он жив. Жив, и своим существованием провоцирует на заботу.       Мысль, зародившаяся ещё накануне, росла и занимала всё больше места в сознании: Иван — не вечный, да и Серёжа тоже. В любой момент они могут уйти из жизней друг друга, а всё, что останется — сожаления. Сожаления о том, что не хватило смелости и сообразительности, чтобы быть рядом, когда нужен. В том, что Ваню ему необходимо было видеть ежедневно, он был уверен. А он Ваньке? Нужен ли?       На работе его встретила явно невыспавшаяся, но всё такая же строгая и прилизанная Рогозина. Она внимательно посмотрела на Майского, хмыкнула своим мыслям и уткнулась в папку с чьим-то анамнезом. Пока в ординаторской их было двое. Сергей буквально с полминуты колебался, а потом потянулся к замку на двери. Когда он щелкнул, Галина Николаевна подняла удивлённый взгляд на Майского. Тот начал:       — Тихонов, — она слегка нахмурилась. — Галь, я знаю, что что-то произошло. Расскажи мне, пожалуйста, что.       — Серёж, — она посмотрела на него своим фирменным строгим взглядом. — Это дело только Ивана. Я не думаю, что…       — Галь! — чуть повысив голос, Серёга принялся доказывать, что ему кровь из носу нужно знать. — Я своими глазами вчера видел шрамы на его руках. Понимаешь? Такие длинные, глубокие, очень характерные, — Серёжа присел на диван и наклонил голову к плечу. — Галь, я точно знаю, что анамнез его чист, я его видел, — не видел он ничего, Серёжа почти открыто блефовал. — На Ваньке клеймо самоубийцы, значит, он не сам себя остановил, значит, кто-то его откачал. Откачал и вызвал скорую, а из больницы, куда его доставили, его забрали в лечебницу. Там точно должны были дать справку, но не дали, кроме того, удалили о нём все записи. Только при таком исходе событий, Иван смог бы снова устроиться на работу врачом. Галина Николаевна, что произошло?       — Серёж! — прикрикнула Рогозина. Выдохнула, успокоившись, — Пообещай мне, что Ваня не узнаёт об этом. Пообещай!       — Обещаю. Так что там? — Майский подался вперёд.       Сергей видел муки сделанного Галиной Николаевной выбора. Она явно нервничала: жевала нижнюю губу, тихо вздыхала с ровной периодичностью, смотрела как будто в упор, но на всю ординаторскую разом. Видел ли её такую когда-либо Майский? Нет. Но отступать он не планировал. Он был готов снова напомнить о себе, когда, слегка запинаясь, но твёрдым голосом, Рогозина начала говорить:       — В общем, у Вани была сестра. И когда он учился в университете, она начала употреблять. Умерла она от передозировки героином. Ваня к этому времени уже работал у меня. До этого он её откачивал раза два-три. А тогда не успел. Потом была депрессия. Однажды он не пришёл на работу. Я уже видела такое. Я отправилась к нему домой одна, чтоб свидетелей не было. Но не успела. Меня встретил его сосед, с которым он тогда квартиру снимал. Ваня вскрылся вечером в ванне. Сосед случайно забыл телефон на стиральной машинке, зашёл за ним, а Иван уже был без сознания. Естественно, он вызвал скорую, его увезли в больницу. Дальше — сам понимаешь. Он мальчишка хороший, талантливый врач. Просто один справиться не смог, — Рогозина с сожалением выдохнула.       — А сейчас? Сейчас он справляется? — Майский угрюмо на неё посмотрел. В принципе, Ванин образ жизни заставлял думать, что он — счастливый человек, у которого жизнь под контролем, и который в помощи не нуждается. Насколько же такое впечатление было правдиво?       — Видимо, да, — пожала плечами Галина Николаевна.       Буря миновала.       А потом до выяснения отношений не было дела: к ним привезли тяжёлого во всех смыслах пациента. Мужчина, сорок лет, поступил в состоянии комы, из-за нарушения диеты и игнорирования лекарств плазма крови превратилась… в жир. Когда Ваня с Галиной Николаевной увидели результаты анализов, оба, дружно и не сговариваясь, протерли глаза.       Тихонов в этот день с ног сбивался: он раскидал всех более менее стабильных пациентов на подчинённых реаниматологов, а сам сцеживал с мужчины кровь. В прямом смысле этого слова, так как при попытке сделать плазмофорез несколько раз забился фильтр.       В ординаторскую Ваня ввалился на ватных ногах, держа в руках пробирку, заполненную чём-то белым. Серёжа подскочил с дивана, уступая ему место, что Иван благодарно проигнорировал.       Вместо приветствий и без расшаркиваний он звякнул об стол штативом, до этого спокойно хранившимся в его кармане, и запихнул в одно из его отверстий саму пробирку. В белой аморфной массе была маленькая эритроцитарная прослойка.       — Я б сюда аос залил, — поделился Ваня. Голос у него был живой, но усталый. — Это с того пациента сцедил.       — Живой? — уточнила Галина Николаевна, вынув пробирку и повертев её вокруг своей оси.       — Он? Конечно, куда он от меня денется, — хмыкнул Ваня, прищурив свои глазищи. — Я? Скорее нет, чем да, — за ту короткую секунду, сколько длилась пауза после этой фразы, Серёга уловил, как напряглись плечи Галины Николаевны, и как она стрельнула глазами в сторону Круглова; как Николай сурово поджал губы и в ответ тяжело посмотрел на Рогозину. Майский сам напрягся, непроизвольно сжал челюсти, чтобы не ляпнуть какую-нибудь ерунду. Ваня непринуждённо продолжил. — Впрочем, нет такой проблемы, которую не решил бы сон. Я спать, — неожиданно завершил он, откинулся на спинку дивана, закрыв глаза. Засопел.       Если бы в этот момент в ординаторскую попал бы человек, не знающий этих людей, то он бы решил, что пятеро бодрствующих умиляются виду спящего шестого. Забавно то, что знающий этих людей утверждал бы то же самое.       — Вань, дружище, просыпайся, — басовитым шёпотом, звал Серёжа. — Давай я тебя домой отвезу? Не дело тут спать.       — Не, мне и тут хорошо, — пробормотал Ванька, в доказательство поерзав костлявой задницей по дивану, и упершись ею в подлокотник, свалил голову на колени Тани. Та погладила его по лохматой голове. Потянувшейся потрепать Ваню по волосам Вале она шикнула:       — Сто рублей.       Валя недовольно поджала губы и убрала руку.       Серёга рассудил, что так дело не пойдёт, перегнулся через спинку, подхватил под мышки слабо сопротивляющегося Ваню, поставил его на ноги, понял, что товарищ Тихонов на ногах не стоит.       Пришлось бедолагу, язву и, наконец, просто воробья взять на руки, на что тот, едва шевеля губами, выдохнул: «Дежавю».       От машины до квартиры Ваня дошёл на своих двоих, у входа повернулся к Майскому и спросил:       — Зайдешь?       — Коль не затруднит, — пожал плечами Серёга.       — Не затруднит, — улыбнулся уголками губ Ваня, жестом приглашая Майского внутрь.       Этот вечер шёл по как будто бы известному сценарию: они стянули обувь, Ваня ушёл в кухню, вымыл там руки и принялся нарезать бутерброды. Серёжа присоединился к нему спустя минуту, постояв на пороге кухни, несколько секунд полюбовавшись на обтянутую бежевой тканью водолазки спину, на которой явно проступали позвонки.       Кухня всё та же, Ваня всё тот же, да и батон вчерашний. Но ощущалось всё по-новому: как-то более близко, лично, интимно. Сегодня Майский знал о Ване то, что знали до него единицы. Отягощало одно: тайна эта открылась ему случайно, не по воле Ваньки. А тот и не подозревал, спокойно себе бродил по маленькой кухне, наливал чай, выкладывал бутерброды по красоте. В конце концов Ваня поднял на него глазищи, кивком пригласил за стол.       Оба молчали. Майский не знал как подступиться к Ване, чтобы не огрести леща сначала от него, потом от Галины Николаевны. Тот тоже, вероятно, чувствовал себя не в своей тарелке, но не стремился разбавить тишину.       — Вань? — позвал Майский. С чего начать, с чего бы начать? — Ты когда вчера… В общем у тебя рукав водолазки задрался.       — Сука! — мгновенно взъелся Иван. Он вскочил на ноги, но на большее его не хватило — паника отпустила слишком быстро. Серёга был готов и к тому, что Тихонова придётся ловить, как буйного пациента (и прижимать его в процессе к своей груди), что Ваня кинется его лупить (и можно будет прижать его к себе тоже), что Ваня попытается свалить из квартиры (и по-хорошему надо бы прекращать думать об обжиманиях с Тихоновым в таком ключе), что попытается вытолкать Майского за дверь (вот и повод перестать думать о всяком непотребном).       Но Тихонов всего лишь обессиленно упал на табурет, закрыв глаза ладонями. Рукава водолазки скатились с костлявых запястий, обнажив глубокие бугрящиеся шрамы.       — Ну, и чего ты хочешь услышать, Майский? — наконец открыл глаза Ваня и пристально на него посмотрел. Иван вообще любил пялиться и искренне наслаждался производимым эффектом. Огромные глаза чуть навыкате никого не оставляли равнодушным: кто-то начинал нервничать, кто-то… ну, тоже нервничать, только по другому поводу. Тихонов про себя надеялся, что фельдшер стушуется и не станет задавать неудобных вопросов. Хер там плавал, как говорится. Майский все-таки вознамерился обсудить этот момент. Имел ли он на это право? Очень, очень спорный вопрос.       — Вань, я не прошу тебя рассказать, что произошло, или начать оправдываться…       — О, тогда мне интересно, зачем ты поднял эту тему? Начать светскую беседу? — Ваня язвительно поджал губы.       — Вань, я беспокоюсь! — Сергей чуть повысил голос, и Тихонов притих. Майский оказался доволен произведённым эффектом и продолжил. — Ванечка, я же за тебя беспокоюсь, ну. Хороший мой, ты только не волнуйся.       О, Ванечка не волновался. У Ванечки от всех этих приколов глаза на мокром месте были. Сам того не понимая, он начал говорить:       — Ты просто понимаешь, мы ж сестрой ладили. Понимали друг друга. А потом она ушла и не вернулась, — Ваня быстро-быстро проморгался. — Я ни с кем это не обсуждал. Никто не видел, я старался. Кому надо было, тот знал, Галина Николаевна, например, — Ванька шмыгнул носом. — Майский, понимаешь, я в тот момент жить не хотел, — треснутым голосом сообщил ему Тихонов.       — Вань-Вань-Вань, — затараторил Серёга, сполз со своего стула, встав на одно колено около табуретки, на которой сидел Тихонов, утиравший глаза ладонью. — Ванечка, ты только не плачь. Ой, всмысле, ты если хочешь плакать, лучше плачь, в себе не держи, — Майский схватил Ивана за другую ладонь, до этого сжимающую джинсу на коленке, погладил по тыльной стороне. — Сейчас ты как? Тебе нужен врач?       — Не знаю, не знаю, Серёг. Ты только запястье не трогай. Не люблю это, оно до сих пор целым не ощущается. Как будто это место ещё не зажило, понимаешь? — «Я весь ещё не зажил».       Вместо ответа Сергей прижал ладонь Вани к своей щеке. Холодные пальцы уверенным движением обхватили щеку, погладили бородку, зацепили серьгу. Майский спокойно смотрел в опухшие глаза Тихонова, пока тот успокаивался и приходил в себя.       — Воды, Вань? — Тихонов отрицательно помотал головой.       — Пожалуй, умыться, — Майский кивнул, поднялся с пола и придержал пошатнувшегося Ваню. С него сошёл флер мальца-гения медицины, абсолютно уверенного и непогрешимого, осталась только оболочка, которая выглядела не на его возраст. Прищуренные глаза казались нормального размера, делая его лицо уставшим и не примечательным. Как будто бы болезненно потускнели взъерошенные лохмы.       Пока в тесной ванной Иван осточертело тер итак воспаленные глаза, Серёга стоял за его плечом. И ничего в этой ситуации он лучше не нашёл, чем снова пялиться в спину Ваньке. Совершенно обычная пропорциональная комплекции Вани спина с проступающими при каждом наклоне рядом позвонков. Но взгляд притягивала, как картина в Лувре. Пришлось оторвать глаза от красоты такой, чтобы не смутить Ваню, протянувшегося за полотенцем. У него всё ещё был абсолютно несчастный вид, но он сам ощущал себя посвежее.       Когда с протиранием рук было покончено, Тихонов сделал то, чего сам от себя не ожидал: сделал шаг к Сергею, раскрыв руки для объятий. Серёжа немного потупил, а потом обхватил Ивана руками. Ваня в его объятиях бы замечательно тёплым и, ну, костлявым. Мягкое гнездо на голове пахло приятным шампунем и самим Ваней, так что Сергей не отказал себе в слабости потереться щекой об его волосы. Ваня в ответ на это крепче прижался к его груди.       — Интересно же у тебя пульс шарашит для обнимашек с другом, — попытался беззлобно поддеть его Тихонов.       «Ой, нежданчик,» — подумал Серёга. И вместо того, чтобы отмахнуться иди оправдаться, оставил поцелуй на вихрастой макушке. Иван, конечно, малясь удивился такому повороту событий.       Удивился, но не растерялся: повернул голову и звонко в ответ чмокнул Майского в подбородок. После этого стояли и тупили вдвоём.       — Майский? — осторожно позвал Иван. — Ты же понимаешь, что ты обжимаешься в ванной не с длинноногой шатенкой с огромными карими глазами, а с длинноногим шатеном с огромными карими глазами?       — Я бы удивился, но не обрадовался обратному признанию. Меня всё устраивает.       — Его, видите ли, все устраивает, — Ваня передразнил Серёгу. Потом вздохнул и чуть отодвинулся, чтобы посмотреть Майскому в глаза. — Серёж, ты понимаешь, что я на этот момент больше овощ, чем любовник? Ты, блин, готов неопределённое количество времени ходить, держась за ручки и целуясь в щечку по большим праздникам?       — Да ты не поверишь, — готов. Мне за это пообещали самого талантливого в мире реаниматолога-анестезиолога. Длинноногого шатена с карими глазами. Это же мой любимый цвет! И мой любимый размер! — Ванька фыркнул. Они с Серёгой — два сапога пара. Один язвит, другой хохмит. Идиллия, иначе не назовешь.