dances of Black Holes

Если самый лучший на свете друг оказался вдруг и не друг и не враг, а… — Ёб твою мать, Ли Минхо, отвали, бога ради, — требует Джисон, глядя на своего дружочка снизу вверх без тени страха и даже смущения. — Ты попутал чего-то, дорогой: ни камер, ни свидетелей нет, так что это за приколы? Минхо ухмыляется, но не двигается с места, а даже наоборот: сгибает в локте упёртую в стену у головы Джисона руку, тем самым наклоняясь к его лицу. — Ну так здорово, что никого нет. Я могу, наконец, тебя приласкать, Чаги-я. Джисон в таких приколах не мастер, и с чуйкой у него в последние годы так себе, что не удивительно: попробуй побыть самым близким человеком воплощения Венома, вообще любой страх потеряешь. Вот и потерял. — Фу-ты ну-ты, — бурчит он, трогательно надувая щёки, но зрительный контакт так и не прерывает. — Ты перегрелся, может? Подустал? Джисон даже тянет руку, чтобы с ехидной улыбочкой потрогать лоб Минхо на предмет температуры, но тот вдруг как-то так ловко поворачивает голову, и, совершенно неожиданно, целует тонкие пальцы с выкрашенными в чёрный ногтями. — Ебобо? — Ага. Что-то в глазах Минхо сейчас есть такое, что Джисон невольно ёжится, как на сквозняке. Нет, он вполне привык, что старший не вполне человеческое существо, и мозги у него набекрень, и ждать от него можно чего угодно… Но вот это — уже как-то слишком. — Ладно, похихикали и будет, — Джисон старается говорить примирительно, почти ласково, потому что Минхо, конечно, редкая милашка, котолюб и вообще прелесть, но, что может прийти ему в голову, одному Дьяволу известно, да и то не факт. Лучше заранее попытаться сбавить накал обстановки. — Ты не хихикал. — Хи-хи-хи, — осторожно говорит жертва внезапного фансервиса, — ха-ха-ха. Теперь окей? Слушай, поехали домой, а? Я устал, как собака, жрать хочу безумно и в душ. Что-то там, в этой непостижимой голове, вдруг шевелится, Минхо убирает руку и пожимает плечами, мол, как скажешь, детка. Пока Джисон отмокает под струящимся из душа кипятком, Минхо сидит на стиральной машинке и болтает ногами. Этим двоим, вот правда, проще умереть, чем разлепиться. Никто уже не удивляется. — Ты когда-нибудь влюблялся, Хани? Вопрос звучит внезапно, и хоть и ласковое, но всё же сценическое прозвище сейчас звучит до того странно. Словно это слово не «Хан», а «honey», и Джисон притихает. — Хм… Ну бывало пару раз, когда-то давно. — В девушку? — А в кого еще? Это ты у нас в кошек влюбляешься. Но в целом, мне скорее не понравилось, чем да. — Почему? — Я возьму твой гель для душа? Мой опять Джини весь перевёл… Что «почему»? Потому что это утомительно ужасно, отнимает кучу сил, а профита никакого. — Не взаимно? — Ага. Минхо вздыхает, пока Джисон намыливает волосы ярко пахнущим ментолом шампунем, и явно ждёт продолжения разговора на заданную тему. — А ты? — Однажды. — И как оно? Минхо вздыхает снова. Да, иногда ошалелый цепной пёс тоже устаёт быть псиной и становится немножечко человеком. — Грустно. Но очень классно. Для меня влюблённость — это ресурс. Ради любимого человека я могу горы свернуть. — … А возишься со мной двадцать четыре на семь. Джисон этого не видит, но Минхо на это комично разводит руками и кивает несколько раз, мол, сложи два и два, придурок. Хан Джисон, это нечто невозможное. Хан Джисон, это что-то невозможное, он выключает воду, покончив с процедурами, и отдёргивает шторку, привычно ожидая, что Минхо раскроет для него самое большое полотенце, завернёт в него и будет долго осторожно тереть его волосы свободным краем. Дружба ли это? О, нечто куда большее. И это звучит и выглядит до того классно, пока не вдаёшься в подробности. Джисон делает шаг вперёд, навстречу мягкому полотенцу, и, когда сильные руки Минхо смыкаются за его спиной, пряча в кокон, он чувствует на своих губах поцелуй. Самый, мать его, настоящий поцелуй. Джисон сначала замирает, даже вдох сделать забывает, но очень быстро приходит в себя и опять хмурится, как пару часов назад в гримёрке. — Не смешно. — А я и не смеюсь. — Хо, милый, это действительно перебор. Ради кого ты стараешься сейчас? Джисон совершенно искренне не может взять в толк, что происходит, поэтому Минхо набирает в грудь побольше воздуха, покрепче смыкает руки на тонкой-тонкой кукольной талии и говорит прямо, глядя глаза в глаза: — Я не шучу, не прикалываюсь, ни для кого не стараюсь, и я не заигрался в фансервис. Тишина наступает звенящая и холодная, несмотря на густой тёплый пар от недавно льющейся горячей воды. Джисон пристально смотрит в глаза, что чернее чёрных дыр в далёком космосе, и медленно складывает в голове детали пазла. — Чаги… — Я серьёзно, Чаги. Правда, кроме шуток. — Блять, — только и говорит Джисон, понимая, что всё серьёзнее некуда, — блять. Наверное, это не самая лучшая реакция на признание, пусть оно и не прозвучало вслух. Когда знаешь кого-то настолько хорошо, как эти двое друг друга, слова не особо нужны. Да, это не лучшая реакция, но другой у Джисона сейчас нет, и он выныривает из кольца чужих рук, плотнее кутается в полотенце и упреждающим жестом просит помолчать. Кажется, ему нужно собраться с мыслями. — Минхо-я… — наконец выговаривает он почти по слогам, закрепив полотенце на груди и выдавливая пасту на щётку. — Кажется, это пиздец. — Слушай, ты только не руби сразу с плеча, лады? Давай обсудим, ты возьмёшь время подумать… Джисон кривится, глядя на Минхо через мутное отражение в зеркале, и решительно кивает: — Я не заинтересован в отношениях. — Вообще? — С тобой. Звучит куда хуже пощёчины. Куда больнее. — Ты, — говорит Джисон чуть позже, когда они сидят на его матрасе, лежащем на полу, на пионерском расстоянии друг от друга, — классный. Ты круче всех вообще, всех на земле, милый. — Не употребляй слова по типу «милый», когда собираешься отказать в чувствах. Джисон к такому вообще не привык, с ним в жизни не случались разговоры о любви, по крайней мере, о любви к нему, и от Минхо всё это звучит донельзя странно и неловко. — Слушай, если ты серьёзно… — Я никогда в жизни не был так серьёзен, Хан. Даже когда боролся за своё место в группе, клянусь. Звучит паршиво, если учесть, что к художественным преувеличениям Минхо вообще не склонен, а значит, можно ему верить на слово. Оказывается, отказывать — самое паршивое занятие в мире. — Слушай, — Джисон и правда старается говорить мягче. — Ты — мой самый лучший в мире друг. Больше, чем просто друг, лучше, чем просто друг. Ты — моя семья, Хо. И я ни за что и никогда ничему не позволю это разрушить. Минхо киснет. — Я не предлагаю рушить, дурак ты. Я предлагаю стать ещё ближе. Я не перестану быть твоим другом, если мы… — Нет. Нет, Хо, никакого «мы» в этом смысле не будет. Да я вообще не уверен, нравятся ли мне парни! К тому же, вся эта романтическая лабуда вечно заканчивается чёрт-те чем, а потом нам всё это не расхлебать. Слушай, правда, нет. Не могу я даже подумать о тебе в этом направлении. Боже, это буквально немыслимо! Минхо киснет окончательно. Держится, конечно: ни единый мускул не дрогнет на замершем маской лёгкого разочарования лице. Но Джисон знает: то, что он никогда не плачет, значит лишь одно — он не плачет при свидетелях. И сейчас, кажется, тот самый момент, когда нужно оставить его одного и дать возможность прожить этот внезапный, как и само признание, отказ. — Я… Я пойду к Чани спать, ладно? И… и, пожалуйста, Хо… как бы это ни звучало — давай дружить? — Без проблем, Чаги. Конечно, давай. Джисон встаёт и идёт к двери, спиной, всей кожей ощущая на себе отчаянный взгляд. Если бы перед Минхо поставить задачу придумать что-то максимально плохое, то даже геноцид всего человечества был бы не настолько плох, как вот это вот всё. Джисон заходит в спальню к Чану, дежурно постучавшись в дверь, и просто забирается в изножье его кровати. Естественно обнаруженный там Феликс замирает, отшатнувшись так сильно, что чуть с кровати не падает, и смотрит огромными от ужаса глазами. — Да ладно тебе, утёночек, — Джисон машет рукой, устраиваясь по-турецки, — можно подумать, я не в курсе, что вы вместе. В нашей маленькой семье такое не скроешь. Слушайте, я бы ни за что не стал вламываться в вашу австралийскую обитель, но мне поговорить надо. Мне, по ходу, пиздец. Чан тут же садится, оперевшись спиной о изголовье, притягивает с трудом дышащего Феликса к себе, как плюшевого кота, и очень серьёзно смотрит в глаза: — Что случилось? Джисон немного думает, подбирая слова, и говорит, загибая пальцы: — Апокалипсис. Пиздец. Конец света. Катастрофа. Армагеддон. — Я, — тихо говорит Феликс, — могу оставить вас вдвоём, если хочешь. Ты же хотел с Крисом поговорить. Только Феликс называет Чана только Крисом. Джисон неуверенно кивает, но, когда Феликс встаёт, позволив себе короткий поцелуй с Чаном, промаргивается и меняет решение: — Нет, лучше оставайся, Ликси. Вы оба такие мудрые — куда деваться. А мне сейчас что-то такое как раз позарез нужно. Останешься? Ещё бы он не остался, самый отзывчивый и сочувствующий мальчик на планете. Джисон медлит, пытаясь хоть что-то разложить в голове по полочкам, но получается из рук вон плохо. — А вам не страшно? — Чего нам бояться? — Да того, Чани-хён, того самого! Вы вот рискнули быть вместе. А что, если вы расстанетесь? Как дальше жить-то? — Ого, — тихо выдыхает Феликс, и сочувственно заламывает брови, но устраивается уютнее на широком плече Чана, и осторожно улыбается: — Ну, папочку, — на этом моменте Джисон невежливо хихикает, — иногда такое беспокоит. Собственно, из-за этого мы упустили кучу времени, которое могли бы быть вместе. Но… но я в нас очень верю, я знаю, что люблю его больше вселенной, и что он меня любит. Да, родной? Чан кивает, но в романтический позитив не скатывается, чует, что не это Джисона беспокоит. — Ну, а если всё же расстанетесь? У вас есть план? Вы о чём-то договорились? Чан хмурит брови и смотрит так цепко и внимательно, что Джисону делается не по себе. — Знаешь, тут вот в чём дело. Я Ликси и правда люблю больше вселенной. Но, — и это критически важное «но», — если в нашей жизни не станет секса и поцелуев… это мало, что изменит. — Потому что мысли, чувства и убеждения Криса я люблю намного больше, чем, прости, папочка, — секс с ним. Мы в первую очередь друзья, самые настоящие, а любовники — во вторую. Джисон сводит глаза к переносице, потому что откровения для него слишком большие и всё же внезапные. Оказывается, тут, у него под самым боком, такие страсти царят, а он и не замечал. И вдруг он говорит то, о чём ещё не успел подумать, но уже смог прочувствовать: — Кажется, я только что разбил ему сердце. Австралийцы — народ чудной, вверхтормашечный, но до того они ребята мудрые: ни за что лишних вопросов задавать не будут. — И я теперь нихрена не знаю, что мне делать. Что мне делать, Чани? Я совсем в себе не уверен, да и в нём тоже. Не настолько мы святые, как вы, понимаешь? Типа, я вообще не хочу никаких отношений, тем более, с ним! Это же как с родным братом, или того хуже. А он тоже хорош, дебил недоделанный! Кто так вообще поступает?! — Как «так»? — тихо спрашивает Феликс, прекрасно понимая, о ком речь. Он вообще удивительно легко узнаёт всё про людей с первого взгляда, и так же удивительно легко носит это в себе, не разбазаривая. — Влюбляется? Сказанное со стороны, это слово звучит, как гром среди ясного неба, и Джисон оказывается к нему просто не готов. Даже улыбается широко. — Да ладно тебе, скажешь тоже — «влюбился»! Шутки у него, конечно, придурочные. В дышло бы ему дать с кулака, да жалко. Слушай, он ничего такого мне не сказал, он вообще ничего не сказал, так может, это я чего напутал? — Но ты же с чего-то взял, что он в тебя влюблён. К тому же, ты ужасно нервничаешь, и, кажется, уже проковырял дырку в своей футболке. Джисон с удивлением смотрит на свои пальцы, нервно теребящие край футболки, и усилием воли расцепляет их. И решает идти до конца, раз уж начал: — Ну, он меня поцеловал. Практически дважды, и оба раза рядом не было никого. Разговоры о любви заводит, весь какой-то звенящий, и глаза у него чёрные, как чёрт знает что. Как Чёрная Дыра. Чан весь подаётся вперёд и хлопает любимого младшего по голой коленке тёплой ладонью: — Вам поговорить нужно. По крайней мере, он должен знать, что ты от него не отрекаешься. На завтрак Минхо выходит позже всех, жалкой бледной тенью себя самого. Видно, что вовсе не спал, видно, что ревел, что весь извёлся. Джисон выдерживает это зрелище каких-то несколько минут, а потом просто берёт за руку и утаскивает в его комнату, плотно закрывает за собой дверь. Минхо, он, конечно, молодец. Спину держит ровно, бровь вопросительно приподнимает красиво, держится очень хорошо. — Хо, слушай. Я тоже не спал нихрена, всё думал. — Кто теперь в курсе? Прорицатель хренов. — Ликс и Чан. — Следовательно, Джини, а с ним и Йени. Отлично, просто отлично. Зачем тогда утащил на разговор, мы могли бы и при всех поговорить. Кусается. Это больно, но больше поразительно, — Минхо ещё никогда не кусал Джисона, даже в шутку, без зазрения совести перегрызая глотки остальным. — Милый, подожди… — Не. Смей. Так. Меня. Называть. Джисон вдруг заводится, с пол-оборота буквально: — А ты чего хамишь? Я чем перед тобой так провинился, может, скажешь? Тем, что я не готов лизаться с тем, кто мне как брат родной? Тем, что я не готов ставить под угрозу годы такой близкой дружбы? Или, может, я виноват в том, что не страдаю от жажды отношений?! — Может, тем, что тут же растрепал всему свету о том, на что я годами решался?! Джисон остывает так же быстро, как вспыхнул, опускает плечи. Это «годами» буквально раздавливает его. — Прости… Хо, пожалуйста, прости. Не скажут они никому, мне просто нужен был совет. Я сам не могу, я ничерта не смыслю во всей этой романтике, а эти двое, ну ты же их знаешь… Хо, пожалуйста, я напуган, я в тупике, я не знаю, что мне делать и как себя вести теперь. Минхо остывает тоже, что ему вовсе не свойственно, но сейчас он выглядит, как огромный сторожевой пёс, который сам, в своих зубах несёт единственному хозяину поводок, пристёгнутый к строгому ошейнику. Подходит, очень осторожно обнимает. — Мне тоже пиздец, как хуёво, дружище. У тебя дружба на кону, а у меня — и дружба, и сердце моё дурацкое. Но… Он вздыхает тяжко-тяжко, так, что Джисон жмурится. — Ничего не делать тебе. Пусть всё будет, как раньше. Все эти шуточки, я буду лапать твою задницу и кричать на каждом углу, что она — моя любимая. И между нами ничего не изменилось, лады? Я как был твой друг, так и есть. Легко сказать, да трудно сделать. Но Джисон кивает, и от сердца хоть немного отлегает. Минхо опять принимает решение за них двоих, опять сам находит выход и опять спасает от душевных терзаний непутёвую свою зазнобу. Некоторое время всё и правда идёт, как раньше. Джисон даже умудряется выдохнуть и хоть немного расслабиться: они снова проводят дни в лёгких разговорах, а ночи в компьютерных играх, и оба притворяются достаточно хорошо, чтобы никто ничего не заподозрил, даже те двое, кто в курсе всех скорбных дел. Но счастье длится не долго, и через несколько недель, когда выдаётся особенно тяжелая неделя, полная выступлений и съемок, зато менеджмент щедро выделяет два выходных, Ли Минхо напивается в хлам. Буквально надирается, как портовый нищий, так, что едва стоит на ногах. — Благая Дева Мария, — испуганно выдыхает Феликс, глядя на это великолепие, и продолжает громче: — А что за праздник, и без меня? Нажрался в одиночестве? — С блядями, — едва ворочая языком выговаривает жертва алкогольных возлияний, спотыкаясь о диван в гостиной, и грустненько куксится. Чан тут же решает взять дело в свои руки, пока никто из менеджеров не застал эту прискорбную картину, берёт Минхо за шиворот и пытается оттащить в ванную. Но тот начинает сопротивляться с невиданной до этого силой, размахивая руками и ногами во все стороны. — Ты мой друг, Чан, но свали во имя всего святого, а то я тебе переебу, а потом мне будет ужасно стыдно. Руки от меня убрал, говорю! Мне нужно ещё выпить, какой, к чёрту, душ?! — Пить тебе точно хватит, болезный. Сейчас протрезвеешь, и стыдись, сколько влезет. — Да пошёл ты, Чан, в задницу. Иди своего Феликса тискай, я тут при чём?! Чан, конечно, не такой идиот, чтобы обращать внимание на слова вусмерть пьяного потомка Венома, поэтому он просто продолжает свой нелёгкий путь, пока Минхо по пути роняет все возможные предметы, а потом и вовсе вцепляется мёртвой хваткой в подвернувшегося под руку Сынмина, и принимается стонать: — Хуёво мне, понимаешь?! Мне выпить надо, ну не будь ты такой сволочью! — Давай-ка я, — Джисон, выползший на шум, моментально оценивает ситуацию, и подходит очень решительно. Берёт Минхо за щёки, встряхивает, потом отдирает его руки от перепуганного Сынмина и жестом предлагает тому свалить от греха подальше. — Ну и что это за концерт без заявок, дружок? — Ой, — говорит Минхо, только сейчас поняв, кто перед ним, и расплывается в идиотской улыбке. — Хани… Хани, я нажрался. В смысле, я пьяный. — Это я вижу, котик. — Мяу. — О, мяу — это безусловно. Пошли спать, нечего ребят пугать. Это никогда никому особо не было понятно, но крошечный Джисон имеет над бешеным Минхо какую-то власть, буквально мистическую. Что ни попросит, Минхо сделает, даже если придётся перебить кучу народу и вывернуться мехом вовнутрь. Минхо послушно падает на расстеленный на полу матрас на спину, раскидывает руки и долго смотрит в потолок, пока Джисон наливает ему воды и спокойно садится рядом. — Много выпил? — Ещё хочу. — В доме алкоголя нет, на той неделе ещё Ликс с Джини всё допили. — Сучки. — Что есть, то есть, — Джисон пожимает плечом. — Но что ж ты так, горемыка? Минхо слепо смотрит в потолок, а потом говорит, и голос его меняется до неузнаваемости: делается плавным и глубоким, как Марианская Впадина: — Ты такой красивый, Сони, это пиздец. Просто пиздец, я когда тебя вижу, мне выть охота. Джисон только хмыкает: с реакцией на прямые комплименты у него так себе, тем более, на подобные. — И ты сам всё знаешь: талия эта твоя, просто финиш, хоть стой, хоть падай. А когда ты надеваешь высокие белые носки, мне ужасно хочется кого-нибудь загрызть, просто, чтобы отвести душу. Тебя хочется к себе, поближе, так близко, чтобы ближе некуда. Под кожу к себе засунуть, в самое сердце, в самые лёгкие, чтобы дышать только тобой. Джисон вытягивает ноги и просто слушает, и это удивительно странно и удивительно завораживает, что Минхо относится к нему вот так. — Если бы я мог, я бы тебя сожрал. — Не надо, пожалуйста. — Хорошо, — Минхо соглашается легко, и продолжает тем же голосом, исповедуясь потолку: — Я готов всю жизнь тебя на руках носить, Сони. Если бы я только мог, я бы всю жизнь носил тебя на руках. И всё, что хочешь, сделал бы. Почему ты никогда не просишь сделать что-нибудь эдакое? Я же всё могу. И на этом месте Джисон грустно думает «разлюби меня, пожалуйста», но вслух только хмыкает. — Я, конечно, очень хотел быть в группе. Танцевать, петь — вот это вот всё. Но… Если бы не было тебя, Сони, детка, я бы хуй забил, когда меня выгнали. Я тогда стоял посреди улицы и с ужасом думал: как же я останусь без тебя?! Кто будет тебя защищать и оберегать? Как я смогу спать, весь день не видя твоего лица, не слушая твой голос? Кто будет заворачивать тебя в полотенце после душа? И вдруг вспыхивает буквально адским пламенем: — Учти, Хан Джисон, я вот этими руками разорву в кровавые ошмётки каждого, кто посмеет это сделать с тобой. Звучит так себе, откровенно паршиво, но у Джисона, так-то, мозги тоже набекрень, и ему неожиданно приятно и тепло от этих угроз. Настолько, что он гладит по руке, призванной всех порвать, от запястья к локтю. — Никто, кроме тебя, обещаю. — Точно? — Точно. Минхо, пьяный в крохотные лоскуты, сыто улыбается и медленно поворачивает голову, чтобы видеть Джисона: — А я тебя люблю. И знать можно что угодно, но к признанию Джисон оказывается не готов, и оно распинает его, буквально прибивает гвоздями к месту, и он всё смотрит, смотрит, а Минхо улыбается, как душевно больной. — Ты зря от меня отказываешься. — Ты очень пьяный, милый. — Не называй меня так, я же просил. — Прости, привычка. — Я ужасно пьяный, — Минхо даже икает, словно в подтверждение, — но это не значит, что я не отдаю себе отчёт. Трезвым я в жизни не решился бы тебе всё это сказать, зная, что ты мне указал на дверь. Всё это звучит просто ужасно, до нелепого несправедливо. В Джисоне поднимается волна какого-то нового, удивительного чувства, и он поддаётся этой волне, всё ещё не убрав руку с чужого плеча. — Хочешь уговор? — Хочу. — Тогда так. Если утром ты вспомнишь этот разговор, и решишься сказать всё это на трезвую, то я… я подумаю. Джисон жмурится, потому что Минхо улыбается так светло и счастливо, что крошка Феликс на его фоне — грозовая туча. — Обещаешь? — Обещаю, Хо. Только проспись сначала. Минхо улыбается так ещё несколько секунд, а потом просто закрывает глаза, строго сообщив, что он уже спит. И правда засыпает, пьяненько похрапывая, сворачивается в комок на привычной неудобной постели, а Джисон всё сидит и думает. Пытается представить, каково это — встречаться с Минхо? Целоваться, да и всё остальное. Скрывать эта псина точно ничего не будет, а значит, придётся держать его за руку при ребятах, обниматься и как-то выживать под одобрительными взглядами австралийцев. Какими будут остальные взгляды, ему решительно плевать, от чего-то. В конце концов усталость и алкогольные пары берут своё, и Джисон засыпает рядом, прижавшись к Минхо спина к спине. Просыпается он от очень непривычных, очень ласковых, очень нежных прикосновений к боку и бедру. Вроде и невинных, но таких недвусмысленных, что становится как-то не по себе. После он чувствует горячий-горячий выдох у себя за ухом, и бархатное «я люблю тебя так сильно, Джисони, детка, буквально с ума схожу, как же хочется тебя поцеловать». И ни ноточки страха в голосе, ни капельки сомнений. Надежда творит настоящие чудеса, и не только с людьми, но и с безумными цепными псинами. — И тебе доброе утро, Хо. — Я помню про уговор. Ты подумаешь? — Да, я же обещал. Только не торопи меня. И давай как-то постепенно. Ты сто тысяч лет мой лучший друг, мне нужно как-то привыкнуть воспринимать тебя иначе. Минхо ощущается горячим, надежным и безопасным, Джисон даже не думает шевелиться, хоть ухо и горит от его дыхания. — Давай так, — нежно-нежно просит Минхо, и осторожно берет за руку, переплетая пальцы, приподнимает их сцепленные ладони и убийственно нежно целует Джисону пальцы. — Самые красивые пальчики в мире… Господи, какой же ты красивый… Это всё безмерно странно и непривычно, но, чёрт возьми, подкупает. Весь день Минхо, как от него и ожидалось, наплевав на мнение окружающих, вьётся вокруг Джисона, и то руку поцелует, то волосы ему за ухо заправит, то кофе принесёт и отдаст с лёгким поклоном, а то и вовсе на руках перенесёт через лужу. Да, это немного слишком, но никто не обращает особого внимания, потому что, как сказал однажды Хёнджин — «Минсоны Минсонятся, значит, всё идёт своим чередом». Все эти ухаживания продолжаются и на другой день, и на следующий тоже, и Джисон чувствует, как его решимость остаться просто друзьями тает на глазах. И, когда Минхо опять ловит его в полотенце после душа, он не кутается, а закрывает глаза и приподнимает голову. Мол, целуй. Минхо не тупит, не теряется, а только гладит по щеке, разглядывая любимое лицо так близко, и целует хорошо-хорошо. Он действительно хорошо целуется, ровно так, как, оказывается, Джисону нужно: в меру напористо, в меру сладко, в меру влажно. И обнимает тоже хорошо-хорошо, так надежно, что можно вовсе не держаться на ногах, а довериться ему целиком и полностью. Ведь удержит, абсолютно точно удержит, не подставит, не подведёт. И всё равно целоваться с ним очень, очень странно. Странно выше всякого предела, но не противно, вот в чём вся штука, а очень даже приятно. Как они оказываются всё в той же комнате с матрасом на полу, Джисон не замечает, но понимает, что лежит на спине, и всё, что скрывает его наготу — край влажного полотенца, сбившегося между ног. — Подожди, — просит он, едва не задыхаясь, но за плечи держит крепко. — Чаги, подожди, я умоляю, не торопи меня с… этим. Минхо нехотя отрывается от любимых губ, и смотрит пьяно тёмными, как Чёрные Дыры глазами. — Прости, увлёкся. Не тороплю, конечно. Прости, ладно? И Джисон, сам не зная, почему, тянет руку и мягко треплет по макушке, словно Минхо и верно его огромный пёс. — Ничего, просто мне нужно время. Огромный пёс оказывается доволен этой маленькой и несколько высокомерной лаской. — Кстати, если что, ты можешь быть в активе. — Что? — Я про секс. Мне действительно всё равно, в какой позиции с тобой быть, Чаги, поэтому ты можешь быть в активе. Джисон краснеет, как пубертатный подросток, но невольно представляет себе эту картину, и краснеет ещё сильнее. — Спасибо за доверие, котик. — Ты же мне доверился. Вот и я тебе доверяю. Минхо настолько откровенно счастлив, что даже никого не задирает день за днём, и одинокие задницы всех шестерых оказываются совершенно не облапанными. Минхо словно на настоящих крыльях летает, и практически не сводит с Джисона влюблённого взгляда, ревностно не позволяя ему подолгу оставаться с кем-то наедине. Говорит: — Я ждал тебя столько лет, ты нужен мне весь, до капли. Вообще-то, это звучит не особо здорово, но они оба с мозгами набекрень, и эта игра в хозяина и буквально слугу нравится им обоим. По ночам Минхо обнимает так сильно, прижимая к себе, что Джисону приходится его осаживать и напоминать, что встречаться лучше с живым человеком, чем с трупом. По ночам Минхо ластится, но не переходит условно невинных границ, хотя Джисон прекрасно чувствует его возбуждение и желание. И это греет тоже. Ужасно привлекает. Заводит, но медленно и сладко, капля по капле. Перспектива секса с парнем в целом и с Минхо в частности перестаёт так сильно пугать, но Джисон не торопится, даёт себе время освоиться в новом своём положении, в новых своих мыслях. Одержимый им Минхо — это очень, очень хорошо. Но Минхо-друга всё равно ужасно не хватает. — У тебя уже был секс? Джисон хихикает в кулак, лёжа прямо на Минхо. — Я похож на девственника? — Ты похож на божество. Минхо абсолютно серьёзно это говорит, но Джисон всё равно хихикает, чтобы немного сбить градус накала между ними. — И я тебе уже рассказывал, Чаги, что у меня была девушка. И даже не одна. Думаешь, мы с ними макраме плели и крестиком вышивали? У Минхо в голове чёрт те что, его логику постичь невозможно, будь ты хоть трижды Хан Джисон, и ожидать от него можно всего, что угодно. Вот сейчас эта вовсе не новая новость приводит его в восторг: — Значит, ты знаешь, что и как делать. Разница с девушкой не большая, только побольше смазки, и всё… — Хо, ты уверен, что… — Я пиздец, как уверен, милый. Я никогда ни в чём так не был уверен. Но если ты не хочешь запариваться, я сам себя подготовлю. Джисон краснеет вспышкой, но, чуть подумав, решает, что справится сам. — И что, у тебя всё есть? — Уже давно, я тут припрятал… Припрятал он. Джисон садится на колени, с удивлением наблюдая, как Минхо тянется к вороху одежды у матраса и с ловкостью фокусника выуживает оттуда тюбик смазки и пачку презервативов. И улыбается, как святой. — Не бойся, — просит он, стягивая с себя футболку, — не бойся, детка, это совсем не сложно. И я действительно хочу так. И Джисон с удивлением понимает, что вовсе не против. О боже, он сейчас на полном серьёзе думает о том, что готов трахнуть своего лучшего друга, повёрнутого на нём, как фанатик на боге. Приходится даже помотать головой, чтобы отбросить здравые мысли и голос разума, вопящие о том, что делать этого не нужно ни в коем случае. Не нужно-то не нужно, но хочется, им обоим, и Минхо действительно выглядит дьявольски соблазнительно, лёжа на спине в тонких домашних штанах, не скрывающих его твердокаменный стояк. Джисону кажется откровенно странным желание, чтобы тебя трахнули, но сейчас ему не до рефлексии и прочих нудных мыслей, потому что он снимает свою худи, а потом стягивает со своего, — господи, помилуй! , — парня его блядские штаны, которые до того сейчас лишние, а потом наклоняется и целует жарко-жарко. Немного страшно от того, что кто-то доверяет тебе настолько. Минхо умница и молодец, он помогает справиться с крышкой на смазке, и выдавить щедрую порцию на пальцы помогает тоже, и без тени смущения разводит ноги, предоставляя полную свободу действий и полный обзор. Зрелище, признаться, завораживает. Наверное, стоило бы быть нежным, прижаться, чтобы быть ближе, бесконечно целовать в благодарность за такое доверие, но Джисон стоит на коленях, сжимая пальцами неожиданно хрупкие щиколотки Минхо, лежащие у него на плечах, и двигается как в последний раз. Наверное, их стоны слышны всем в доме. Наверное, утром будет мучительно стыдно. После неправдоподобно шикарного оргазма, одного на двоих, Минхо сгребает Джисона в охапку, счастливо улыбается, и, сказав несколько убийственно нежных фраз, засыпает. Джисон выжидает ещё с полчаса, чтобы быть уверенным, что Чаги и правда крепко спит, и осторожно выбирается из его объятий. Нужно перевести дух, собраться с мыслями, придумать, как от них отбиваться. Наскоро приняв душ, Джисон скребётся в комнату Хёнджина, сгорая со стыда. — Принцесса? Спишь? — Поспишь с вашими концертами, — зубоскалит Хёнджин, впрочем, беззлобно. — Чего такое? Тебя уже выставили за дверь? — Да ну тебя, дурочка, скажешь тоже. Я по делу. — Презервативов нет, сходи к Ликси. Джисон начинает злиться, потому что Хёнджин до того балаблол, что убить его иногда охота. — Иди ты в жопу со своими презервативами, мне уже не надо. Сигареты есть? Вообще-то, все старательно делают вид, что не знают о вредной привычке Хёнджина, и тот сам не светится, старается курить электронки и только когда никто не видит. Но так же каждый знает, что в заначке у него всегда найдётся несколько крепких сигарет с ментолом и зажигалка. — Ого, — говорит Хёнджин и даже встаёт, — хреновые твои дела, друг? — Хреновей некуда, — честно отвечает Джисон и нервно покусывает кожу на большом пальце. — Если не выкурю штуки три подряд — свихнусь. Хёнджин участливо хмурится, но вопросов больше не задает, только долго роется на одной из своих полок, пока не выуживает потрёпанную пачку. — Там зажигалка внутри. И кури лучше на крыше, туда менеджеры не ходят. И накинь что-нибудь, во-первых, там ветер, а во-вторых, у тебя засосы на груди. Джисон берёт пачку и долго смотрит на расцветающие на груди пятна. Что-то ему становится совсем нехорошо. На крыше, где и правда сильный ветер, осознание совершённой ошибки накрывает его тяжёлой волной, в которой не продохнуть. Джисон неумело курит, всё более всерьёз задумываясь о том, что шагов пять-шесть по прямой в буквальном смысле решат все его проблемы, и Минхо в глаза смотреть не придётся. Делается по-настоящему страшно, потому что простое и неумолимое в своей очевидности осознание предстаёт перед ним в полный рост: да, это было классно, но это было ошибкой. Дикой, непоправимой, ужасной ошибкой, слабостью, дуростью. Как можно было так легко и беспечно повестись на банальные, в сущности ухаживания и позволить себе забыть о том, что Минхо, мать его четырежды за ногу, — его лучший д р у г. Д р у г и ничего больше. Только сейчас свалившееся чувство ответственности за его слабоумное сердце, за их будущее, за карьеру всей группы сваливается на голову с такой мощью, что Джисон, под его тяжестью, грузно оседает на пол, прикуривает новую сигарету и плаксиво шмыгает носом. — Я, — ничуть не смущаясь, говорит Минхо утром, когда обнимает Джисона со спины, — рассчитывал обнаружить тебя в твоей постели. — Прости, Чаги, я немного… Джисон так и не успел подготовиться к этому разговору, но Минхо, кажется, всё понимает сам. Мрачнеет в одно мгновение, отпускает. Просто размыкает руки и отшатывается, как от чумного. — Ты курил? — Да, ночью ходил. Извини, пожалуйста. Минхо молчит долго, вовсе не обращая внимания на то, что в кухню входит кто-то ещё, что-то говорит. Сейчас он смотрит только на Джисона, только на Джисона, словно понимая, что так близко видит его в последний раз. — Ты… считаешь, что это было ошибкой? — спрашивает он, не видя ничего вокруг. И Джисон, болезненно кривясь, кивает. Вообще-то, Минхо по-настоящему сильный, очень сильный человек, и, конечно, никакая он не псина, он просто парень двадцати с лишним лет, который имел несчастье разгромно влюбиться в своего лучшего друга, а такие истории заканчиваются хорошо только в книжках и кино. Минхо очень сильный, он мог бы пережить мор и чуму, он справился бы в ледниках без экипировки, он бы выжил в заснеженном лесу или в жерле извергающегося вулкана, но. Но с одним простым коротким, даже не сказанным вслух «нет» бороться он не в состоянии. — Ты… уверен? И Джисон снова кивает. Вообще-то, Джисон храбрый, очень храбрый, когда дело касается его любимых людей, он хоть в пасть к дракону полезет, но сейчас его распинает ледяной ужас, потому что Ли Минхо смотрит на него и глаза его полны слёз. — Хорошо, — говорит самый сильный на свете человек, и коротко улыбается. — Я понял. Ничего, правда, всё в порядке. Друзья? — Друзья, — кажется, выдыхает Джисон, уже в спину, сгорбленную под тяжестью невыносимого, разгромного, неподъёмного предательства. — Друзья… Никакие они больше не друзья, с того самого момента, как Минхо решился признаться в одном из коридоров концертного зала, никакие они не друзья. Только и не любовники. Они теперь чужие, совсем чужие, и каждый на свой лад разбит настолько, что осколки не поддаются ремонту. Что чувствует Минхо, Джисон не знает, ведь тот буквально изо всех сил не попадается на глаза, пропадая в тренировочных залах, вокальных классах, качалке или просто где-то вне дома, день за днём. На все расспросы Чан отвечает только туманное «он справится, наверное, просто ему нужно время, чтобы зажить», и это «наверное» пугает Джисона до мурашек. Больше Чан не говорит ничего, не отвечает ни на один судорожный вопрос, и, наверное, это честно. Остаётся надеяться, что Минхо ему хотя бы жалуется. Работает Минхо просто блестяще — не подкопаешься. И поёт, и танцует, и ребят тискает, и даже с Джисоном шутливо заигрывает на сцене, да только взгляд у него стеклянный и пустой. Мёртвый. Джисон больше всего на свете хочет с ним поговорить, узнать, как он, попытаться вымолить прощения за свою слабость и глупость, за свою нелюбовь, но Минхо прячется от него, как ниндзя в густом лесу. Тогда Джисон тихо молится: — Ликси, детка, пожалуйста, утёночек, всем святым молю, поговори с ним. Поддержи его, пожалуйста, помоги ему, умоляю. Но Феликс грустно мотает головой: — Он не говорит о тебе, никогда. Если честно, он сказал, что у него в группе шестеро близких людей, Сони. Он, кажется, тебя из жизни вычеркнул. И это больно, очень больно, но заслуженно, и эта мысль помогает держаться наплаву, хоть как-то. И остаётся только бесконечно гонять в голове одни и те же мысли: если бы я мог отмотать время назад, я ни за что не позволил бы ему признаться. Если бы, если бы, если бы. Из этих чёртовых «если бы» теперь буквально состоит вся жизнь, и так хочется пожаловаться крошечке Ликси, который понимает всё на свете, но из горла не лезут слова, и он только таскает у Хёнджина сигареты и всё больше молчит. Матрас, кажется, всё ещё пахнет Минхо, и этот запах разъедает, как растворитель, от него не избавиться, сколько ни стирай бельё. Потому что не бельё и не одежда пахнут Минхо, — им пахнет сам воздух, и с этим ничего не сделать. Постепенно «если бы я мог отмотать время назад, я бы не дал ему признаться» сменяется на «я бы родился тем, кто его полюбит», потому что Минхо, как никто другой, заслуживает любви и быть счастливым. Без Минхо ужасно пусто, ни Феликс, ни Хёнджин, ни Чан, ни Чанбин не могут его заменить. Ни музыка, ни танцы, ни многочасовой долгий сон — ничто не может его заменить. Возвращаются панические атаки, бороться с которыми не только очень сложно, но и не хочется. Ни с того ни с сего начинает душить дикий ужас, стены начинают давить, кажется, что потолок вот-вот рухнет, а Минхо вот-вот исчезнет навсегда. Но никто не приходит помогать, потому что Джисон всё больше один. Раньше не раз бывало так, что Минхо словно чувствовал, что Джисону нужна помощь, и приходил ровно в тот момент, когда был нужен. Теперь не приходит. Интересно — чувствует, как нужен? Наверное, нет, и это хуже всего, потому что Минхо уверен, что Джисону плевать, а это неправда, неправда, неправда! Как-то раз Джисон всё же зовёт к себе Феликса, просит «поговори со мной, мне нужно выговориться, я могу погибнуть», а потом несколько часов молчит и только ревёт без единого всхлипа, глядя в одну точку на стене. Феликс всё равно остаётся рядом, этот малыш удивительно умеет быть рядом, когда это очень нужно, и раньше помогало, а теперь нет. В другой раз Джисон молча приходит в комнату к Чану, забирается в кровать между ним и Феликсом, и опять тихонечко ревёт. И осторожно говорит: — Мне без него никак. Я без него совсем один. — И он без тебя совсем один, — ласково говорит Феликс и гладит по голове, как малыша. — Что ж вы наделали, дураки какие. Ну любите же друг друга, а выходит всё только больно. Эти слова в Джисоне что-то кардинально меняют. Переворачивают с ног на голову, выворачивают наизнанку, и мир обретает какой-то новый смысл. — Я, — говорит Джисон сопливым голосом, — на всё готов. И целоваться с ним, и трахаться хоть пять раз в день, — мне всё равно, как, но мы должны быть вместе. Я просто больше так не могу. — Так ты, — говорит Чан и грустно улыбается, — ему это скажи, а то как он узнает? Зная Минхо достаточно хорошо, Чан не питает иллюзий. Джисон решает поговорить с, — даже звучит ужасно, — бывшим на следующий же день, после тренировки, но в общем коридоре слышит, как кто-то из девчонок говорит подружке «я слышала, она вчера переспала с Минхо-сонбеннимом», и это разбивает его. Не потому, что с кем-то переспал, хотя и поэтому тоже, а потому что с девушкой. Минхо девушки не интересны, Джисон знает это так же твёрдо, как собственное имя. А значит, делает на зло. И это действительно злит, очень сильно. Разговора не получается, а Джисона буквально заваливает слухами и пересудами, не верить которым нет ни единой причины, если посмотреть, как выглядит и как ведёт себя сам Минхо. С тем переспал, и с этой, и с вот этой и с вот этим, и с тем тоже, и с той вот тоже, кажется, второй раз. Минхо ведёт себя, как распоследняя проблядь, словно он не цепной пёс Хан Джисона, а целый Квон Джиён, вертящий на хую всё, что шевелится. Джисон даже пробует поговорить, очень просит уделить немного внимания, но Ли Минхо, всё с тем же мёртвым, стеклянным взглядом пустых, как Чёрные Дыры глаз, спрашивает «О чём нам разговаривать? Хочешь разбить мне сердце ещё раз? Иди ты нахрен, Хан Джисон. Иди ты нахрен», и уходит, не дав даже ответить. Наверное, это справедливо, и за такой ужасный поступок следует наказывать, но не ценой же своей репутации! Око за око. Сердце за сердце. Минхо никогда не был тем, кто подставит вторую щёку. И всё это можно было бы пережить, просто послать туда же в ответ, но в сердце Хан Джисона, пока ещё кое-как остающемся относительно целым, происходят невообразимые метаморфозы. Потому что он не «готов» целоваться, трахаться и всё остальное прочее. Он искренне, всей душой, и, что самое поганое — телом этого хочет. И Минхо хочет того же. Не мог он вот так взять и разлюбить, не такой он человек. Не такой он Веном. Минхо трахает всё, что шевелится, не задумываясь о чувствах других, не слушает даже Бан Чана, который пытается его вразумить, и выглядит всё это настолько паршиво, что Джисона начинает постоянно трясти. — Либо ты поговоришь со мной сейчас же, Ли Минхо, либо… — Либо что, Джисони? Что ты мне сделаешь? Больнее, чем сделал, уже не выйдет, сорян. Так что пиздуй-ка ты, куда шёл, любовь моя, и не мешай мне пытаться всё это как-то пережить. Да, звучит грубо и отвратительно, но Джисон слышит главное, и его разбирает такой злостью, что он хватает уже вознамерившегося уйти Минхо за руку, дёргает к себе и прописывает с кулака в грудину. Да, он всё ещё помнит, что в лицо, которым они все торгуют, бить нельзя. Минхо охает, но остаётся стоять на ногах, а когда поднимает голову, стеклянные его чёрные глаза невесело смеются: — Решил и физически разбить? — Да послушай же ты меня, придурок! Я хочу сказать тебе что-то важное, блять, ты можешь просто меня выслушать?! — Могу, — Минхо трёт грудь, распрямляет спину и вдруг до отвратительного пошло подмигивает: — Но не хочу. И всё-таки уходит. Ну что за детский сад! Честное слово, вот как с ним поговорить, если он вот так ершится, а по ночам уже давно не приходит домой, прячась по чужим постелям?! Чтобы хоть как-то унять злость, Джисон идёт в качалку, и застревает там на несколько часов, вовсе не чувствуя усталости. Потом долго-долго лежит на полу, тяжело дыша и глотая слёзы. Да, он заслужил наказания, но ведь всегда дают второй шанс. Один блядский шанс, один разговор! Задерживается за полночь. Голова начинает болеть, а когда он встаёт, чтобы налить себе стакан воды из кулера, накрывает очередной паничкой. Так резко и сильно, что дух вышибает из лёгких. — Всё хорошо, — сам себе слабо говорит Джисон, и обнимает себя за колени, сев там, где стоял. — Вот стены, их четыре, они тёмно-красные. Вот потолок… считай лампы, придурок, считай! Одна, две, три, четыре… Всё в порядке, дыши ровненько, сейчас пройдёт… Уговоры помогают слабо, ладони мокнут и ужасно кружится голова, в ушах словно пробки. Шесть ламп, семь, восемь… вдох-задержать-выдох-задержать-вдох-задержать… Из пелены ужаса, паники и тревоги, душащих, как удавка, его выдёргивает звучащий за дверью голос Минхо и женский смех. Паника проходит в одно мгновение, словно и не было этой атаки, Джисон подрывается на слабые ноги и вылетает в коридор. В одном из тёмных закутков уже пустого здания он обнаруживает двоих: девочка, кажется из трейни, и Минхо, прижимающий её к стене и трогающий её под юбкой. Злые, обиженные слёзы наворачиваются на глаза. Джисон прокашливается, девочка ойкает и пугается, но Джисон и не думает быть лапушкой и хорошим оппой: он подходит к парочке и просто говорит девчонке «брысь отсюда». Конечно, та смывается со скоростью света, а Минхо явно собирается язвить, да только Джисону всё это надоело хуже всего на свете. Хватит. Они поговорят, и это произойдёт здесь и сейчас. Только вместо уговоров он вдруг хватает Минхо за волосы на затылке, сжимает и наклоняет его лицо к себе. — Хватит вести себя, как последняя блядь, милый. — Джисон, больно. — О, мне тоже больно. Но я больше не желаю знать, что ты опустился вот до этого всего. — Отвали, а… Джисон на это только сильнее сжимает его волосы в кулаке и говорит то, что уже давно хотел сказать: — Вот так ты меня любишь, да? То есть, твоя любовь стоит так дёшево? И что, я правильно сделал, что не повёлся? Минхо, кажется, этим искренне шокирован, он смотрит на Джисона, и взгляд его делается чернее чёрного, но живым и горячим: — А тебе какое дело до моих чувств вдруг стало? Какая тебе разница, с кем я… — Ты — мой. Минхо, конечно, выдыхает смешок, но не вырывается, и даже глаза прикрывает так, словно ему хорошо. Мозги у него, конечно, набекрень. — С чего бы? — Ещё раз повторяю: ты — мой. Не их, не чей-то ещё, даже не свой, Чаги, милый. Ты — мой. И ты сам так решил, не так ли? У Джисона, конечно, мозги набекрень. И Минхо вдруг закрывает глаза и выдыхает сакраментальное: — Да. Джисон согласно кивает, но всё ещё с силой сжимает пальцы на тёплых волосах. — Ты уже достаточно меня наказал? — Да, Сони, да. — И теперь, счастье моё, ты готов меня выслушать? И в третий раз Минхо выдыхает «да». Тогда Джисон отпускает его волосы, обнимает за плечи сильно-сильно и целует в губы. И поцелуй этот вовсе не такой, как те, что были до этого: не смущённый, не полный сомнений, не неловкий. Живой, сочный, искренний и горячий поцелуй, как целует только тот, кто ужасно зол, страшно истосковался, безумно сожалеет и бесконечно любит. — Детка… Боже, и кто бы поверил, что нет в мире слова нежнее и трогательней, чем это пронзительное ласковое «детка»!.. — Прости меня, — Джисон просит абсолютно искренне, и, кажется, ревёт опять, — прости, я ужасно виноват. Я без тебя совсем не могу, Чаги, у меня панички чуть ли не каждый день, я без тебя совсем один, я хочу целоваться, и сексом заниматься хочу, и за руку держать при всех, и чтобы ты был только мой, совсем мой, весь и насовсем. — Боже, что с тобой случилось? И Джисон даже знает ответ. — Мы всё же поторопились с тем, чтобы переспать. Я ужасно испугался. И Минхо вдруг выдыхает так, словно только что избежал ужасной смерти, от которой был на волоске. — Изменишь мне ещё раз — убью. Обоих, понял? — Да, детка, понял. Не изменю. И Ли Минхо — бешеный цепной пёс с нежнейшим тёплым сердцем, — сам вкладывает в руки любимого человека короткий поводок, пристёгнутый к строгому ошейнику на его шее. Потому что любит. Потому что, наконец, любим. OWARI